Глава 1Обычные братья

Поздним вечером раннего лета дождь уже давал о себе знать. Капли, поначалу робко барабанившие по стеклу террасы, постепенно превращались в ожесточенный ливень. Доджин, не отрываясь, смотрел сквозь непроглядно тёмное окно. Мельком взглянув на часы, он принялся выстукивать пальцами по колену, словно отмеряя неумолимо утекающее время. Ритм этот казался даже слегка игривым, но пугающе точно совпадал с движением секундной стрелки.

— Хён, ты не уходишь? Тебе ведь спать пора, — Гону, одетый в серые тренировочные штаны и белую футболку, всё ещё сохранивший мальчишескую угловатость, обратился к Доджину, глядя на него с перил огромного особняка.

"Надо же, обычно и слова не вытянешь, а тут вдруг забеспокоился о моем сне", — скрытый смысл этого неожиданного вопроса был очевиден, и Доджин невольно усмехнулся. "Да уж, он явно нервничает... И, кажется, я догадываюсь, почему".

Он ждал кого-то, кто всё никак не приходил. Отсутствие человека, который в это время уже должен был быть здесь, явно заставляло Ча Гону нервничать.

Доджин, все это время смотревший в окно, медленно повернул голову и взглянул на Гону снизу вверх.

— Тебе завтра не на учёбу?

Гону закусил губу. Нервозность нарастала. Часы, будто издеваясь, только что пробили полночь. Казалось, этой ночью непременно должно что-то случиться. Так бывало всегда, когда Доджин приезжал в этот дом. Напряжение становилось таким сильным, что трудно было дышать. "Ему ведь это тоже не доставляет удовольствия, так какого черта он постоянно тащится в дом, где живут его сводные братья? Не понимаю я его. Не похоже, чтобы он действительно о нас беспокоился", — думал Гону.

Нахмурившись, Гону крепче сжал мобильный телефон. В тот самый момент, когда он уже готов был выпалить Доджину какую-нибудь дерзость, послышался звук открывающейся входной двери, а затем с грохотом распахнулась и внутренняя дверь.

Появился Шиу. Будучи очевидно нетрезвым, он с трудом держался на ногах и был совершенно мокрым, словно попал под ливень.

Увидев Шиу, пьяного, без зонта и вернувшегося так поздно, Гону едва слышно выругался: "Ча Шиу, твою мать… Ну что за фокусы". Но слова расходились с делом: он уже стремительно сбегал по лестнице. Казалось, ещё мгновение — и красивое лицо его брата грубо встретится с мраморным полом.

— Ча Гону, наверх.

Доджин поднялся с места и приказным тоном обратился к Гону. В его голосе звучала такая непререкаемая властность, что Гону замер на полпути. "Я что, идиот, так просто взять и уйти, потому что он сказал? Мне просто сбежать, как ребенку?" — на короткий миг Гону засомневался. И решился. Тот, кто сейчас у него в приоритете, — это не сводный брат Ча Доджин, а родной брат — Ча Шиу.

У них с братом не было ничего. Они жили, исполняя роли сводных братьев Ча Доджина, так что Гону отдавал себе отчёт: и в прошлом, и в будущем им суждено вести лишь иллюзорное существование, лишённое содержания. Это была неизменная истина. И в этой пустой жизни, где ничего нельзя было назвать своим, Ча Шиу был его единственным сокровищем. Поэтому он не мог отвернуться от брата.

Увидев, что Шиу вот-вот упадёт, Гону бросился вниз по лестнице, но Доджин опередил его. Резко шагнув вперёд, он грубо схватил Шиу за предплечье. В этом жесте не было и намека на заботу о человеке, едва стоящем на ногах.

— Больно… Пусти…те.

Шиу поморщился и дёрнул плечом — рука, стиснутая Доджином, болела.

— Ча Гону, ты не слышал, что я сказал? Иди наверх.

Игнорируя его слова, Гону спустился и потянул Шиу за другую руку, свободную от хватки Доджина. Тело брата было холодным. "Опять простудится… Лицом он похож на меня, но такой слабый и хрупкий, мой брат Ча Шиу. Мать говорила, что когда она носила его, старшая жена отца — та, что родила Доджина, хозяйка этого дома — всячески унижала её, и от этих переживаний брат родился таким слабым, нежным, хрупким, будто вот-вот сломается. Поэтому я должен его защищать. 

Ты мой родной брат. Значит, я за тебя в ответе. Я, а не Ча Доджин".

— Я позабочусь о нём. А ты, хён, поезжай в главный дом.

В ответ на эти дерзкие слова Гону Доджин медленно достал из кармана телефон и набрал номер. Вскоре на звонок ответили, и Доджин, улыбаясь, сказал:

— Да, мама. Я сегодня переночую в малом доме. Не беспокойтесь и ложитесь спать.

Закончив разговор и не сводя глаз с Гону, Доджин изобразил совершенно не идущую ему улыбку. Старший брат был больше всех похож на отца. Законный наследник этого дома. Хозяин семьи, обладающий неоспоримой властью. Возглавив компанию вслед за отцом, он смотрел на Шиу и Гону с недосягаемой высоты и время от времени, когда ему вздумается, являлся в этот дом, чтобы перевернуть всё вверх дном, внести сумятицу и, казалось, находил в этом удовольствие.

— Гону, я спросил, ты завтра на учёбу не идёшь? Или тебе больше не хочется туда ходить?

Гону ещё крепче стиснул руку брата. Но Шиу, стоявший между ними, вывернул запястье из хватки Гону и тихо сказал:

— Иди наверх.

— Эй!

Шиу с трудом покачал головой. Доджин, схватив его за плечо, почти потащил за собой. За Шиу тянулся мокрый след от капель дождя. Гону стиснул зубы и посмотрел на холодные капли, оставшиеся на его руке. Каждый раз одно и то же. Ча Шиу — его брат. Но Ча Доджин, будучи посторонним, каждый раз вот так его отнимает. Эта ненормальная одержимость Ча Доджина, направленная исключительно на Ча Шиу, была чем-то, что он наблюдал и ощущал с самого детства. Это нельзя было назвать просто вниманием и любовью к младшему брату, потому что к нему самому, ещё более младшему, Доджин относился предельно холодно и жестоко.

— Псих грёбаный…

Гону не пошёл в свою комнату, а сел на лестнице. Он тупо смотрел как капли дождя, оставленные Шиу, похожие на слезы, собирались в небольшую лужицу, а потом уткнулся лицом в колени. Он думал, что, став взрослым, сможет изменить ситуацию. Вырваться из-под его тени, уехать с братом куда угодно, туда, где нет Доджина, и быть счастливым. Или, по крайней мере, он думал, что сможет сделать что-то хотя бы в этой ситуации, когда у него так беспомощно отнимают Ча Шиу на его же глазах. Ему показалось, что из-за двери комнаты доносится голос Ча Шиу.

Доджин грубо втащил сводного брата в кабинет и швырнул на пол. Шиу, весь мокрый, с глухим шлепком рухнул на мраморный пол и коротко простонал. Он не мог не понимать, что Доджин в ярости. Так было всегда. С самого детства Доджин не выносил, когда Ча Шиу выходил из-под его контроля. И сам Шиу знал это лучше кого бы то ни было.

Доджин сел на диван, закинув ногу на ногу, и посмотрел на Шиу сверху вниз. Несогласованный выход из дома, несогласованное распитие алкоголя. И несогласованный внешний вид.

Ча Шиу и Ча Гону, сыновья любовницы, в корне отличались от него, внешних сходств у них не наблюдалось. Когда-то Доджин не выносил своих сводных братьев, похожих на ту довольно красивую женщину.

— Ча Шиу, который час?

Шиу совершенно не мог разобраться в собственных чувствах. Почему он так бунтует, так идет наперекор? Всю жизнь он прожил под его покровительством, в спокойствии и достатке. Благодаря его милости его поздно внесли в семейный реестр, и он смог избавиться от статуса незаконнорожденного, но в последнее время Ча Шиу стал другим. С тех пор как Ча Гону поступил в университет, порог которого он сам никогда не переступал, с тех пор как Ча Доджин, который, казалось, всегда будет один, обручился. Ему казалось, что только он один, ничего не достигший, запертый в мире, созданном Ча Доджином, топчется на месте.

Задавая вопрос, он медленно оглядывал Шиу. Тот слегка дрожал, видимо, от холода. Рубашка прилипла к телу, предательски просвечивая кожу. Это не нравилось Доджину. Это хрупкое тело, источающее опасную ауру, это бледное лицо, идеально гармонирующее с дождливой ночью, эти влажные трепещущие ресницы, эта маленькая родинка под уголком глаза, похожая на драгоценный камень. Вот поэтому, поэтому Ча Шиу нельзя было выпускать наружу. Его следовало спрятать в самом потаённом уголке, подальше от чужих глаз, чтобы наслаждаться им в одиночку, смаковать… и не только.

— Старший брат задал тебе вопрос. Не ответишь?

Шиу тихо поднял голову и посмотрел на часы, висевшие за спиной Доджина. Полночь миновала, приближался рассвет. Время, когда человеческая душа наиболее беззащитна. Взгляд, скользнувший по часам, остановился на Доджине. Он и сегодня был безупречно идеален.

— Почему вы здесь?

Шиу никак не мог разобраться в собственных чувствах. В чём причина его мятежа? Почему он так упрямо идёт наперекор Доджину? Всю жизнь он прожил под его покровительством, в спокойствии и достатке. Благодаря его милости Шиу с опозданием внесли в семейный реестр, чтобы он смог избавиться от статуса незаконнорождённого. Но недавно в душе Ча Шиу что-то надломилось. С тех пор, как Ча Гону поступил в университет, порог которого он сам никогда не переступал, с тех пор, как Ча Доджин, который, думалось, всегда будет холост, обручился. Шиу казалось, что только он один, ничего не достигший, запертый в мире, где всем заправляет Ча Доджин, топчется на месте.

— Я что, не имею права прийти в дом, где живут мои младшие братья?

— Поезжайте в главный дом.

Слова, слетавшие с покрасневших губ, казалось, были утыканы шипами. На холодный ответ Шиу Доджин усмехнулся.

Не будет преувеличением сказать, что он вырастил его собственноручно. С того самого дня, как Ча Доджин впервые встретил Ча Шиу, он контролировал всё: что тот ест, что носит, на что смотрит и даже о чём думает, — методично формируя его по своему замыслу.

"И ты не должен так со мной разговаривать".

— Шиу, ты злишься?

— Я тоже хочу ходить на учёбу.

Доджин достал сигарету и закурил. Не отвечая, он выпустил длинную струйку дыма. Причина, по которой он разрешил это Ча Гону, но не разрешил Ча Шиу, была проста. Он не хотел выставлять напоказ и делить с миром снаружи свою прекрасную, уникальную коллекционную вещь. Доджин снова глубоко затянулся. Сквозь дым смутно виднелся дрожащий, мокрый Шиу. Было видно, как шевелятся его губы, желая что-то сказать. Доджин стиснул зубами фильтр сигареты и нахмурился.

— Если хочешь чему-то научиться, я могу пригласить профессора на дом.

— Такой вариант мне не подходит. Лучше я уеду учиться за границу.

— Наш Шиу…

— Просто отстаньте от нас, пожалуйста, ай! — резко приблизившись, Доджин схватил Шиу за мокрые волосы и запрокинул его голову. Его драгоценность, которую он так тщательно скрывал, пытается вырваться. Вопреки его воле. Ослабить хватку или затянуть так, чтобы и дышать не мог?.. Доджин одной рукой всё ещё держал Шиу за волосы, а другой поднес сигарету ко рту. Глубоко затянулся. Словно вдыхая Ча Шиу, стоящего перед ним.

