Глава 13

— Кх-х, кх...

Весь следующий день Соль Вон не мог заставить себя встать с постели. Жестокая лихорадка, начавшаяся еще на рассвете, намертво приковала его к матрасу.

Он даже глаз разлепить не мог. Из пересохшего горла с трудом вырывалось хриплое, раскаленное дыхание, то и дело прерываемое приступами глухого кашля с привкусом крови. С каждым таким приступом тело пронзала мучительная боль, словно кости крошились в труху. Но одно место болело сильнее всего. Спина. Кожу там словно безжалостно кромсали осколками битого стекла. Именно туда в его сне ударил Хёнсал, смертельное проклятие.

Впрочем, горела не только спина — кожа по всему телу пылала, будто обътая пламенем. Зато внутри всё стыло, словно внутренности бросили в ледяную воду. Дикий жар и пробирающий до костей озноб навалились одновременно. Как бы высоко Соль Вон ни натягивал одеяло, укрываясь по самый подбородок, его всё равно колотило так сильно, что зубы выбивали барабанную дробь.

Тук-тук.

— Я вхожу.

Дверь открылась. Ча Джэ И, который до этого сидел рядом, наблюдая за Соль Воном, и отлучился лишь на звонок в дверь, вернулся в спальню. Вслед за ним вошел еще один мужчина. Это был личный врач Джэ И, явившийся по первому требованию.

— Прошу прощения за вторжение.

Врач сразу же подошел к постели, раскрыл саквояж и достал медицинские инструменты. Первым делом он измерил температуру, и его лицо тут же помрачнело.

— Жар очень сильный, — констатировал он и склонился над пациентом. — Больной, вы в сознании? Слышите мой голос?

У Соль Вона не было сил даже на то, чтобы разлепить губы. Он лишь едва заметно моргнул. Удостоверившись, что пациент всё еще в сознании, врач облегченно выдохнул и вставил в уши оливы фонендоскопа. Он начал последовательно прикладывать головку прибора к груди Соль Вона, вслушиваясь в ритм сердца. Какое-то время в комнате стояла тишина, пока врач сосредоточенно слушал. Медленно, но верно между его бровями пролегла глубокая складка.

Окончив осмотр, доктор убрал фонендоскоп и осторожно поинтересовался:

— Скажите, у пациента есть какие-либо хронические заболевания, или, может быть...

Ответил ему Ча Джэ И.

— Нет у него ничего. Просто вчера мы... скажем так, занимались весьма активной физической деятельностью. Думаю, причина в этом.

— Вот как, — кивнул врач. — Могу я уточнить, о какой именно деятельности идет речь?

— И насколько подробно тебе всё расписать? — усмехнулся Джэ И. — Время, количество заходов, позы — тоже перечислить?

— А...

Лицо врача густо залилось краской, а зрачки беспомощно забегали. До него наконец дошло, какую именно физическую деятельность имел в виду его работодатель.

— Но вот чего я не догоняю, — нахмурился Джэ И. — Неужели от этого можно настолько слечь?

На словах он назвал это «активной деятельностью», но, по правде говоря, с точки зрения самого Джэ И, он проявил чудеса сдержанности. Он ведь остановился всего после второго раза. Не отрубись Соль Вон так быстро, Джэ И спустил бы в него еще пару раз, как минимум. По его меркам, это был до смешного нежный и аккуратный секс.

Поэтому он искренне не понимал, с чего бы Соль Вону лежать тут полутрупом, не в силах даже глаза открыть. Они же почти ничего не делали!

— Ну... да, такое вполне... возможно, — заикаясь, выдавил врач. — Если у человека от природы слабое здоровье или истощение, то да... Вполне. Исходя из ваших слов, это лихорадка на фоне... кхм, экстремального переутомления.

— Да ладно блядь. Куда еще нежнее-то? Он же не брюхатый, — совершенно искренне возмутился Ча Джэ И. Сам диагноз — «слег с лихорадкой из-за секса» — казался ему полным абсурдом.

Врач молча достал носовой платок и промокнул выступившую на лбу испарину. Он не сделал ничего плохого, но по спине почему-то пробежал липкий холодок.

— Ладно, проехали, — махнул рукой Джэ И. — Слушай, а может из-за такой лихорадки вылезти огромный синяк?

— Ну... если вы... кхм, действовали жестко, то да... вполне возможно...

— Если бы это был обычный засос от ебли, я бы стал спрашивать? — раздраженно цыкнул Джэ И. — Уж поверь, я в своей жизни достаточно людей в фарш избил, чтобы разбираться в таких вещах. Это ни хера не от того, что мы просто потерлись телами. Синяк слишком жуткий.