— Шиу, я же говорил. Нашему Шиу нельзя.

— Пусти. И Ча Гону, и ты — вы же живёте, как хотите! Поступаете в университет, ходите куда хотите!

"...Обручаетесь, с кем хотите", — слова, которые он не успел договорить, вертелись на языке.

Он думал, что Доджин всегда будет рядом. Что никогда не уйдёт, что так и будет душить своей опекой, что уделом старшего брата станет вечное беспокойство, как бы он, Шиу, не сломался, как бы не сбежал. Он думал, что и Ча Доджин, и Ча Гону всегда будут рядом с ним, но это оказалось заблуждением. И теперь он отказывался прозябать в одиночестве посреди пустых стен, где не было ни души.

— Поэтому я тоже буду жить как хочу.

— Видимо, по-хорошему ты не понимаешь, наш Шиу, — Доджин рукой, в которой держал сигарету, провёл по ресницам Шиу и коснулся красивой родинки под уголком глаза. Глаза Шиу покраснели. Было неясно, от нежного ли прикосновения Доджина или от едкого и горького сигаретного дыма.
— Задницу подними и держи ровно.

Послышался голос Доджина. Шиу, лежавший ничком на столе и сносивший жестокую порку, не знал, что делать с постоянно обмякающим телом. Он понимал, что этим всё кончится, но нежная кожа никак не могла привыкнуть к боли.

Доджин не щадил брата, продолжая экзекуцию. Он бил Шиу по ягодицам инструментом, созданным специально для этих наказаний. От ударов по мокрой одежде раздавались глухие, болезненные на слух шлепки — "чпок, чпок", — вторившие шуму дождя за окном.

— Будешь упрямиться?

От продолжающейся порки идеально уложенные волосы Доджина слегка растрепались.

"Упрямец. Ча Шиу — упрямец. Такова его натура.Стоит немного ослабить хватку, как он тут же становится опасным. Это правда, что в последнее время я был занят переговорами о договорном браке и помолвкой, и не уделял ему внимания. Если оставить его без внимания, этот опасный Ча Шиу начинает накапливать яд и сбиваться с пути, поэтому время от времени нужно „подкручивать гайки“, уделять ему внимание. Так было с самого детства". Доджин считал, что за годы, проведенные в наблюдении за взрослением Ча Шиу, он выработал самый подходящий метод воспитания.

— Ах!..

От сильного удара Шиу окончательно обмяк. Доджин на мгновение прекратил порку и перевел сбившееся дыхание. Тем же инструментом, которым только что жестоко бил, он легонько провел по бедру Шиу и нежно сказал:

— Ноги вместе.

Шиу не реагировал на его слова. Инструмент, опасно скользивший по бедру вместо руки Доджина, прошелся по разгоряченным от порки ягодицам, затем по пояснице и, ткнувшись Шиу под подбородок, заставил его поднять голову.

— Скажи, почему ты сегодня так себя вел?

— …Просто так.

— Тебе двадцать четыре, а ты все ещё как ребенок. Вот потому я и не могу тебя отпустить.

"Как можно отпустить того, кто даже не понимает, почему сходит с ума?" — Доджин со вздохом усмехнулся. Затем поднял голову и закрыл глаза. "Ни за что не отпущу. Ча Шиу должен оставаться в той надежной клетке, что я для него построил. До тех пор, пока он не осознает, что хозяин его жизни — не Ча Шиу, а Ча Доджин. А до тех пор это всего лишь период бунтарства незрелого Шиу".

Доджин отшвырнул инструмент, которым подпирал подбородок Шиу, и начал нежно гладить его по голове. Мягкие, мокрые от воды волосы. Ощущение было приятным. "Вещь, в которой нет и не было ни единого изъяна,  с первого до последнего взгляда".

— Я приглашу к тебе того же профессора, у которого учится Гону.

— Почему, почему мне нельзя??

Этот вопрос Шиу задавал с детства. Говорить толком не умел, а уже спрашивал. "Братик, а почему мне нельзя? Почему Шиу нельзя жить с мамой? Почему я живу с твоей семьёй? И почему всё… В садик — только когда ты скажешь. В школу — только по твоему расписанию. И гулять — только с теми, кого ты выбрал. Почему всегда только так?"

— Шиу может делать только то, что разрешит брат, — ответ каждый раз был одинаков. Как заезженная пластинка.

Жизнь Ча Шиу была целиком подчинена воле Ча Доджина. Он был лишен права на собственные желания. Время от времени он бунтовал, капризничал, получал наказание, а после снова покорно принимал то, что позволял Ча Доджин, ни больше ни меньше. Рано или поздно его вновь охватывало острое осознание своего плена и он, словно сумасшедший, начинал биться о решётку невидимой клетки. Безумие, отчаяние, попытки вырваться. Этот изнурительный паттерн превратился в его рутину. Его разобрал смех.

— Да, вот так, смейся, — сказал Доджин, глядя на Шиу, который хохотал как помешанный. Глядя на него, Шиу почувствовал страшную усталость. Он думал, что раз уж у них один отец, он сможет хоть немного понять Доджина. Смешно.

— …Я был неправ.

Доджин поднял руку и посмотрел на время. Больше двух ночи. "Чтобы из этих красивых уст вырвалось признание вины, потребовалось чуть больше двух часов. Лучше, чем в прошлый раз", — подумал он.

Доджин нежно взял Шиу за плечи и помог сесть. Когда израненные ягодицы коснулись стола, Шиу едва не закричал, но сдержался, закусив губу. Доджину нравилось, что этот упрямец терпит. Он осторожно откинул с лица Шиу полувлажные мягкие волосы. Жест был совершенно другой, нежели во время безжалостной порки.

— В чем ты был неправ, наш Шиу?

— Во всем, на что не получил разрешения.

— Вот так. Если чего-то хочешь, попроси брата как следует. "Не сходи с ума и не буйствуй, а скажи своим красивым ротиком, чего хочешь. Не капризничай. Тебе ведь изначально ни учеба, ни друзья не интересны. Ты всё ещё ошибочно полагаешь, что твоё настроение испортилось из-за того, что ты не можешь жить так же свободно, как Ча Гону…"

Звук открывающейся двери, всё это время бывшей плотно закрытой, заставил Гону резко оторвать лицо от коленей. В мутном взгляде показался Шиу, ковыляющий на выход.

— Блядь…

Гону вскочил и поддержал брата. Его тело было мокрым и горячим. Искусанные в кровь губы, которые он сжимал, чтобы не закричать, вызывали печаль. "Этот ублюдок, Ча Доджин каждый раз устраивает Ча Шиу такую экзекуцию, что на него смотреть больно. Сукин сын".

Гону обернулся. За его спиной стоял старший брат, с чуть растрепанными волосами. Гону заскрежетал зубами. В налитых кровью глазах отразилась ухмылка Доджина. Внутри у него всё сжималось от напряжения, а того, казалось, ситуация лишь забавляла.

Доджин подошёл и, потрепав Гону по голове, сказал:

— Младшенький, отведешь Шиу наверх?

"Младшенький… Так Ча Доджин называл его, когда был в хорошем настроении. Этим прозвищем он унижал, обращаясь как с ребенком. Значит, Ча Шиу опять признал, что был неправ. Признал то, что хотел услышать Ча Доджин. Вот почему он в таком хорошем настроении".

Гону, ничего не ответив, обхватил Шиу за талию и повёл прочь. Ему хотелось как можно скорее разлучить их. Своего брата и Ча Доджина.

— Ах…

— Не напрягайся, просто обопрись.

Гону крепче сжал руку на талии брата.Каждый раз в такую ночь его охватывало безмерное отчаяние. Ночь, когда невозможно ни спать, ни бодрствовать,  ни пребывать в ясном сознании. От неутихающего отчаяния сердце бешено колотилось. Его брат, закованный в невидимые кандалы и привязанный к Ча Доджину, и он сам, неспособный его оставить. Гону никак не мог понять, источник этого отчаяния — проклятый Ча Доджин или все же Ча Шиу.

Добравшись до комнаты Шиу, Гону осторожно уложил его на бок, чтобы не задеть ягодицы. Затем опустился на колени у кровати и встретился с ним взглядом.

— Тебе тяжело, давай просто переоденемся.

Шиу кивнул. Гону поспешно достал любимую пижаму брата и развернул перед ним.

Среди вещей брата, полностью состоящих из того, что выбрал Ча Доджин, это была единственная вещь, отражавшая вкус Гону. Пижама в клетку, которую он ему подарил. Ему нравилось, что сочетание зеленого и красного напоминает Рождество.

Гону легко поцеловал кивнувшего Шиу в щеку. Затем принялся стаскивать с брата полу влажную одежду. Движения были довольно умелыми. Даже когда это тело было намного больше его собственного, Гону, кряхтя, переодевал Шиу, а теперь он уже довольно ловко, одной рукой приподнимая Шиу, менял ему одежду.

— Я… и тебя ненавижу.

— Почему?

На вопрос Гону Шиу не смог придумать внятного ответа. "Потому что ты можешь свободно выходить, заводить друзей, строить свой мир. Так это и есть причина? — Шиу нахмурился. — Если спросить, завидую ли я своему младшему брату, ревную ли, то нет, абсолютно нет. Это… это привитая Ча Доджином, выученная ревность. Уловка Ча Доджина, чтобы заставить меня завидовать тебе, ревновать, а потом и ненавидеть тебя".

— Ты же хочешь, чтобы я ненавидел.

— Ложись на живот.

Не обращая внимания на колкие слова Шиу, Гону внимательно осматривал обнаженное тело брата. Он провел рукой по пояснице, помял бедра, проверяя, нет ли других повреждений, не задеты ли кости. К счастью, других травм, кажется, не было, но распухшие, покрасневшие ягодицы выглядели очень болезненно.

— Очень больно?

— Да…

Гону поднял руку и невесомо огладил пострадавшую кожу. Шиу вздрогнул и поморщился — боль была острой. Вскоре рука исчезла, а вместо неё к горящим огнём ягодицам прижалось что-то влажное и мягкое. Гону, наклонившись, осторожно провёл языком по воспалённым следам. Ощущение было щекотным, мокрым и пугающе откровенным.

— Опять ты за своё.

Это была давняя привычка. В дни, когда Шиу наказывали, маленький Гону, глотая слёзы, всегда зализывал избитые места брата, приговаривая: «Братик, пусть не болит…». И сейчас всё было так же…

— Ах…

От тёплого, влажного прикосновения и какого-то тоскливого, тягучего возбуждения Шиу уткнулся лицом в подушку, пряча выдох.

И тогда, и сейчас, казалось бы, ничего не изменилось — Гону просто зализывал раны. Но это горячее, медленное движение языка заставляло все мышцы тела напряжённо сжиматься, реагируя иначе, чем в детстве.

Из-за этого странного чувства Шиу, не отрывая щеки от подушки, скосил глаза вниз. Гону был полностью поглощён своим занятием, и лица его не было видно. Что он сейчас чувствует? Так же ли ему больно видеть раны брата или, может, он плачет, как тогда? Понять было невозможно.

— Плачешь?

Парень, старательно работавший языком, замер и поднял голову. Его губы влажно блестели. Шиу всмотрелся в глаза Гону, пытаясь разглядеть, осталось ли в нём хоть что-то от того ребёнка. Того мальчишки, который рыдал в голос, словно у него отняли и жестоко изуродовали самое дорогое, и без конца вылизывал чужую боль. Остался ли след той трогательной невинности…

Но его лицо было пугающим смешением его собственных черт и черт Ча Доджина. Прямая переносица, резкие линии — всё напоминало того человека. И взгляд, которым брат смотрел на него сейчас, с годами всё больше походил на взгляд Доджина. Или это просто казалось?

— От того, что задницу немного отшлепали, ещё никто не умирал.

— Тогда почему ты «плачешь»? — Шиу кивком указал на серые тренировочные штаны Гону.

На ткани, в районе паха, расплывалось тёмное пятно. Давно он такого не видел. Возбуждённого члена своего младшего брата.

Они выживали без материнской заботы, полагаясь лишь на тепло тел друг друга, переживая такие ночи, как сегодняшняя. За всю жизнь, проведённую бок о бок, между ним и Гону не осталось никаких границ. Поэтому вопрос прозвучал так же обыденно, как вопрос о слезах.

— Э-э… Я задремал, пока тебя ждал…

— И без белья.

— Душно. И это потому, что я только проснулся.

«Бред. Сумасшедший бред», — усмехнулся про себя Гону. От простого утреннего стояка штаны не промокают от предъякулята насквозь. Вопрос «плачешь?» попал в самую точку. Он плакал, но не глазами.

«Да, точно. Плачу».

— Я принесу мазь.

Гону краем белой футболки вытер слюну с губ и поднялся за аптечкой. Он вёл себя как обычно, ничуть не смущаясь того, что откровенно выпирало из-под его штанов. Да и в самом деле: стоило ли ему, получившему порку за непослушание среди ночи и лежащему с голой задницей, упрекать младшего брата в отсутствии стыда?

— Пожалуйста, потерпи ещё немного, ладно? Я что-нибудь…

— Что «что-нибудь»? Мать в психушке, у нас, незаконнорожденных ублюдков, ничего нет, так что ты сделаешь?

На этот резкий, колючий ответ Гону промолчал, продолжая наносить мазь. Порванная кожа брата казалась ему такой же, как его собственная душа. Вот только к ранам, которые не видны снаружи, нельзя прикоснуться языком, их нельзя смазать лекарством.

— Всё бы ничего, но не смей по-идиотски вредить своему телу. Зачем было пить, зачем под дождь полез, придурок?

— Уходи. Мне тяжело.

Шиу отвернулся. Это был явный знак, что разговор окончен. Гону молча подобрал одежду брата, которую сам же с него и снял, и вышел из комнаты.

Шиу, сверливший взглядом стену, дождался щелчка замка и только тогда позволил себе выдохнуть — долго, тяжело, выпуская воздух, который сдерживал ещё с кабинета.

Кажется, пахло табаком. Запах успел въесться в волосы. Шиу потёрся головой о подушку, вдыхая этот ненавистный аромат. При мысли о Ча Доджине, который словно прилип к нему всем телом, стало трудно дышать, будто лёгкие наполняла вода. Словно человек, медленно умирающий от удушья, вызванного привычкой, Шиу закрыл глаза.

Гону бросил одежду Шиу в корзину в прачечной, но вернулся в свою комнату не с пустыми руками. Он сжимал рубашку, в которой был брат. Обычная белая рубашка, ничего особенного.

Её изначально не было в гардеробе Ча Шиу. Это было легко определить: вся одежда для Ча Шиу шилась на заказ, идеально по его меркам.

«Наверное, сегодня, во время отлучки, брат купил её сам, на свой вкус».

— Молодец, Ча Шиу.

То, что он в одиночку опасно отлучился, пил неизвестно с кем, промок под дождем — всё это было неправильно. Но одно — то, что он купил себе понравившуюся вещь, — было достойно похвалы. Поэтому эта рубашка была ценной.

Когда он увидел Ча Шиу, промокшего до нитки, с просвечивающей кожей, он следил не столько за братом, сколько за выражением лица Ча Доджина. Чтобы проверить, испытывает ли психопат Ча Доджин те же чувства, что и он. Хотя, даже протянув руку к падающему Шиу, Гону так и не смог прочитать эмоции на лице этого человека.

Сев на край кровати, Гону обеими руками прижал драгоценную ткань к лицу. Дождевая вода, алкоголь, едкий запах табака и родной пот Ча Шиу. Запах боли его брата.

Не в силах оторваться, Гону опустил правую руку к паху. Затем, одним движением спустив штаны, высвободил твердо стоящий член. На кончиках пальцев ощущалась влага. Вспомнив вопрос брата «плачешь?», он криво усмехнулся.

— Плачу. Потому что я ублюдок.

В отличие от того времени, когда он ничего не понимал, сейчас, впервые осознав природу своей похоти, он пытался оправдаться. Думал, что, возможно, это всё из-за Ча Доджина. Что это возбуждение на ненормальный, неправильный объект — лишь следствие иллюзии, которую создал Доджин, намеренно ломая Шиу у него на глазах, играя с ними обоими, заставляя желать запретного.

Он пытался так это объяснить, но в глубине души знал: всё не так. Это было просто жалкое перекладывание ответственности.

— Ха-а…

Гону обернул член рукавом рубашки.

«Вот бы этот рукав сейчас был правой рукой моего брата», — мелькнуло в голове.

Греховным, рваным движением он медленно провёл рукой вверх-вниз. И то, что он, прикрываясь заботой о ранах, лизал их языком, с какого-то момента уже нельзя было назвать невинным поступком. Он сам это знал. Он больше не мог быть просто милым младшим братиком для Ча Шиу.

«Вместо этого я…»

— А, хм, какой же я грёбаный отброс…

«Таким братом я и буду».

«Таким братом, какого в мире больше нет — тем, кто мастурбирует на скинутую тобой оболочку боли».

Гону жадно, судорожно вдыхал запах ткани, пытаясь найти в этой тряпке, пропитанной всем на свете, только следы Ча Шиу. Отсеять табак, отсеять дождь — оставить только брата.

Он вспомнил тело Шиу, покорно лежавшее в его объятиях, пока он раздевал его. Вспоминая эту хрупкость, он сжал руку сильнее. Шорох ткани наполнил комнату. Чтобы воскресить ощущение его несчастных, избитых ягодиц, их вкус, Гону поводил языком во рту. Он провёл кончиком по нёбу, по внутренней стороне щёк, и, пытаясь фантомно ощутить металлический привкус крови, то и дело сглатывал вязкую слюну, судорожно двигая кадыком.

— Пожалуйста, брат, брат… — шептал Гону, сам не зная, о чём молит. «Пожалуйста, прости меня, пойми меня».

«Нет. Пожалуйста, стань таким же грёбаным отбросом, как твой брат, будь таким же грязным…»

— Ха, чёрт!

В тот момент, когда он нашёл ответ на свою мольбу, Гону кончил в рубашку брата. Семя горячими толчками выплеснулось на рукав и закапало на пол.

Доджин, только что вышедший из душа, в халате проверял телефон. Он что-то тихо мычал под нос, словно просматривая скучные рабочие документы, и не отрывал равнодушного взгляда от экрана. Даже когда вытирал полотенцем волосы и пил холодную воду из бутылки, его внимание было приковано к дисплею.

Деловито собираясь ко сну, он прислонился к изголовью кровати и положил телефон на тумбочку. Запрокинув голову, он одной рукой потёр виски, снимая напряжение дня.

— Кастрировать его, что ли.

На экране, разделённом на несколько сегментов камер видеонаблюдения, в одном окне был Шиу, свернувшийся калачиком и уснувший полуголым, а в другом — Гону, уткнувшийся лицом в рубашку брата и исступлённо теребивший свой член.

Новый день едва вступал в свои права; вокруг всё ещё царила предрассветная тьма. Ночной ливень прекратился, уступив место плотному, безмолвному туману, окутавшему сад.

Доджин, так и не сомкнувший глаз из-за мигрени, терзавшей его до самого утра, собрался рано. Сейчас он сидел в гостиной, методично постукивая пальцами по подлокотнику, и разговаривал по телефону. Голос его звучал ровно, но в нём слышался металл.

— Он вчера промок под дождем, наверное, будет чувствовать себя неважно.

Доджин давал указания семейному врачу, который курировал здоровье чеболей клана Ча, и в частности — Шиу. Ему велено было немедленно заехать в малый дом.

При одном воспоминании о том, как Шиу вчера появился на пороге в какой-то убогой, дешёвой одежде, подобранной неизвестно где, Доджина снова накрыла волна ледяной ярости. Он едва не потерял контроль. Хотелось схватить его за эту гладкую, блестящую от влаги шею и просто свернуть её. Сломать, чтобы он больше никогда не бродил по грязным улицам, не понимая, кому принадлежит.

Рука, державшая телефон, всё ещё не до конца расслабилась и едва заметно дрожала. Доджин с силой сжал и разжал кулак, прогоняя фантомное ощущение хрупких позвонков под пальцами.

— И ещё, — добавил он, глядя в темное окно. — Добавьте в рецепт препарат, подавляющий половое влечение. Привезите его с собой.

В памяти всплыл образ третьего, Ча Гону. То, как он вчера вращал глазами, жадно изучая реакцию старшего брата.

«Вечно воображает, что Шиу принадлежит ему, вечно трясётся, боясь, что игрушку отнимут. Этот неопытный щенок, который, как дикий зверь, вздыбливает шерсть и демонстрирует свою похоть… Нужно предотвратить беду, пока он её не натворил. А значит, необходим блокатор…»

— …Разумеется, это для Шиу. Приезжайте до завтрака, чтобы он принял его сразу после еды.

«Это нужно моему невинному, ничего не подозревающему брату Шиу. Даже если Ча Гону будет без конца скрестись в дверь и плавить его тело своим змеиным языком, он не должен поддаваться возбуждению. Он не должен следовать низменным инстинктам. Он должен сам осознать возвышенную истину братской любви и с радостью прильнуть ко мне».

Закончив разговор, Доджин легонько подбросил телефон в руке и принялся ритмично постукивать им по своему бедру, словно воскрешая в памяти тактильное эхо вчерашних ударов по телу младшего брата.

— Хм-м, Ча Гону, Ча Гону… «Шиу так не завоевать. Ты совершенно не понимаешь, что нужно делать».

Он был убеждён: его младшие братья нуждались не просто в воспитании — они нуждались в дрессировке.

Гону, уже полностью одетый, замер перед выходом из своей комнаты. Он придирчиво вглядывался в зеркало, проверяя каждую деталь. Поворачивая голову то влево, то вправо, он рассматривал себя со всех сторон, силясь понять, как добавить привлекательности лицу, так пугающе похожему на лицо Шиу. Он то напускал на себя серьёзный вид, то томно прикрывал глаза, репетируя взгляд.

В какой-то момент ему показалось, что из зазеркалья на него смотрит ненавистное лицо Ча Доджина.

— Тц!

Гону с отвращением цыкнул языком и резко отвернулся.

Шиу был слаб здоровьем и всегда спал крепко, словно проваливался в небытие, поэтому будить его было целым ритуалом. Неженка, который открывал глаза только после того, как его несколько раз позовут по имени, поуговаривают и успокоят. Подхватить обмякшее тело под спину, когда Шиу сонно тянется к нему руками, отвести в ванную, сунуть в рот зубную щетку — это всегда была его, и только его обязанность.

Быть первым, кто увидит сонного, тёплого утреннего Ча Шиу, — это было одно из тех извращённых удовольствий, которые он не мог упустить.

Он осторожно, стараясь не скрипнуть петлями, открыл дверь и бесшумно подошёл к кровати. Шиу спал, свернувшись калачиком; его голые ноги виднелись из-под одеяла. Он не шелохнулся, даже когда младший брат присел на край матраса, прогнувшегося под его весом.