Гематома на спине Соль Вона действительно выглядела пугающе — когда Джэ И впервые ее увидел, то на секунду решил, что там начался некроз тканей. И дело было не только в мертвенно-багровом цвете, но и в странной форме: длинная, извивающаяся полоса, словно от удара хлыстом. Как ни посмотри, на след от грубой хватки, укуса или засоса это не тянуло.

— Вот как... Высыпания от сильного жара — явление частое, но вот чтобы гематомы... хм. Позволите мне взглянуть?

— Нет.

Соль Вон всё еще лежал под одеялом абсолютно голый. Достаточно было откинуть ткань и слегка повернуть его на бок, чтобы врач мог всё осмотреть. Но Ча Джэ И отрезал без малейших раздумий. Причина была до смешного проста: он не собирался показывать голое тело Соль Вона какому-то левому мужику.

— В... в таком случае... — замялся доктор. — Я бы настоятельно рекомендовал пройти полное обследование в клинике. Сейчас наша главная проблема — это высокая температура, так что сегодня я поставлю жаропонижающую внутривенно. На этом пока всё.

Джэ И не стал спорить и лишь небрежно кивнул, давая отмашку. Врач тут же достал систему, пакет с физраствором и ампулы. Ловкими, привычными движениями он ввел жаропонижающее и быстро поставил капельницу. Пробормотав несколько дежурных рекомендаций по уходу, он поспешно откланялся.

Оставшись в одиночестве, Ча Джэ И еще долго стоял над кроватью, молча изучая измученное лицо Соль Вона.

Видимо, лекарство начало действовать — хриплое, рваное дыхание постепенно выравнивалось, становясь тише и спокойнее. Мучительная гримаса на бледном лице разгладилась. Но жуткий озноб никуда не делся — тело под одеялом продолжало лихорадочно дрожать.

«Надо же. Трахнулись разок, и уже чуть не помер», — усмехнулся про себя Джэ И. Его эта физическая хрупкость Соль Вона даже не раздражала, а скорее искренне изумляла. Неужели можно быть настолько слабаком?

— Я-то думал, у тебя только с башкой беды... — пробормотал он.

Цыкнув языком, Ча Джэ И одним резким движением стянул с себя футболку, отшвырнул ее в сторону и забрался на кровать к Соль Вону. Он притянул больного к себе, крепко обхватив его вместе с одеялом, чтобы согреть своим телом.

От этого движения Соль Вон приоткрыл мутные, затуманенные лихорадкой глаза и слабо посмотрел на него. Джэ И склонил голову, ловя этот расфокусированный взгляд, и нагло оскалился:

— Видишь, как я расстарался? Хороший из меня сиделка, скажи?

— ...

Медленно моргнув, Соль Вон вдруг протянул руку и дрожащими пальцами коснулся лица Джэ И. А затем едва слышно прошептал:

— Берегись... Эта тварь... она может добраться до тебя... опять...

В глазах Ча Джэ И промелькнуло недоумение. Для него этот горячечный бред не имел абсолютно никакого смысла. Но Соль Вон, не приходя в сознание, продолжал шептать в пустоту:

— Я... я как-нибудь... я сделаю всё... чтобы это пламя... чтобы оно... не погасло...

Его голос, становившийся всё тише и слабее, окончательно оборвался. Глаза снова закрылись, погружая его в беспамятство.

— ...

Ча Джэ И еще долго молча смотрел на отключившегося парня в своих руках. А потом вдруг заговорил.

— Хочешь послушать одну забавную историю? — произнес он, и его лицо превратилось в непроницаемую, холодную маску.

— Мне тогда было то ли шесть, то ли семь. Вся моя семья перемерла один за другим. Батя попал под колеса, и водила скрылся. Сеструха сорвалась вниз, а следом за ней выпилилась мать. Охуенно веселое детство, скажи? Именно тогда я узнал, что предки мои оба детдомовские, так что родственников у нас — ноль. И что прикажешь делать? Пришлось мне самому надевать повязку распорядителя на их похоронах.

— ...

— Знаешь, когда сидишь на похоронах... до твоих ушей долетает всякое, — задумчиво протянул Ча Джэ И. — Там ходило много занятных историй. Например, о том, что моя сестрица была психбольной, и из-за этого ее все травили. Или о том, что на маминой работе был какой-то ублюдок, который ни в хуй ее не ставил и мешал с дерьмом... Но знаешь, что было самым интересным? Тебе бы эта баечка точно показалась жутко любопытной...

— ...