Гону провёл широкой тёплой ладонью по прохладному бедру, поднимаясь выше. Кончиками пальцев он невесомо, почти благоговейно коснулся изуродованных, расцветших синяками ягодиц. Затем, склонившись к самому лицу и ощущая дыхание спящего, он прижался губами к щеке Шиу.

Медленно… он сдвинулся к уху и, обдав кожу горячим шёпотом, произнёс:

— Вставай. Хватит спать.

— М-м-м…

Не открывая глаз, брат капризно протянул к нему руки. Гону привычным движением подхватил его под спину, осторожно, чтобы не задеть больные места, и поднял. От смены положения Шиу, видимо, почувствовал дискомфорт и наконец медленно, с трудом разлепил веки. Ресницы дрогнули.

— Быстрее, мне на учёбу пора.

— А хён?

«Первое, о ком он спрашивает, едва открыв глаза, — это Ча Доджин».

Гону ревниво поджал губы, но промолчал. Он поднял Шиу на руки и встал.

«Дел никаких, а дрыхнет как сурок», — с горечью подумал он, неловко, но бережно неся свою ношу в ванную.

Открыв крышку унитаза, он усадил на неё брата. Тот сидел, вяло зевая и потирая кулаками глаза, пока Гону выдавливал пасту и практически насильно засовывал щётку ему в рот.

— Ещё не ушёл.

— А ты когда идёшь? — невнятно спросил Шиу с набитым пеной ртом, глядя на Гону снизу вверх мутным, сонным взглядом.

Гону упустил момент для ответа. Он незаметно перевёл дух, пытаясь унять сердцебиение. Тишину между братьями нарушал лишь шум воды из крана.

— Мне на утренние занятия.

— …

Гону молча двигал щёткой во рту брата. Он смотрел в эти глаза, которые теперь, нахмурившись, уставились в угол ванной. Шиу был погружён в свои мысли.

«Что ему не нравится? О чём он думает?»

Звук льющейся воды прекратился, сменившись ритмичным, гулким капаньем. Даже этот звук казался неприлично возбуждающим. Для такого отброса, как он.

«Ча Шиу, ты ведь не знаешь. Ты даже не догадываешься, что каждое твоё небрежное движение, каждый вздох складываются в волны, а те превращаются в цунами и накрывают меня с головой».

Заметив, что его движения стали слишком медленными, почти ласкающими, Гону опомнился. Он присел на корточки перед братом и забрал щётку.

— А-а, скажи.

— А-а…

Одной рукой Гону властно, но мягко придерживал Шиу за подбородок, а другой аккуратно, стараясь не причинить боли, дочищал его ровные зубы.

«Тебе не нравится, что я ухожу? Или тебе страшно оставаться наедине с Ча Доджином?»

— Я быстро вернусь. Хён, наверное, тоже после обеда на работу пойдёт.

Шиу послушно кивнул, не сопротивляясь руке, державшей его лицо.

Завтракая напротив Доджина, Шиу чувствовал себя так, словно жуёт сухой песок и насильно заставляет себя его глотать. Кусок не лез в горло. Он ничего не мог поделать, кроме как тоскливо провожать взглядом спину Гону. Младший, словно убегая от чего-то, быстро управился с делами и поспешно покинул дом, оставив их одних.

Пойдёт ли Доджин на работу после обеда или останется здесь — было неизвестно. Эта неопределённость давила плитой.

— Шиу, хочешь что-то сказать?

— Нет.

— Тогда почему ты так плохо ешь?

Доджин отложил приборы и вперил тяжёлый взгляд в Шиу, который безучастно ковырялся в тарелке, словно пересчитывая рисинки.

Что ему ответить? Сказать честно: «От того, что я сижу за одним столом с тобой, у меня ком в горле»?

Вместо ответа Шиу просто отложил ложку. Звон металла о фарфор прозвучал как выстрел.

— Не хочу есть.

— Всё ещё не в настроении?

— Благодаря тебе.

Доджин коротко усмехнулся. Знакомые капризы. Привычка Шиу на следующий день после порки становиться предельно раздражительным, колючим и проверять границы — до какой степени ему будут потакать на этот раз.

— Шиу, тебе нужно выпить лекарство, так что давай, съешь ещё немного.

Доджин плавно поднялся из-за стола и подошёл к стулу брата. Отодвинув свой стул, он сел вплотную, по-хозяйски набрал полную ложку риса с закусками и поднёс к красивому, упрямо сжатому рту.

Но, несмотря на это давление, Шиу плотно сомкнул губы и не шелохнулся. Он смотрел прямо перед собой.

— Шиу, пока я силой не запихнул…

От этих грубых, властных слов Шиу метнул на Доджина свирепый взгляд. В его глазах полыхнула такая ярость, что это выглядело почти… мило. Доджин тихо рассмеялся.

«Если бы меня попросили выбрать самое любимое выражение лица Ча Шиу, я бы без колебаний ответил: это лицо, искажённое бессильной злобой. Возможно, тебе суждено всю жизнь смотреть на меня таким взглядом и ненавидеть, Шиу. И это прекрасно».

— Хён был неправ, так что открой ротик.

Тон был мягким, но не терпящим возражений. Только тогда Шиу неохотно, чуть-чуть приоткрыл губы. Доджин, проталкивая ложку с рисом внутрь, удовлетворённо улыбнулся.

«Вот так. Кто тебя вырастил? Ты должен хорошо открывать ротик. По своей воле».

Скормив ему ещё три ложки, Доджин заметил, как Шиу отрицательно покачал головой. Настаивать он не стал — цель была достигнута. Он протянул брату лекарство, которое утром оставил домашний доктор. Комплекс для быстрого заживления тканей и… маленькую таблетку, подавляющую либидо.

Шиу, даже не спрашивая, что это, высыпал содержимое в рот и проглотил, запив водой.

— Доволен?

— Молодец.

Доджин встал, возвышаясь над ним.

— Я тебя вымою и пойду на работу. Так что иди, набери ванну и жди меня.

Шиу осторожно опустил кончики пальцев ноги в круглую ванну, до краёв наполненную водой. От поверхности исходил ощутимый жар. Это выглядело опасным. Вода колыхалась, словно живая, будто шептала что-то, приказывая немедленно погрузиться в неё. Можно ли? Будет ли горячо, больно? Сварится ли он в ней заживо, растворится ли без остатка? Ничего этого он не знал, но сердце сжалось от смутного, липкого страха.

«Когда он закончит свои дела, Доджин уйдёт, не оглядываясь. Он идёт на работу? Сказал, что на работу, значит, в компанию. Он не из тех, кто лжёт», — подумал Шиу, покачал головой и, чтобы избавиться от навязчивых мыслей, неуклюже плюхнулся в воду.

— Почему не заходишь глубже?

Доджин подошёл к бортику, ловким движением просовывая конец галстука между пуговиц расстёгнутой рубашки и закатывая рукава, чтобы не намочить дорогие манжеты. Шиу, быстро окинув взглядом одежду брата, выдохнул с облегчением. Галстук означал, что тот действительно едет в компанию.

— Почему? — Что «почему»?

«Почему? И что с того? Что с того, что он едет в компанию?..»

У Шиу был такой потерянный вид, словно он сам не понимал, отчего вдруг почувствовал облегчение. Из-за этого шума в голове он почти не слышал голоса Доджина. Не понимал, что тот сейчас говорит. Он просто моргал, пытаясь нащупать мысль, которая ускользала. Что-то важное, что он упускает. Что это за мерзкое, тянущее чувство внутри?

— Боишься, что будет больно? — …Мне и так достаточно больно. — Если бы слушался, то и больно бы не было, верно?

Доджин положил тяжёлую ладонь на спину Шиу и с силой толкнул вниз. Шиу, расслабивший тело в задумчивости, с плеском ушёл под воду, больно ударившись коленями и упёршись руками в дно. Это мгновенно прервало его раздумья. Вынырнув и судорожно глотая воздух, Шиу закричал:

— Хён! С ума сошёл? Зачем толкаться?! — Гону помазал тебя мазью, так что наш Шиу должен быть уже совсем здоров. — Взгляд Доджина стал жёстким. «Да уж. С такой "заботой" ты должен был не только выздороветь».

Доджин зачерпнул горячей воды и, грубо перехватив ягодицы Шиу, принялся яростно их тереть.

«Слюна, что текла изо рта того щенка… возможно, была и не слюной вовсе. Может, это была замена спермы? Не смог сделать что хотел, вот и обслюнявил всё, пометил территорию».

— Удивительный ублюдок… — Ай, ах, больно, больно же!

Доджин тёр кожу с такой ожесточённостью, словно пытался содрать следы, оставленные Ча Гону прошлой ночью.

«А когда Ча Гону вылизывал тебя языком, было нормально?» — Доджин едва заметно покачал головой. — «Ты действительно безнадёжен, Шиу».

Продолжая яростно оттирать тело, Доджин с силой вдавил большой палец в промежность брата. Прошло уже полчаса, как Шиу принял лекарство, — пора было проверить, действует ли оно.

— А-а… ах, боль… фх… — Терпи. — Хён, хватит, пожалуйста.

Игнорируя тихие, сдавленные стоны, он давил на чувствительную точку промежности и бесцеремонно ощупывал округлую мошонку. Вдруг ему захотелось разрезать этот симпатичный мешочек. Он выставил ноготь большого пальца и с нажимом провёл им по центру, разделяя плоть воображаемым лезвием. Несколько раз. Настойчиво.

— Шиу, в следующий раз задницей не отделаешься. В следующий раз может быть по-настоящему больно, — прошептал он, царапая ногтем нежную кожу. «В следующий раз разрезать здесь... или, может быть, здесь…»

Доджин, водивший пальцем так, словно и правда намечал линию разреза, вдруг сменил движение и мягко скользнул по плотно сжатому входу Шиу. Это место его младшего брата, которое, казалось, никогда не откроется добровольно, выглядело порочно красивым. Иногда он, уложив ничего не подозревающего парня, проверял состояние этого места, но в последнее время делал это всё реже.

— Будем вести себя хорошо? — Хён, я… я ведь…

«Я не знаю. Почему я злюсь на брата, и сейчас тоже?»

От щекочущего, пронзительного ощущения, простреливающего до дрожащих ног, Шиу судорожно закатил глаза. В голове метались мысли в поисках правильного ответа. «Странно. Нужно быстрее сказать, что понял. Нет, что был неправ. Нужно хоть что-нибудь сказать».

— Да, ты что? — Я буду слушаться, так что больше не приходите. Вы же знаете, я никуда не хожу и ничего не делаю. Не нужно сюда приходить. Вы ведь и помолвлены…

Глядя на Ча Шиу, который торопливо выплевывал слова, явно не идущие от сердца, Доджин холодно усмехнулся.

— Да, что ни слово, то ложь. — Э-это, ах, не ложь… — И то, что больно — ложь, и что будешь слушаться — ложь. И эти собачьи бредни о том, чтобы я не приходил, которые ты периодически несёшь, — тоже ложь. — Ха-ах… не, не трогай… — Рот закрой, я же тебя мою.

Доджин широкой ладонью беспорядочно и грубо растирал вход, промежность, напряжённую мошонку и уже слегка затвердевший член. Безжалостно. Это были именно хозяйские, утилитарные движения — он просто отмывал своего младшего брата, без всякого скрытого эротизма, но с абсолютным правом на его тело.

— Хватит, а-а, хватит… — В себя не придёшь?