— Какой-то старый хрыч ляпнул, что к нашему дому прицепилась какая-то мерзость, она-то всё и похерила. Это, грубо говоря, как если бы к нам вломились грабители, все умерли от пуль, а мне одному тупо повезло выжить. Ах да, я тебе говорил? Тот наш старый дом стоял ровно на том самом месте, где сейчас находится твоя вилла.

— ...

— Ну как? Забавное совпадение, скажи? Хотя нет. Наверное, это всё-таки судьба.

— ...

— Я разве не говорил? Я люблю всю эту херню с судьбой и неизбежностью. Серьезно, без шуток. Именно поэтому я не пустил тебя в расход, а решил оставить в живых.

— ...

— Ты меня слушаешь, Чои?

Соль Вон даже не шелохнулся. И это несмотря на то, что Ча Джэ И только что бросил ему в лицо пугающее признание: он знает его настоящее имя. Имя, которым Соль Вона никто не называл с тех самых пор, как он сбежал на материк. Имя, которое он навсегда похоронил глубоко в сырой земле вместе со старой куклой...

Впрочем, его молчание было естественно. Соль Вон физически не мог ничего слышать. Да и Джэ И молол всё это, прекрасно зная, что слова уходят в пустоту. Хотя, разумеется, даже если бы Соль Вон пришел в себя и всё услышал, Джэ И было бы глубоко плевать на его реакцию.

— К слову сказать, — прошептал Джэ И, — это имя мне нравится куда больше. Хэппи и Джой. Прямо-таки созданы друг для друга, скажи?

На покорно лежащего в его объятиях Соль Вона пролился тихий смешок. Звук, в котором грань между ласковой улыбкой и ледяной насмешкой была стерта напрочь.

* * *

Раннее утро. Липкий холодный пот безостановочно выступал на теле Ихвы, лежащей на расстеленном ё. Рядом, скрестив руки на груди, мрачно возвышался Паксу. Взгляд его, устремленный на изможденную шаманку, был тяжелым и тревожным.

Последствия кута, продлившегося далеко за полночь, оказались сокрушительными. Двор, где проводился кровавый ритуал, превратился в хаос. В воздухе до сих пор стоял тошнотворный смрад — удушливая смесь блевотины и густого запаха запекшейся крови. Истерзанные туши жертвенных животных так и валялись там, брошенные гнить под открытым небом. Паксу строго-настрого запретил местным даже близко подходить к месту проведения обряда, поэтому убирать эту грязь было некому.

Мера предосторожности из страха перед ёксалем. Когда проклятие не достигает цели и смертоносный хёнсал бьет в обратную сторону, его оскверненная, яростная энергия оседает на всем, что осталось от ритуала. Дотронешься по глупости — и скверна немедленно перекинется на тебя, принеся неминуемую беду. И хотя Паксу щедро засыпал двор солью и красными бобами в качестве временной защиты, соваться туда ближайшие несколько дней было равносильно самоубийству.

Но тяжелее всего откат неудавшегося проклятия ударил по самой Ихве. Благодаря жертвенному животному, принявшему на себя смерть-заместительницу, ей чудом удалось избежать прямого удара ёксаля. Однако из-за чудовищного истощения после многочасового транса великая шаманка выглядела немногим лучше мертвеца.

— Учитель, вы тама?

Тишину внезапно нарушил робкий голос за дверью. Жена деревенского старосты. Паксу не стал отвечать. Он молча поднялся на ноги и вышел наружу.

— Ой-ёй… Как там доченька-то ваша? Ей полегчало?

— В себя еще не пришла. Чего надо?

— Да вот… Гости наши городские вас ищут… — замялась женщина.

К гадалке не ходи. Ясное дело, зачем пожаловали. Этот ублюдок Чо Тэсок прибежал выведывать, чем всё закончилось.

— И где он?

— Да вон, за воротами мнется.

— Понял. А ты, раз уж пришла, зайди внутрь. Оботри девчонке пот.

— Я?! — Лицо жены старосты нервно вытянулось.

Ее реакция была вполне предсказуемой. Женщина видела, во что превратился двор после кровавой мессы, и прекрасно помнила запрет приближаться к скверне.

— Да не бойся, она чистая. Мне не веришь, что ли? — хмыкнул Паксу.

— Что вы, что вы! Раз учитель говорит, что можно, значит, можно… Идите, я пригляжу за ней немного.

— Бывай.