«И это он принял лекарство, а всё равно стоит. С чего бы? Когда Ча Гону лизал, тоже стоял?»

Доджин с силой стиснул зубы, чувствуя, как внутри вскипает глухое раздражение. «Если так, то твой хён немного расстроится, Шиу».

Он рывком прижал к воде грудь Шиу, который постоянно пытался выпрямиться и встать, заставляя того снова оказаться в уязвимом положении.

— Шиу, я же всегда говорю: говори прямо, чего хочешь. — Ска… сказать… ах… — Не смеши меня. Мне за тебя сказать? Ты же сейчас протестуешь против моей помолвки.

От слов Доджина Шиу замер, не в силах закрыть рот.

«Так вот что это было за неприятное чувство? Почему я? Какое ты имеешь ко мне отношение? Ча Доджин, ты просто… ты просто мой сводный брат. К тому же полусумасшедший».

— Нет. Я, почему… я! — Шиу, думаешь, я тебя не знаю?

Доджин перестал терзать низ живота младшего брата и резко схватил его за мокрые волосы, заставляя запрокинуть голову. Взгляд у того был совершенно растерянный.

«Глупый наш Шиу. Да, твоему уму это трудно понять. Ты — сводный брат, который должен меня ненавидеть, а мы наполовину одной крови. У таких, как ты, может возникнуть когнитивный диссонанс».

— Устраиваешь протесты, прикрываясь дурацкими побегами, школой и прочими предлогами. — Это правда! — «Хён, пожалуйста, не женись и играй с Шиу всю жизнь». Это ты хочешь сказать? — Су… сумасшедший… — Хён и после свадьбы будет играть с Шиу, не беспокойся.

От этих слов Шиу до крови закусил губу. «И после свадьбы?»

— Шиу-гун, вы меня слушаете?

Со Джихун, подперев подбородок рукой, снова окликнул Шиу, который отсутствующим взглядом сверлил пустоту.

Джихуну предложили тайные частные уроки с отпрыском богатой семьи, и сегодня он впервые переступил порог этого дома. Ему сказали, что ученик нездоров и не может посещать школу, но якобы очень стремится к знаниям. По словам представителя, так оно и было. Однако реальное «учебное рвение» Шиу совершенно не соответствовало красивому описанию, и Джихун почувствовал лёгкое раздражение.

«Золотой ребёнок из семьи чеболей, так, что ли? В открытую витает в облаках за мои же деньги».

— Профессор, а сколько вам лет? — Не знаю, Шиу-гун, разве мой возраст важен для вашей учёбы? — Тридцать три? Тридцать четыре?

«Выглядит примерно как Ча Доджин. Тот же возраст, похожий аромат дорогого парфюма, та же непринуждённая атмосфера уверенности, свойственная мужчинам в расцвете сил. Поэтому и любопытно».

— Скажем так: примерно столько. — А вы женаты?

Джихун отложил ручку и снял очки, протирая переносицу. Этот красивый юноша, сидевший напротив, казалось, совершенно не интересовался предметом. «Тогда зачем, чёрт возьми, они заплатили миллиарды, чтобы пригласить меня в этот дом?»

Соблюдая приличия первого дня занятий, Джихун чуть потянул за узел галстука, ослабляя его.

— Нет. — Почему? Вы такой красивый…

Джихун невольно рассмеялся.

«Как ребёнок. Двадцать четыре года… если бы учился в университете, уже готовился бы к выпуску, а то и раньше вышел бы в общество и начал работать. А этот красивый барин подозрительно наивен и по-детски непосредственен».

— Это не связано. Это мог быть просто мой выбор. — Да уж. Выбор…

«В том, что касается выбора, Ча Доджин, похоже, принял иное решение, нежели профессор». От этой внезапной мысли у Шиу почему-то опустились руки.

Увидев, как поникли плечи ученика, Джихун удивился. «Неужели на этого ребёнка уже давят с женитьбой?» Склонив голову набок, профессор встретился взглядом с Шиу. Его внимание привлекла изящная родинка под уголком глаза юноши.

«Действительно выглядит как драгоценность. Как же такого замуж выдавать? Жалко ведь отдавать чужим людям».

— Честно говоря, учёба вас не интересует, верно? — Профессор, я всё равно, даже если выучу это, управлять компанией не смогу.

Это была горькая правда. Пока в этой семье есть хозяин — Ча Доджин, ни Шиу, ни Гону ничего не получат. Даже места, где они преклоняют голову, — всё чужое. Им ничего не выделялось. Брат держал их на коротком поводке, заставляя жить, благодаря за малейшую милость. Например, под благовидным предлогом оплаты содержания их больной матери он жестоко ограничивал их встречи с ней.

— Тогда нам больше незачем встречаться. — Нет, научите меня чему-нибудь другому. Тому, о чём я спрашиваю, что мне интересно. — Например? — Просто… что-то вроде психологической консультации. — Даже если я не врач?

Джихун откинулся на спинку стула, с интересом разглядывая собеседника. Ему стало любопытно, какая же проблема гложет этот тепличный цветок.

«Неплохо. Не нужно надрывать горло, объясняя сложные теории и заставляя понимать, а можно просто провести время и заработать несколько миллиардов. Что такого в том, чтобы просто поговорить?»

— Врач может попытаться меня госпитализировать. — Что ж, давайте послушаем, что вам интересно.

Гону и сегодня, по своему обыкновению, сидел на лестничной площадке, нервно тряся ногой. Дверь в кабинет была плотно закрыта. Профессор, которого Ча Доджин приставил к Шиу, должен был прийти сегодня на первое занятие. Тот самый молодой преподаватель, которого он видел вчера на лекции. Кажется, его звали Со Джихун. И этот тип, известный своим невыносимым характером, сейчас находился в одной комнате с его братом. Наедине.

— Что за херня, блять…

Гону резко вскочил и принялся мерить шагами коридор перед дверью.

«Почему я каждый раз, когда Ча Шиу заходит в эту дверь, мечусь, как цепной пёс, которому приспичило по нужде?» — Он в отчаянии взъерошил волосы, чувствуя, как внутри закипает бессильная злоба.

Он замер, нахмурившись, когда дверь наконец открылась. Из неё вышли профессор Со с небрежно ослабленным галстуком и Ча Шиу — почему-то с густо покрасневшим лицом.

— А… пришёл.

Гону, демонстративно проигнорировав приветствие брата, решительно шагнул вперёд, больно перехватил запястье Шиу и рывком притянул его к себе. Джихун, которому преградили путь, поправил очки и мысленно усмехнулся: «Что это ещё за ситуация?..»

— Профессор, разве преподавателю университета дозволено проводить незаконные частные уроки? — …Дозволено. Я тоже рад вас видеть, Гону.

Джихун спокойно протянул руку для рукопожатия. В конце концов, платит кто-то другой, и чек был весьма внушительным. Он не понимал, чем вызвал такую неприязнь у этого юноши, но сегодняшний разговор с его братом вышел довольно занятным, и профессор уже предвкушал будущие беседы. У Джихуна не было причин отступать перед щенячьей агрессией.

— Эй, эй, ты что делаешь? Совсем с ума сошёл? — Тогда увидимся на следующей неделе. Обязательно сделайте домашнее задание.

Джихун, так и не дождавшись рукопожатия, невозмутимо убрал руку и улыбнулся Шиу на прощание.

— Ай, какого хрена!

Едва за профессором закрылась дверь, Гону, всё ещё крепко сжимая запястье Шиу, буквально швырнул его на диван. Он навис над братом, который смотрел на него снизу вверх с нескрываемой ненавистью и сыпал проклятиями, и молча разглядывал его.

— А с лицом что такое? «Что? Говори понятнее, псих».

Это было просто нелепо. Мало того что он по-хамски обошёлся с профессором, который два часа любезно его слушал, обвинив в незаконной деятельности, так ещё и швырнул его, словно вещь. Прямо как кое-кто другой. Шиу посмотрел на Гону с отвращением.

«Ублюдок. Похоже, он не только лицом становится на него похож, но и повадками».

— Что ты делал с профессором? — А что можно делать с профессором? Кроме учёбы — что ещё? Ха.

«Хотя он и занимался не только учёбой... Но это не давало Гону права так грубо с ним обращаться. Мало мне Ча Доджина, так ещё и ты? Если и ты так будешь, то я…»

— К чёрту учёбу. Скажи старшему брату, что не будешь заниматься. — Не хочу. — Ну вот, вечно слов не слушаешь, ай!

Гону, уперев руки в бока, закричал от бессилия. Ему было душно в этом доме, в этой ситуации. Как бы он ни пытался заполучить Ча Шиу, так или иначе удержать его в своих объятиях, ничего не получалось. Тот выскальзывал, уклонялся, всё шло не так. Одного Ча Доджина в качестве соперника было более чем достаточно, а тут ещё и этот смазливый профессор Со.

«Как и сказал брат, что можно делать с профессором? Конечно, учиться. До этого момента разум ещё мог мыслить логически. Но инстинкты орали другое».

— Ты, блять, с таким лицом… — Отвали. Ты такой же, как Ча Доджин, ублюдок. — Шиу выплюнул эти слова ему в лицо. — «Когда тебе скучно, ты ищешь меня. Только тогда, когда тебе хорошо. Ты тоже, как только наступает утро, выходишь за дверь и живёшь жизнью Ча Гону. Так же, как Ча Доджин».

На глаза навернулись слёзы. Те самые слёзы, которые он сдерживал, стиснув зубы, даже когда его били до крови. Гону провёл грубой ладонью по щеке Шиу, стирая дорожку горькой влаги. Ча Шиу, вопреки своей хрупкой внешности, был упрямым и злым, поэтому плакал редко. Но сейчас…

— Не плачь сейчас. Поплачешь потом. — Хнык… вечно, только надо мной, хнык… издеваетесь, упф!

Гону рывком схватил плачущего брата за грудки и тут же, не давая опомниться, прижался к его губам. Остро. Пронзительно. Ощущение, от которого волосы на теле встали дыбом. Мысль «а можно ли так?» промелькнула лишь на мгновение. Как только их губы соприкоснулись, его накрыло нетерпение. Он впился в рот брата, словно откусывая сочный фрукт, — жадно, в один приём.

«Поцелуй. Да, для этого действия, требующего взаимодействия, нужно сначала открыться. Чтобы разделить это чувство, заставляющее трепетать всё тело, нужно соприкоснуться плотью».

Гону жадно двигал головой, всасывая губы брата, пытаясь языком взломать его защиту и проникнуть в щель, но Шиу, оказавшийся в его власти, упорно сжимал зубы. Это было чистой воды импульсом. Ча Шиу, который почти никогда не плакал, сейчас рыдал из-за него. Брат, который стискивал зубы и терпел жестокие наказания Доджина.

«Такое могу видеть только я. Ты ведь не показываешь слёз даже Ча Доджину».

— У-упф!

Гону ещё сильнее стиснул одежду на груди Шиу, который отчаянно бился в его руках. Он всегда хотел это проверить. Не просто лёгкие поцелуи, которыми обмениваются братья. А вот такое. Такое… Это было так сладко, что не хотелось отпускать. До сих пор он тайком, по ночам, когда Шиу спал глубоким сном, крал эти поцелуи. Но губы бодрствующего, сопротивляющегося Шиу были несравнимо более возбуждающими и вкусными. Гону, к сожалению, так и не сумев проникнуть за сомкнутые зубы, лишь вкусив мягкость губ, отстранился.

— Эй, Ча Шиу.

Шлёп!