Дождавшись, пока женщина скроется в комнате, Паксу неспешно зашагал прочь. Он пересек деревянную террасу, миновал загаженный двор и вышел за ворота. Там его дожидался Чо Тэсок. Лицо заказчика осунулось и посерело. Было очевидно, что он до сих пор не оправился от шока. И это не удивляло: как бы сильно Тэсок ни увлекался оккультизмом, столь первобытной, варварской жестокости шаманских практик он еще не видел.

Заметив Паксу, Тэсок тут же суетливо засеменил к нему.

— Ну что? Как всё прошло?

— Ты о чем?

— О вчерашнем куте.

«Сработало или нет?» — вот что на самом деле кричало его перекошенное лицо. Ритуал внезапно прервался, Паксу не обронил ни слова, так что нетерпение заказчика было вполне объяснимо.

— Что, не терпится узнать, сдох ли тот ублюдок? А я тебе что говорил? Парень этот — не пальцем деланный. Одним кутом его не возьмешь, — протянул Паксу.

Если называть вещи своими именами, ритуал с треском провалился. Нужно было дождаться, пока Ихва придет в себя, и расспросить ее о деталях, но то, что всё оборвалось на полуслове, уже было фактом провала. Впрочем, выкладывать эту правду заказчику не было никакой нужды. Паксу изначально не питал иллюзий, что всё получится с первого раза, о чем Тэсока заранее и предупредил.

— Да, вы говорили… Но я просто надеялся… Значит, придется повторять весь этот ужас?

— А то как же. Ты ж знал, на что подписываешься. Чего теперь дурака включаешь?

— Нет, просто… Обязательно ли нам лично присутствовать каждый раз, когда вы… делаете это?

— Кут проводится, чтобы исполнить ваше желание. Конечно, вы обязаны там быть.

Лицо Тэсока потемнело. Добираться на этот проклятый остров Амджадо на лодке — уже испытание, а теперь выясняется, что ему снова и снова придется смотреть на эту кровавую бойню…

— С недельку переждем, а там выберу новый день. Иди и жди. А, и да: счет за этот кут я тебе скину сообщением. Туда и переведешь.

— Понял… Но это вообще сработает? Если мы продолжим. Вы сможете его достать?

Честно говоря, сам Паксу не дал бы стопроцентной гарантии. Энергия Ян, которой обладал тот мужчина, была до того свирепой и абсолютной, что пробить ее казалось невозможным. И всё же шаман верил в простую мирскую истину: вода камень точит, а топор рубит даже самое толстое дерево.

— Сработает. Будем лить масло, пока не сгорит дотла. Будем рубить, пока не повалим.

От этой жесткой уверенности шамана Тэсок заметно расслабился. Паксу похлопал его по плечу и вкрадчиво добавил:

— Верь. Но не мне. Верь Божеству, которое ты вчера на себе прочувствовал.

Лицо Тэсока мгновенно побледнело. Он действительно это почувствовал. Ту леденящую кровь демоническую ауру. Тварь нельзя было увидеть глазами, но сомневаться не приходилось: там, во тьме, находилось нечто абсолютно нечеловеческое. И не заметить этого было невозможно.

Животный ужас парадоксально переплетался со слепой верой. Если существует такая сущность, если у этого Божества такая давящая, сверхъестественная мощь — значит, оно точно сможет стереть в порошок этого выскочку-оружейника.

— Да, учитель. Я буду верить.

Услышав в голосе заказчика слепую, фанатичную покорность, Паксу ухмыльнулся во весь рот.

Спровадив Чо Тэсока, Паксу в одиночестве вернулся к месту проведения кута. Близко подходить не стал, остановился поодаль. Каким бы искусным ни был шаман в черной магии, полностью защититься от скверны практически невозможно. А когда имеешь дело с таким свирепым хёнсалом, как вчера, осторожность нужно удваивать.

Заложив руки за спину, он неотрывно смотрел на развороченный двор. Воспоминания нахлынули сами собой. Ровно двадцать три года назад на этом самом месте проводился точно такой же ритуал. Паксу тогда участвовал в нем как приглашенный шаман, а роль великой жрицы — Тэму — исполняла мать Ихвы, Ким Чо Хва.

Заказчиком тогда был бизнесмен средних лет, частенько захаживавший к нему за советом. Его лицо, искаженное алчностью, до сих пор стояло перед глазами. Он умолял о куте, брызжа слюной: кричал, что баба-партнер посмела ударить его в спину, что возомнила себя слишком умной и ни во что его не ставит. Обещал отвалить целое состояние, если эту суку сживут со свету.

Самое смешное, что тем ублюдком был отец Чо Тэсока.