Звук пощёчины эхом разнёсся по комнате. Щека Гону дёрнулась в сторону, кожу обожгло. Рука у брата оказалась тяжёлой. Первый удар по лицу от собственного брата. Но даже это было пронзительно приятно.

«Неважно, пусть ругается и бьёт по щекам. Теперь пути назад нет. Нужно сказать».

— Ча Шиу. — Ты… ты с ума сошёл?

Шиу испугался по-настоящему. Быстро переведя взгляд на часы, он увидел, что уже больше семи вечера. Может прийти Ча Доджин. Он точно придёт. Сегодня был первый урок, так что он непременно явится с проверкой. Шиу поспешно поднял руку и принялся остервенело тереть губы, словно это могло отменить случившееся, стереть грязь. Он тёр ладонью рот и свирепо смотрел на младшего брата.

— И у шалостей есть предел. — Это не шалости. Почему задницу подставлять можно, а губы — нет? — …

Он потерял дар речи. Это — и то — совершенно разные вещи. До сих пор, глядя на лицо Гону, он видел в нём черты того, кем тот был в детстве. Образ из тех далёких времён, когда у них не было никого, кроме друг друга. То, как младший брат, плача по матери, с которой они не могли быть вместе, обнимал его, кусал и сосал вместо неё… Но то, что произошло только что, — это было совсем другое.

— Я тоже… я тоже пока не очень понимаю, хён… — Заткнись. — Ча Шиу.

Шиу яростно замотал головой. Ему казалось, что он ни в коем случае не должен этого слышать. С некоторого времени Ча Гону стал называть его по имени, отбросив уважительное «хён».

«Наверное, тянет время, собираясь сказать что-то непозволительное. Ублюдок, ты настоящий ублюдок. Как бы мы по-идиотски ни были здесь заперты, это неправильно. Я же твой брат. Наша мама… Наша несчастная мама, которую Ча Доджин держит в заложниках».

Шиу судорожно зажмурился. — Не говори. Я не буду слушать.

Он попытался оттолкнуть младшего и пройти, но тот железной хваткой вцепился в его запястье. Шиу бессильно упал в объятия Гону. Как бы он ни вырывался, ни бился кулаками, Ча Гону, успевший повзрослеть и стать мужчиной, не поддавался. Горячая рука скользнула под футболку, обжигая кожу на талии, и медленно поползла вниз, поглаживая выступающую подвздошную кость.

— Пусти, ублюдок! — Да, я ублюдок. «Тогда и ты будь ублюдком. Просто будь им».

Когда рука Гону попыталась проникнуть ещё ниже, в штаны, Шиу взвыл и ударил брата кулаком в грудь со всей силы, на которую был способен. Вырвавшись, он тут же, словно спасаясь от пожара, бросился наверх, в свою комнату. Заперев дверь на замок, он как подкошенный сполз по стене на пол. Обхватил колени руками и уткнулся в них лицом, пытаясь унять дрожь.

В голове всё смешалось. Разговоры с профессором Со, выходка Ча Гону — мысли превратились в вязкий хаос.

«Когда я его вижу, я злюсь и ненавижу. Но поэтому я хочу, чтобы он бросил меня, уничтожил... Я хочу предстать перед ним в совершенно разбитом состоянии. Потому что я — одна из тех вещей, которыми он дорожит».

«Вы хотите его внимания?» — всплыл в памяти вопрос профессора. — Внимания… — прошептал Шиу. — «Его внимание причиняет боль, оно невыносимо тяжело».

«Я и сам не очень понимаю». «Я тоже… я тоже пока не очень понимаю, хён…»

Ответ, который он дал профессору Со, и ответ, который Гону дал ему, перекликались пугающим эхом. Шиу задыхался. Он презирал себя. Опустив взгляд, он с ужасом увидел свой напрягшийся пах.

— Отброс.

Дрожащей рукой он коснулся члена — тот был горячим и возбуждённым. Когда он вытащил его наружу, плоть, не зная стыда, уже сочилась прозрачной смазкой. Несчастный член Ча Шиу безвольно изверг семя после нескольких быстрых, механических движений руки. Это было ужасно. Мерзко.

Доджин прибыл в «малый дом» чуть позже десяти вечера. Шиу, всё это время сидевший взаперти в своей комнате, услышав тяжёлые шаги, возвестившие о прибытии хозяина, спустился на первый этаж и встал у входа, опустив голову. Гону внимательно оглядел брата. Его беспокоили влажные волосы Шиу, словно тот только что принял душ. Волосы, которые Гону всегда сушил своими руками. Он машинально потянулся к ним, но Шиу резко отступил на шаг.

— Хён…

Гону хотел что-то сказать, но присутствие Доджина давило плитой.

— Хён, вы приехали. — …Приехал.

Лицо старшего брата было немного уставшим, но взгляд оставался цепким.

«Много работы было? — Шиу быстро оценил его вид. — Галстука нет. Он не из компании приехал?»

Одно его появление породило в голове десятки вопросов. Внезапно Шиу поймал себя на мысли: почему его вообще интересует, где был Ча Доджин? Настроение испортилось окончательно.

«Какая мне разница, устал ты или нет, где ты и с кем встречаешься? Какое это имеет ко мне отношение?» Сильно прикусив губу, Шиу отвернулся, чтобы не видеть его лица.

— Так, Шиу, давай-ка поговорим. Сегодня был первый урок, да? — Хён, этот профессор мне не нравится. Замените его, — неожиданно вклинился Гону, глядя прямо в глаза Доджину.

Доджину понравилось, что младший ведёт себя дерзко, говоря то, что хочет. Словно молодой зверёк, только что переживший первую течку. Он снисходительно погладил этого зверька по голове.

— Сначала послушаем, что скажет твой брат.

Когда дверь кабинета закрылась, Шиу напрягся всем телом. Вспомнились тайные разговоры, которые он вёл в этих стенах с профессором Со. «Если он спросит, что я сегодня изучал, что мне ответить?» Он лихорадочно попытался вспомнить содержание учебника.

Доджин, сев за массивный стол, тут же открыл самый нижний ящик и выставил на столешницу стеклянный мерный стакан. При виде этого предмета лицо Шиу окаменело, кровь отхлынула от щёк.

— Иди. — Ах… что, о чём… ты же говорил про урок. — Шиу, ты же это уже делал. Иди в туалет и собери сперму. — … — Шиу. Или ты хочешь сделать это здесь, перед братом?

Хотя, как тот и сказал, это было не в первый раз, Шиу колебался. Сколько бы раз он это ни делал, показывать брату свою сперму было унизительно. Это лишний раз подтверждало его статус — он существо без секретов, которое обязано предъявлять хозяину даже это. Но спорить было бесполезно. Если Ча Доджин чего-то хочет, это будет исполнено. Красный до ушей, Шиу медленно протянул руку и взял холодное стекло. Белые кончики пальцев дрожали.

— Двадцати минут хватит?

Шиу, ничего не ответив, вышел.

«Зачем он снова затеял эту проверку, которую давно не делал? Нормально ли это? Если спросить профессора Со, что он ответит?»

Шиу чувствовал себя раздавленным. Ему казалось, что весь мир вокруг него сошёл с ума. Поэтому он не мог ни о чём спрашивать. В конце концов, это семейные дела, грязное бельё семьи Ча, которое нельзя выносить наружу.

Когда он вышел, Гону стоял, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Увидев прозрачный стакан в руке брата, он нахмурился. Он прекрасно знал, что это означает. Одна из психопатических выходок Ча Доджина. Гону до сих пор помнил, как брат, пряча такой же стакан под одеждой, чтобы он, не дай бог, не увидел, быстро исчезал в ванной.

— Настоящий псих. — А ты не псих? — Шиу посмотрел на Гону с ненавистью и бросил ему в ответ.

«Ублюдок».

Тихо выругавшись, Шиу прошёл мимо Гону и направился в ванную на втором этаже, самую дальнюю от кабинета. Он слышал шаги за спиной, но, проигнорировав их, запер дверь, бессильно опустился на край ванны и вздохнул. Доджин с самого раннего детства вёл себя с ним ненормально, так что сейчас это требование уже не вызывало шока — только тупую покорность. Ведь не только его тело, но и каждый волосок на нём находился под пристальным вниманием старшего брата. Он всегда был таким. Проблема была в младшем брате. В единственном младшем брате, Ча Гону.

— …Псих.

Он стянул с себя брюки и бельё и принялся механически теребить безвольно обвисший член. Но, в отличие от движений руки, в голове была пустота. Никаких эротических фантазий. Стоило попытаться связать мысли с Ча Доджином, как тут же всплывал образ Ча Гону, и его захлёстывало чувство вины. При мысли о том, что Ча Гону может испытывать к Доджину те же извращённые чувства, что и он, любое возбуждение гасло. Не зная, что это эффект лекарства, которым Доджин пичкал его при каждом приёме пищи, Шиу лишь напрасно мучил свою плоть.

— Ха, вот же…

Прошло, наверное, минут десять, а реакции всё не было. Шиу, почувствовав приступ паники пополам с раздражением, сдался и натянул обратно сползшее до лодыжек бельё.

«Ну не получается, что поделаешь. Если действительно возникла проблема, то, может, в больницу отправят».

Он резко распахнул дверь, и Гону, словно только этого и ждал, ворвался внутрь.

— Что, что такое, отойди! — Тихо.

Гону, бесцеремонно втолкнув брата обратно, усадил его на край ванны. И опустился на колени между его ног. Словно кающийся грешник. Глядя на брата снизу вверх, Гону с пугающей невинностью спросил:

— Не получилось? — Я выйду. Встань.

Шиу, посмотрев на лицо младшего, почувствовал ещё более острый приступ вины и низко опустил голову. Он не мог смотреть Гону прямо в глаза. «Может, это я виноват, что плохо о нём заботился, и поэтому он вырос таким?»

— Гону, ты что-то неправильно понял… — Ничего я не «неправильно понял»… — Наверное, я плохо о тебе заботился.

Он попал в семью Ча сразу после рождения и рос на руках у нянек. Родная мать бросила их с Гону, так и не создав нормальной семьи. Когда, с разрешения Ча Доджина, они встречались раз в несколько лет, она просила его хорошо заботиться о младшем брате и быть сильным. Кажется, он не смог выполнить эту просьбу.

«Что же мне с тобой делать?»

— Я должен был хорошо о тебе заботиться… — Это к делу не относится. — Глаза Гону потемнели. — «Это — это, а я сейчас о другом. Я собираюсь с тобой сейчас сделать другое».

Гону потянулся рукой к поясу брата. Шиу поспешно отстранил его руку и в панике перевёл взгляд на ручку двери. Проверил, хорошо ли закрыто, заперт ли замок. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Ча Доджин сейчас в кабинете, он дал двадцать минут, из которых десять уже прошли. А внизу, внизу…

— Ха, не надо! Что ты делаешь, Ча Гону, прекрати!

Гону действовал быстро. Схватив зубами край футболки брата, он нырнул под неё головой. Тут же ткнулся горячим мокрым языком в пупок, стал вылизывать впадинку и подниматься выше по животу. Гону казалось, что от этой запретной сладости он вот-вот умрёт. Сейчас не нужно было прикрываться страхом порки от Ча Доджина, не нужно было пользоваться тем, что Шиу крепко спит. Гону поднялся чуть выше, обхватил губами сосок брата и сильно всосал. Чмок. Неловкий, влажный звук эхом разнёсся по кафельной комнате. Он потрогал языком затвердевший бугорок, стимулируя всё сильнее набухающий сосок, и одновременно пробрался рукой в штаны к члену Шиу.