— Надо же. Яблоко от яблони…

Папаша Тэсока помер отнюдь не своей смертью. И поделом. Заплатил за чужую кровь — изволь расплачиваться. Хуже того, он добровольно отдал свою душу Злому духу. Для него врата загробного мира закрылись навсегда. Не будет никакого перерождения, только вечные муки. Тэсока ждала абсолютно та же участь.

Паксу вдруг горько усмехнулся.

— А вы, наставница… тоже ведь прожили жалкую жизнь.

Великая Мансин. Та, что молилась с пугающим спокойствием, танцевала в трансе с божественным неистовством и хладнокровно взмахивала жертвенным ножом. Но на деле — лишь несчастная женщина, всю жизнь просуществовавшая как сосуд для Ёкшина, как рабыня собственного чувства вины. Даже смерть не стала для нее избавлением. Ее душа так и осталась запертой в этой тюрьме, лишенная права на покой.

Она не выбирала эту судьбу. Не брала на душу грехи по собственной воле. И всё равно была вынуждена платить по счетам даже после смерти.

— А что тут поделаешь? Такова судьба, — пробормотал шаман. — Да я и сам спокойно не сдохну.

Паксу давно предвидел свой конец. Черная магия, порчи, ритуалы проклятий… Чем бы шаман ни оправдывался, ему категорически запрещено касаться подобных вещей. Он знал это. Прекрасно знал, но, ослепленный алчностью, раз за разом марал руки.

Легкой дороги в загробный мир ему не видать. За грехи текущей жизни придется расплачиваться — если не сейчас, то в следующей. Таков непреложный закон мироздания. Исключений в нем нет ни для кого.

— Раз уж я так раскис, видать, и впрямь мое время на исходе. Я ведь прав, наставница?

И всё же он ни о чем не жалел. Шаманский долг? Чувство ответственности? Плевать он на это хотел. Паксу, чья духовная связь от природы была слаба, смертельно рискнул и впустил в себя Змеиного бога по одной-единственной причине — ради денег.

Расплата в следующей жизни страшила его куда меньше, чем нищета в этой.

Детство, когда не было ни гроша даже на горстку риса, когда приходилось выживать, обрывая и жуя придорожную траву. Юность, прошедшая в бесконечных мытарствах по заводам без единого выходного, стоившая ему фаланги на мизинце. Время, когда из-за яростного сопротивления родни пришлось навсегда отпустить единственного человека, которого он по-настоящему любил. Эти жестокие, переломавшие его годы стали тем самым семенем, из которого в душе шамана проросла глухая, неутолимая алчность.

Впустив в себя божество и начав утолять чужие грязные желания с помощью его силы, Паксу наконец разбогател. Больше не нужно было голодать. Не нужно было молча сносить унижения. Не нужно было страдать. Так о чем тут жалеть?

Раз уж за грехи всё равно придется расплачиваться, он твердо решил: пока жив, выжмет из этого мира всё до последней капли.

— У жадности ведь… дна нету. Тем она и страшна…

Его надломленный, сквозящий какой-то неизбывной пустотой голос подхватил соленый морской ветер, унося куда-то вдаль.

* * *

— Ты точно уверен, что справишься?

Подвезя Соль Вона к мастерской, Ча Джэ И окинул его недовольным взглядом и задал этот вопрос. Соль Вон перехватил рюкзак, лежавший на коленях, и спокойно отозвался:

— Да, всё нормально.

На словах-то он был в порядке, но лицо выдавало его с головой. На нем явственно отпечатались следы двух дней, проведенных в жесточайшей лихорадке. По правде говоря, Соль Вон и сам чувствовал, что до полного выздоровления ему еще далеко. Сроки по копированию картин не поджимали, можно было спокойно отлежаться дома еще денек-другой. И всё же он заставил себя подняться и, превозмогая ломоту в теле, потащился в мастерскую.

Причиной тому стал неожиданный вызов от Пак Мунхёка.

«У тебя сегодня будет время? Есть разговор».

Тон сообщения был таким, будто случилось нечто действительно важное. Соль Вон понятия не имел, о чем пойдет речь, но интуиция подсказывала: это необходимо услышать. Именно поэтому он упрямо поехал на работу, проигнорировав красноречивый, полный тяжелого недовольства взгляд Ча Джэ И.

— Я даю тебе еще один шанс принять мое предложение.

Предложение Джэ И заключалось в следующем: он сам выплачивает неустойку, а Соль Вон просто берет и бросает этот заказ. О сумме штрафа Джэ И даже не заикался — было очевидно, что он без раздумий выложит любые деньги, какими бы они ни были.

— Спасибо, что подвезли. Я пойду.