— Хм-м, Гону, хватит…

Шиу от нахлынувшего возбуждения поджал пальцы на ногах. Из-за Гону, усердно работавшего языком под его одеждой, Шиу потерялся в ощущениях. Это было не то же самое, что невинное зализывание ран. Он не был настолько глуп, чтобы не понимать: это уже не поступки младшего брата. Он поднял руку и, пытаясь вытащить Гону из-под футболки, надавил ему на макушку, но тот не сдвинулся с места.

— А-а, нет… м-м!

Услышав вырвавшийся стон, Гону высунул взлохмаченную голову из-под футболки и посмотрел на Шиу. Раскрасневшееся лицо, прерывистое дыхание, затуманенный взгляд — брат выглядел невероятно порочно. Кажется, Гону понял, почему Ча Доджин так одержим родинкой под уголком глаза Ча Шиу. Выпрямившись, он прижался блестящими от слюны губами к этой родинке. Лизнул языком чувствительную кожу и ускорил движения руки на полувозбуждённом члене Шиу.

— Ах, а! — Тихо, а то этот ублюдок поднимется.

Хотя он видел тело брата не в первый раз, от густой эротичной атмосферы и жара чужой кожи его собственный член уже пылал и бился в тесных штанах.

— Хм, ах… — Хён, ты такой красивый.

Гону, широко расставив ноги, смотрел на запрокинувшего голову Ча Шиу и усердно двигал рукой, но, не выдержав, наклонился и лизнул головку члена. Мягко. Ощущение было таким пьянящим, что он потёрся об неё губами. От этого Шиу, стонавший в полузабытьи, вдруг очнулся и в ужасе посмотрел вниз, на младшего брата между своих ног.

Встретившись взглядом с Шиу, Гону демонстративно высунул ярко-красный язык и медленно, со значением облизал головку, словно давая понять: это не ошибка и не иллюзия. Я знаю, что делаю.

— Если так… хм… — «Так, нельзя, нельзя…»

Шиу не смог договорить — слова захлебнулись в стоне. Гону одним жадным движением проглотил член Шиу и, ритмично двигая головой, принялся его стимулировать. Влажный, горячий рот. От всасывающих, сжимающих движений этого рта Шиу едва не сорвался, едва не начал яростно толкаться бёдрами навстречу. Вместо этого он обессиленно наклонился и обхватил голову Гону, зарываясь пальцами в волосы.

— Го… ну, ах!

Вскоре Шиу кончил в рот младшему брату. То, что минуту назад никак не реагировало на его собственные прикосновения, так легко изверглось от ласк и сосания брата. «Настоящий отброс, Ча Шиу».

Гону сплюнул тёплую сперму брата, хлынувшую ему в рот, в подставленный стакан. Затем, вытерев губы тыльной стороной ладони, протянул ёмкость Шиу.

— На, неси.

Двадцать минут почти истекли.

Кабинет утонул в гнетущей, ватной тишине, нарушаемой лишь прерывистым дыханием Шиу. Ему казалось, что Доджин вот-вот услышит бешеный стук его сердца — громкий, назойливый, словно барабанная дробь в висках. На губах всё ещё горело прикосновение младшего брата — как фантомный ожог.

«Что теперь делать? Чувствую себя так, будто совершил смертный грех. Будто с небес на меня смотрит сам Бог, готовый в любую секунду обрушить кару на нас обоих».

Нервы сжимали горло ледяным обручем, и Шиу машинально поднёс руку ко рту, начав грызть ноготь — детская привычка, от которой он так и не смог избавиться.

Доджин скользнул равнодушным взглядом по его сжавшейся фигуре, затем медленно перевёл глаза на мерный стакан, стоявший на столе. Поднял его к свету, прищурившись на деления. Обычно там оставалось около 4 мл, но сейчас в чуть тёплой жидкости едва набиралось два. Он встряхнул сосуд, оценивая вязкость, провёл подушечкой большого пальца по стеклу, проверяя температуру.

— Шиу, ты сегодня мастурбировал? — …Только что.

«Мало. И консистенция слишком жидкая. Если он сделал это, несмотря на действие подавляющих препаратов, значит, был мощный внешний стимул».

Доджин холодно усмехнулся про себя. «Профессор? Или Ча Гону? Или… оба сразу».

— Занятный у тебя график: и учиться надо, и от хёна тайком ублажать себя успеваешь. — Он… сам начал… без причины. — Я же говорил — только в те дни, что я отметил в календаре.

Доджин неторопливо поднялся, оперся бедром о край массивного стола и властным жестом подозвал Шиу.

«Красивый ублюдок».

Видя, как тот неуверенно делает шаг, а затем ещё один, словно идя на эшафот, Доджин почувствовал, как кровь резко приливает к паху. И нахмурился — будто злясь на собственную примитивную реакцию.

— Если хочется — делай. Но как я велел поступать в таких случаях? — …Позвонить тебе. — Значит, знаешь. Почему не сделал? — Э-э… Срочно было.

«Срочно… "Срочно". Значит, так сильно возбудился, что не мог терпеть?»

Доджин тихо хмыкнул и провёл широкой ладонью по щеке Шиу, ощущая под пальцами мелкую дрожь.

«Неважно, играет ли мой красивый мальчик с этим щенком или теребится в одиночестве. Главное — другое. Ча Шиу должен хотеть меня. Искать меня».

— Да, пора бы уже самому справляться. Ты ведь вырос, Шиу. Может, и хёну больше не приходить?

Глаза Шиу испуганно округлились. Эти слова… это были его же собственные фразы, сказанные когда-то Доджину в попытке бунта. «Разве я не должен радоваться? Всё идёт по-моему». Но, видя, как лицо младшего брата искажается растерянностью, будто внутри него сломался какой-то важный механизм, Доджин продолжил. Он использовал самый примитивный — и самый действенный — метод кнута.

— Хён осенью женится. — …

Лицо Шиу скривилось, словно он проглотил нечто отвратительное. Он резко отшвырнул руку Доджина, всё ещё лежавшую на его щеке. Каждый раз, когда из уст старшего слетали слова «помолвка», «свадьба», настроение Шиу падало в бездну.

«Профессор Со говорил, что это выбор. Не обязанность, а то, что можно решить самому. Но выбор Ча Доджина… меня не интересует. Мне плевать».

— Поздравляю. — Вот видишь. У нашего Шиу слова и поступки расходятся. — Было бы лучше, если бы мы вообще никогда не виделись. — Посмотри в зеркало, Шиу.

Доджин протянул руку назад, взял со стола тяжёлое настольное зеркало и сунул ему под нос. Шиу невольно взглянул на отражение — и замер. В зеркале он плакал. Беззвучно, с выражением полного, детского недоумения, будто сам не понимал, откуда взялись эти слёзы. Он поднял мокрые глаза на Доджина — тот улыбался. Довольный, сытый хищник.

— Иди сюда. И расскажи хёну, чем ты сегодня занимался с Гону. — Чем… Ничем… — Соврёшь — убью.

По спине пробежали ледяные мурашки. «Он знает? Что мы с Ча Гону целовались? Или даже… то, что только что делали в ванной? Он уже всё понял и теперь проверяет?» Шиу снова принялся грызть ноготь, глаза бешено метались по комнате. Отвращение, злость, ненависть, страх — всё смешалось в один тугой, удушливый клубок.

— Ничего не было.

Не успел он договорить, как Доджин вырвал зеркало и с грохотом швырнул его на стол. Затем схватил Шиу за тонкое запястье и рывком притянул к себе. Так близко, что тот оказался зажатым между его раздвинутых ног. Железные пальцы впились в подбородок, заставляя запрокинуть голову. Тела прижались вплотную.

«До какой степени можно вторгаться? До какой степени он позволит?» — размышлял Доджин. — «Поведение младшего он уже видел в реальном времени. И Ча Гону, набросившегося на него, едва профессор вышел. И Шиу, который извивался, сопротивлялся… Это было и похвально, и жалко одновременно».

— Чего не было? — Не… не открывал рта…

Доджин большим пальцем руки, сжимавшей челюсть, грубо проник в рот Шиу. Надавил на язык, перевернул его, касаясь скользкой, горячей плоти. Непроглоченная слюна потекла по его руке.

— …Даже это делать толком не умеешь. Нашему Шиу скучно, да? — Б-храт… — Палец вышел, и губы Доджина мягко накрыли его губы. Но не более — лишь лёгкое касание, горячее дыхание, едва заметное обещание большего. Он мучил его, томя, а свободной рукой уже по-хозяйски скользил по талии, намеренно прижимаясь всем телом.

— …Так нельзя. — А что хён сделал?

«Слова были чистой правдой. Он ничего не делал. Лишь подстрекал, наблюдал, направлял. Может, по отношению к этому ребёнку он поступал подло. Трусливо, бессовестно… Но кто сказал, что он должен быть благородным?»

— То, что нельзя делать со мной, — вот чего ты хочешь, да? — Нет.

«Нет, нет…» — мысленно твердил Шиу, но руки уже предательски сами обвили шею Доджина, а губы потянулись навстречу. И тогда Доджин, словно сорвавшись с цепи, яростно вторгся в его рот. Он впился в младшего брата, жадно забирая каждый вздох, каждый стон.

«Ты сам выбрал это. Руки, покорно обнявшие меня. То, как ты цепляешься, не желая отпускать… Всё ещё по-детски. Таким был Ча Шиу — любивший тесные объятия. Давно это было».

Доджин осыпал его грубыми, влажными поцелуями, полностью поглощённый его реакциями. Шиу не умел целоваться — лишь неумело сталкивался губами, растерянно открывая рот, позволяя делать с собой всё. И для Доджина это было словно распаковка драгоценности, которую он годами прятал в сейфе.

«Сколько раз я представлял это? Смотрел, как эти губы жуют, пьют… мечтал вот так ворваться в них, присвоить».

Когда он отстранился, между ними повисла прозрачная нить слюны. Слегка приоткрытые, припухшие губы Шиу дразнили. Доджин снова притянул его, втянул эту нить вместе с его губами — и с влажным звуком отпустил.

— И всё равно «нет»?

Он изучал лицо Шиу. В этих глазах, будто обожжённых лихорадкой, снова собирались слёзы. Куда делся тот злой, упрямый Шиу? Перед ним был лишь испуганный ребёнок, которого он растил, контролировал, формировал под себя.

— Нет… нет… — Шиу, тебе страшно?

Он дрожал. Всего один шаг — и младший брат уже трясся от ужаса. Боялся ли он извращённых желаний братьев? Или себя — оттого, что поддаётся им? Доджин не ждал ответа. Он снова втолкнул язык между его губ.

— Хм-м…

Кончиком языка он водил по ровным зубам, вспоминая молочные, что до сих пор хранил у себя в шкатулке. «Ты и тогда ревел, когда они выпадали». Он снова ввёл палец в рот Шиу, намеренно похабно играя языком с фалангой. Давил на десны, наслаждаясь его беспомощной реакцией.

«Ты идеален. Именно такой, каким должен был стать. Стоящий между мной и Гону, переворачивающий всё с ног на голову».

Когда палец нащупал дальний коренной зуб, Шиу слабо застонал, пытаясь рефлекторно прикусить. Доджин отстранился, но пальцы проникли глубже — к самому горлу, вызывая спазм. Шиу плакал, давился, но принимал это. Со злостью в глазах — любимое выражение Доджина.

— Ты же хочешь, чтобы мы с Гону полностью принадлежали тебе, да? — У-уп… ы-ы… — Подумай, Шиу. О ком ты сегодня мечтал, когда кончал? О Гону? Или… обо мне?