Соль Вон пропустил его слова мимо ушей, даже не сделав вида, что задумался. Его состояние было не настолько плачевным, чтобы отказываться от работы, да и влезать в долги к Ча Джэ И совершенно не хотелось. Особенно теперь, когда в душе зародились определенные подозрения на его счет.

Джэ И демонстративно цокнул языком, так, чтобы Соль Вон точно это услышал. Однако силой удерживать не стал.

Как только Соль Вон выбрался из машины и захлопнул пассажирскую дверь, тонированное стекло плавно поползло вниз. Джэ И высунулся в окно и бросил напоследок:

— Даже не думай шляться один. Как закончишь — звони. Либо сам приеду, либо Левого за тобой пришлю.

Для Соль Вона, едва переносившего поездки в общественном транспорте, это было настоящим спасением. Честно говоря, он с содроганием представлял, как будет добираться до Пундана в таком разбитом состоянии, так что комфортная поездка в салоне машины Джэ И оказалась как нельзя кстати. В глубине души он был искренне благодарен.

— Хорошо.

Он не стал упрямиться и строить из себя независимого, с готовностью приняв помощь. Эта покорность, видимо, растопила остатки раздражения Джэ И — на его губах мелькнула довольная усмешка.

— Окей. До скорого.

Стекло бесшумно поднялось. Машина тронулась с места и стремительно скрылась из виду. Проводив ее взглядом до тех пор, пока она не растворилась в потоке, Соль Вон развернулся и направился в офис на втором этаже.

— О, явился.

Как только он переступил порог, его приветливо окликнул Пак Мунхёк.

— Да, хён.

— Присаживайся. Время есть?

— Конечно.

Соль Вон опустился на диван, Мунхёк устроился напротив. Несколько секунд старший внимательно вглядывался в бледное лицо парня, а затем с тревогой спросил:

— Слушай, ты опять болел? Выглядишь так, будто из тебя всю душу вытрясли. Ни кровинки в лице.

— Да так, легкая простуда, ломало немного.

— Точно не шаманская болезнь?

— Нет. С этим всё в порядке.

Хотя, по правде говоря, последствия от удара хёнсала были пугающе похожи на симптомы шаманской ломки.

Сначала он и сам сомневался. Всё гадал, было ли это расползающееся черное проклятие, с которым он столкнулся во сне, реальностью или лишь плодом воспаленного воображения. Но все сомнения отпали вчера, когда во время душа он заметил на своей спине жуткие, налитые кровью гематомы. Хёнсал был настоящим. Кто-то абсолютно точно провел кровавый шаманский обряд с одной-единственной целью — уничтожить Ча Джэ И.

— Ну, слава богу. …Кстати, насчет того, зачем я тебя позвал.

— Я слушаю.

— Если честно… Я до сих пор не уверен, стоит ли тебе вообще это рассказывать.

К чему такие долгие прелюдии? Подобная нерешительность лишь сильнее разжигала любопытство. Соль Вон мягко поторопил его:

— В чем дело? Рассказывайте как есть.

— Тут такое дело…

Мунхёк специально вызвал его ради этого разговора, но теперь, когда момент настал, слова словно застряли у него в горле.

Соль Вон молча ждал. Он мог бы сгладить неловкость, предложить отложить разговор до лучших времен, но не стал. Он хотел услышать правду. Чувствовал, что обязан ее узнать.

— Ай, да блядь.

Мунхёк помялся еще немного, а затем вдруг яростно взъерошил себе волосы. Наконец на его лице появилось выражение твердой решимости, и он перешел к сути.

— В общем, недавно я выпивал с одним человеком… Генеральный директор Чон. Тот самый, который подогнал нам заказ на копию Кусаёги. И он ляпнул кое-что очень странное.

— Странное?

— Ну смотри…

Суть истории сводилась к следующему. Генеральный директор Чон, занимавшийся посредничеством в сфере искусства так же, как и Мунхёк, однажды получил заказ на создание копии картины от анонимного клиента. Вот только клиент этот не просто сделал заказ, а настоятельно потребовал передать его конкретно в мастерскую Пак Мунхёка. Более того, он ткнул пальцем в определенного сотрудника — Хан Соль Вона.

Чон, конечно, был дружен с Мунхёком, но как посредник обладал обширными связями в индустрии. Он резонно рассудил, что копировать уникальный стиль Кусаёги лучше доверить мастеру поопытнее, и даже попытался порекомендовать клиенту другую мастерскую.

«Директор Пак, — сказал тогда Чон, — я вообще-то не хотел этого говорить, чтобы ты не обиделся. Ты же понимаешь. Я прекрасно знаю, что твои ребята работают чисто. Знаю. Но давай смотреть правде в глаза — на рынке есть люди и поопытнее. К тому же техника у этого художника до того капризная и сложная…»

Имя Пак Мунхёка имело определенный вес на рынке художественных реплик, но акул и настоящих гениев в этой сфере хватало с лихвой. Мунхёк прекрасно это осознавал, поэтому ничуть не обиделся на Чона за то, что тот пытался перенаправить заказ к конкурентам.

Но вот что по-настоящему не давало ему покоя, так это маниакальное желание анонимного заказчика нанять именно Соль Вона. Имя «Хан Соль Вон» в их индустрии было абсолютно пустым звуком. И дело не только в скудном опыте работы — все без исключения реплики, вышедшие из-под кисти парня, всегда продавались под именем самого Пак Мунхёка. Поэтому никаких прямых предложений «для Хан Соль Вона» не могло поступать в принципе. Сам факт такого запроса был вопиющей аномалией. Именно это и насторожило директора Чона.

К тому же, по какому-то фантастическому стечению обстоятельств, заказ внезапно отменили ровно в тот момент, когда Соль Вон слег с тяжелейшим приступом шаманской лихорадки. Из-за болезни он рисковал сорвать все сроки и попросту не доделать картину, но ситуация разрешилась пугающе удачно.

Допустим, клиент решил не требовать назад задаток. Такое изредка случалось. Но этот заказчик пошел дальше: он полностью выплатил оговоренный гонорар за работу, которая даже не была завершена! Мунхёк варился в этом бизнесе достаточно долго, чтобы понимать — так не бывает. Подобная щедрость была абсолютным нонсенсом, и даже многоопытный директор Чон, узнав детали, развел руками от изумления.

— В общем, я спросил у Чона, знает ли он, кто этот клиент. А он говорит, что в глаза его не видел. Зато он запомнил имя, которое стояло в договоре, и я попросил его назвать.

— И что это за имя?

— Эрик Квон. Тебе это ни о чем не говорит?

— Нет, не очень…

Имя показалось совершенно незнакомым, и Соль Вон уже собирался так и ответить, но в следующую секунду резко осекся.

«Эрик Квон».

«Эрик?..»

Он лихорадочно прокрутил это имя в голове. И вдруг в памяти всплыл знакомый голос, прозвучавший с вежливой, безукоризненной холодностью:

«Пожалуйста, воздержитесь от грубостей при госте. Я Эрик. Просто Эрик».

Точно. Эрик. Настоящее имя Чун Шика, личного секретаря Ча Джэ И.

— …!

Как только до него дошел смысл происходящего, пальцы Соль Вона, крепко сцепленные в замок, едва заметно дрогнули. Мунхёк не упустил эту деталь и вкрадчиво, но настойчиво продолжил допрос.

— Это он? То самое имя?

— Нет.

Это было не его имя. И всё же догадка Пак Мунхёка безошибочно била в цель. Догадка о том, что тот самый щедрый заказчик реплики Кусаёги — это Ча Джэ И.

Мунхёк тяжело выдохнул и с мученическим видом взъерошил волосы.

— Значит, я угадал…

— …

— Слушай, Соль Вон. Я вот что тебе скажу. Как ни крути, но этот тип… Похоже, он подобрался к тебе с совершенно конкретным умыслом, понимаешь? …А сам ты что думаешь?

— …

Соль Вон не смог выдавить из себя ни слова.

Ему попросту нечем было крыть.

«Я ни в чем не уверен, просто со стороны всё выглядит именно так. Я долго ломал голову, стоит ли вообще тебе об этом говорить… Но послушай меня и не пойми превратно. Любому ясно, что вы из совершенно разных миров. Ты и сам говорил, что понятия не имеешь, с чего вдруг он к тебе прицепился. Да, допускаю, может, ты ему просто нравишься. Но ведь всё может оказаться с точностью до наоборот. Я веду к тому, что… у него может быть скрытый мотив, о котором ты даже не подозреваешь. И, возможно, весьма паршивый мотив…»

Спустившись в подвальную мастерскую, Соль Вон сидел, бездумно глядя в одну точку, и прокручивал в голове слова Мунхёка.

Честно говоря, он был ошарашен, но настоящего шока не испытал. Он ведь с самого начала не верил, что интерес Ча Джэ И продиктован чистой симпатией. Скорее, наоборот: предположение о спланированном, холодном расчете всё расставляло по своим местам. Становилось понятно, с чего бы вдруг человеку вроде Джэ И, у которого есть абсолютно всё, так одержимо, так маниакально преследовать такого никчемного парня, как он.