Шиу отчаянно замотал головой. Жалко.

«Глупый… Мы кружим вокруг тебя, только и думая, как бы поглотить тебя целиком. Почему ты не понимаешь? Это мы сделали тебя таким. Я и Гону».

Не вынимая мокрых от слюны пальцев из его рта, Доджин протянул другую руку и резко распахнул дверь кабинета.

За ней стоял Гону. Сжатые губы, бесстрастное лицо — будто дешевая копия самого Доджина. «Похвально… и нагло».

— Шиу, — прошептал Доджин, прижимаясь окровавленными от жесткого поцелуя губами к его уху, — младшенький пришёл.

Шиу судорожно вцепился в руку брата, всё ещё находившуюся у него во рту, и в ужасе уставился на Гону. Такого выражения лица у младшего он ещё не видел. Сердце бешено колотилось, готовое проломить ребра.

«Он видел? Слышал? Догадался?»

В голове пронеслись панические мысли. А затем — постыдное осознание собственного возбуждения. Взгляд на Доджина стал умоляющим. «Прогони его. Хён, пожалуйста».

— Что вы делаете?

Гону резко шагнул вперёд, грубо оттолкнув руку Доджина от лица брата. Рывком притянул к себе Шиу, который тут же закашлялся, задыхаясь, и закрыл его собой. Рука легла на затылок, защищая. Тело Шиу била крупная дрожь.

— Хватит. Он же плачет. — Ты говоришь так, будто имеешь право останавливать?

Гону промолчал, играя желваками. Да, ему нечего ответить. Он сам только что насильно заставил брата кончить себе в рот. Но так издеваться… так унижать…

— Повтори. Я же только что научил.

Гону не поверил своим ушам.

— Чему вы его учили? — прошипел он, ненависть сквозила в каждом слове.

Доджин тихо, жутко рассмеялся.

— Гону, давай будем честны перед нашим Шиу. — … — До чего вы дошли?

Тело Шиу в объятиях младшего брата напряглось, как струна. «Как много он знает?» Пока Гону раздумывал, Шиу едва заметно, в панике покачал головой. «Не должен знать. Он убьет нас».

Доджин усмехнулся, взял сигарету (хотя не закурил), стряхнул несуществующий пепел в стакан.

— Хён не виноват. Я сам, просто из любопытства… ошибся дверью. — Ошибка или нет — проверь ещё раз. При мне. — Хён…

Доджин с отвращением отшвырнул незажжённую сигарету, затем шагнул вперед, жестко оттащил Шиу от Гону и поставил его между ними, как трофей. Наклонился, шепнул на ухо, обжигая дыханием:

— Младшенький хочет знать подробности.

Слёзы ручьем текли по щекам Шиу. Он даже не понимал, почему плачет. Просто было страшно до черноты в глазах. И, повинуясь инстинкту жертвы, как в глубоком детстве, он вцепился в пиджак Доджина — того самого человека, кто загнал его в этот кошмар. Он искал защиты у палача от сообщника.

Гону увидел это движение. Увидел, как пальцы Шиу сжали ткань на груди старшего брата. И в его глазах вспыхнула белая ярость.

— Блядь!

Губы столкнулись болезненно, грубо, почти жестоко. Шиу судорожно зажмурился, непроизвольно повторив знакомый жест отрицания — плотно сжатые губы, отчаянное мотание головой.

«Нет. Нет… Мы с моим младшим братом…»

Он попятился назад, пытаясь вырваться, и тут же наткнулся спиной на твёрдую, как стена, грудь Ча Доджина. Эти объятия — крепкие, неоспоримые, всепоглощающие — мгновенно замкнули круг. Сзади — Брат. Защитник. Его самая запретная и неистребимая жажда. Спереди — разгорячённый, потерявший контроль зверь.

— Открой рот, Шиу.

Голос Доджина над ухом прозвучал как удар хлыста, и тело, выдрессированное годами подчинения, отреагировало раньше сознания. Губы разомкнулись, впуская Гону. Тот ворвался без церемоний. Его язык болезненно, собственнически исследовал каждый уголок, словно хотел выскрести изнутри саму память о вкусе Доджина.

«Почему ты так? Почему для тебя существует только он?» — яростно думал Гону, впиваясь в брата с почти звериной агрессией, смешивая слюну и дыхание в один удушливый ком.

Доджин наблюдал за этой сценой сверху, не разжимая рук. Его дыхание горячим веером касалось влажной щеки Шиу. Казалось, они целуются втроём, сливаясь в единый порочный организм.

— Младшенький, помедленнее, — с прохладной усмешкой прошептал Доджин, — брат же поранится.

«Сукин сын», — мысленно вызверился Гону, не прерывая поцелуя, но лишь усиливая напор. «Тебе, у которого есть всё, мало даже этого? Ча Шиу — мой брат. Рождённый моей матерью. Мой».

— Ах!

Резкая боль пронзила обоих — Шиу в панике впился зубами в губу Гону и, воспользовавшись замешательством, рванулся назад, ударяясь затылком о ключицу Доджина.

— …Сумасшедшие! Хм-м, психи! Отпустите!!

Шиу задыхался, вытирая рот рукавом, его глаза были полны ужаса. Доджин спокойно посмотрел на младшего брата, у которого на губе выступила капля крови.

— Гону, проверил? Как оно?

Ответом было тяжёлое молчание. Гону стоял, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Его тело предательски выдавало возбуждение, заметное даже через брюки, а взгляд упёрся в пол. Словно преступник, пойманный с поличным. Словно пёс, который не сдержался и набросился на еду без команды.

— Я был неправ… Хватит.

Доджин тихо рассмеялся. Звук был бархатным, но резал по живому.

«Неправ? Ты даже не понимаешь, в чём именно. Если каешься за желание брата — это глупо. Правильнее было бы просить прощения за то, что без разрешения посмел прикоснуться к моей собственности».

— Иди в свою комнату. Под арест.

Доджин небрежно махнул рукой, изгоняя лишнего, а затем развернул Шиу и властно притянул к себе — на место. Как всегда.

Шиу, дрожа всем телом, уткнулся лицом в его грудь, в этот оплот ложного спокойствия. Повелитель его жизни, источник всех его кошмаров и… единственного облегчения. По злой иронии, именно здесь, в этих стальных объятиях, он находил призрачное утешение от хаоса, который сам же Доджин и создал. Как в детстве, он потёрся мокрой щекой о жёсткую, накрахмаленную ткань рубашки, выдавив из себя горькое:

— Хнык… Ча Доджин…

— Кто это сделал, наш Шиу?

Доджин медленно гладил его по спине, вдоль позвоночника, успокаивая пульс. Губы почти касались покрасневшего уха.

«Мой маленький, сломленный брат. Не упрямый взрослый, который пытается огрызаться, а испуганный ребёнок, ищущий защиты».

— Кто заставил плакать моего красивого мальчика? — Хнык… так нельзя… это неправильно… — Шиу, посмотри на хёна.

Он вытер его слёзы большим пальцем, намеренно задерживаясь на припухших веках, надавливая чуть сильнее необходимого. «Завтра глаза будут болеть». Взгляд Шиу, мутный от страха, слёз и непонятного, тёмного желания, заставил Доджина улыбнуться уголками губ.

«Боишься? Того, что само подставляешься, когда тебя берут силой?»

— Мне… мне страшно от этого. — Нечего бояться.

Голос Доджина стал низким, обволакивающим, как сладкий яд. Он вдыхал запах Шиу — чистый аромат тела, смешанный с горьковатым, соленым оттенком слёз, — и едва сдерживался, чтобы не впиться зубами в эту беззащитную белоснежную шею.

— Шиу, наш малыш. — Да… — Чего бояться, когда хён рядом?

Рука продолжала поглаживать спину, спускаясь всё ниже к пояснице, и в этом жесте не было родственной ласки — только абсолютное право собственности. «Слишком нежно растил. Слишком берёг — вот и дрожит, как осиновый лист, от первого же настоящего мужского прикосновения».

— Шиу. — Да… — Брат всегда выбирает для тебя только хорошее. Почему ты не веришь мне?

Фраза прозвучала мягко, но ударила как молот. Шиу беспокойно ёрзал в его объятиях, вытирая остатки слёз о дорогую рубашку, и Доджин чувствовал, как от этого простого трения его собственное тело наливается тяжёлым жаром.

— Это… странно. Нам нельзя… — Ничего страшного. Шиу не виноват.

«Виноват ты. Своей проклятой красотой. Своим существованием, которое сводит нас с ума». «Ты — плохой ребёнок. Заставляешь братьев жаждать греха, а потом плачешь».

— Но ведь такое — плохо… — Что плохо, а что хорошо — решает хён.

Доджин наклонился ещё ближе, его губы скользнули по мочке уха, обжигая шёпотом:

— Верь мне. Мы все уже опьянены тобой.

«Растопчи нас. Взойди наверх и правь своими капризами. А мы будем лизать твои ноги, как псы, вымаливая крохи внимания».

— Если люди узнают… — Тсс.

Терпение Доджина лопнуло. «Если бы можно было вскрыть эту красивую голову и вырвать оттуда эти глупые, ненужные мысли о морали». Он зарылся лицом в волосы Шиу, вдыхая их аромат, и едва сдержал звериный стон. Даже это простое объятие становилось пыткой выдержки.

— Шиу-я… — голос сорвался на хрип. — Потрогай брата. Не бойся.

Он перехватил безвольную руку Шиу, насильно ведя её вниз, между своих тел.

— А теперь… «своё». Смелее. — «Моё»… что «моё»?

Шиу поднял заплаканные глаза, в них читалась абсолютная, почти детская растерянность. Его разум плыл в тумане манипуляций.

Пауза затянулась, вибрируя напряжением. Затем Шиу медленно, будто под гипнозом, опустил взгляд. Его пальцы дрожали, когда скользнули по ремню Доджина. Рука спустилась ниже, ощутила бешеный стук чужого пульса даже через плотную ткань… и замерла там, где брюки натянулись до предела, не скрывая эрегированную плоть.

Доджин замер, перестав дышать, лишь обдавая висок Шиу тяжёлым запахом табачного перегара.

— Да, — выдохнул он, когда холодные пальцы Шиу наконец неуверенно сжали его член через одежду. — Это теперь твоё. Только твоё.

Шиу, словно во сне, начал осторожно гладить — сначала робко, сквозь ткань, затем смелее, изучая форму. Доджин криво усмехнулся, чувствуя, как те самые пальцы, что ещё минуту назад в панике царапали воздух, теперь исследуют его с почти болезненным, заворожённым интересом.

И тогда Шиу, внезапно осмелев, сам подался вперёд. Его губы — неумелые, солёные от слёз, жадные — прижались к губам Доджина, а пальцы сжали плоть теснее, будто он боялся, что эта опора исчезнет, если он её отпустит.

— Шиу-я, мой милый… — М-м-м… да, брат… — Кажется, ты больше не боишься?

Тук!

Этот вопрос прозвучал как выстрел. Словно кто-то с размаху ударил его изнутри. Пелена спала. Шиу застыл, окаменев. Затем резко, с животным ужасом отпрянул, тыльной стороной ладони прикрыв припухшие губы. Его глаза расширились до предела — будто он только что увидел на своих руках кровь и осознал, что натворил.

Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку в клочья. Он сделал шаг назад, споткнулся, потом ещё один…

— А… ах…

И вдруг резко развернулся, срываясь с места и в панике выбегая из кабинета.

Дверь хлопнула. А за спиной, из густой, тягучей полутьмы кабинета, ему вслед долго нёсся тихий, довольный смех Доджина.