И всё же… Он не понимал. Не понимал, как назвать это щемящее чувство где-то глубоко в груди. Не понимал, откуда взялось это сосущее ощущение пустоты, словно в сердце пробили сквозную дыру. Предательство?.. Нет, это не то. Больше похоже на разочарование.

Точно. Вот оно. Разочарование.

— Хах… Смешно, — горько усмехнулся он в пустоту.

Разочарование не возникает само по себе, оно всегда рождается из несбывшихся надежд. И именно это осознание сейчас выбивало землю из-под ног: выходит, всё это время, сам того не ведая, он питал к Джэ И какие-то надежды, раз теперь ему так больно?

Раньше он списывал всё на извращенное собственничество. Думал, что для Джэ И он просто забавная игрушка, которую тот подобрал от скуки и теперь с интересом вертит в руках. Но, возможно, он ошибался даже в этом. Возможно, там вообще не было ни капли симпатии. С самого начала.

Потому что…

«С девочкой всё было нормально, а потом она вдруг начала нести бред, что постоянно что-то видит и слышит…»

Если всё, что он увидел, услышал и пережил в тех чужих, взломанных воспоминаниях, было правдой…

«Я не хотела умирать. Но я умерла…»

Если кровавая трагедия семьи Ча действительно стала плодом чьего-то проклятия…

«Ты меня слушаешь, Чо-и?»

Если его голос, так отчетливо произносящий его настоящее имя, не был галлюцинацией… то единственное чувство, которое могло связать всё это воедино — это чистая, первобытная ненависть.

Выйдя из мастерской раньше обычного, Соль Вон поспешил прочь. Телефон он намеренно оставил на столе. Лишь перед самым уходом скинул Джэ И короткое сообщение, что будет работать всю ночь. Скажи он, что собирается домой — немедленно начался бы допрос с пристрастием. Не то чтобы Соль Вон замышлял нечто криминальное, просто объяснить истинную причину своего возвращения на виллу было бы чертовски сложно. Куда проще прикрыться работой.

Джэ И сообщение сразу не прочитал — то ли был по горло занят делами, то ли тренировался. И это было к лучшему: хорошей реакции всё равно ждать не стоило, а сегодня у Соль Вона просто не было моральных сил с ним препираться.

Дорога заняла около получаса. Квартира, в которой он не появлялся уже довольно долго, встретила его стылым холодом — верный признак того, что здесь давно не было людей. К счастью, соломенная веревка — кымджуль, натянутая у входа, висела нетронутой. Значит, тяжелая иньская энергия здесь не скопилась, и никакие бродячие духи не успели свить гнездо.

Соль Вон прямиком направился в ванную: тщательно вымылся и переоделся во всё чистое. Защитный талисман, который он всегда носил с собой, полетел в мусорку. В этот раз ему нужно было не отпугивать духа, а, наоборот, активно зазывать его к себе.

Он сверился со временем. Пять часов вечера. Солнце сейчас садилось ближе к восьми, так что до заката оставалось еще часа три. Но эта девочка частенько объявлялась и средь бела дня, так что, если ее позвать, она должна прийти.

Закончив с приготовлениями, Соль Вон прихватил из кухни горсть риса, захватил купленную по пути бутылку соджу и поднялся на крышу. Дверь туда, как всегда, была распахнута. Сестры Джэ И пока не было видно.

Опасаясь, что кто-то может нагрянуть в самый неподходящий момент, он запер за собой дверь. Свернув крышку, щедро плеснул соджу в один из углов крыши, а затем высыпал рис, очертив на бетоне ровный круг. Переступив границу круга, он уселся в самом центре, скрестив ноги по-турецки. Шумно, полной грудью втянул воздух. И так же медленно, протяжно выдохнул.

Оставалось только ждать. Закрыв глаза, Соль Вон сложил ладони вместе, словно в молитве. Нужно было прочесть заклинания, чтобы отвести случайную скверну. В прошлый раз он впустил в себя духа без должной подготовки, и транс прервался от банальной вибрации телефона. Механический шум также считается «нечистотой», и это нарушило связь. В этот раз осечки быть не должно.

— Данджугусун доеджебун сольщинджоннён тонмёнянщин научибу каксавиджон хущинхобун чунгииннюль…

Сперва он прочел Чогён. Следом — Чонгу Синджу, мантру для очищения уст. Затем прошептал Чонсин Синджу, очищая собственное тело, и, наконец, пропел Антоджи Синджу, чтобы освятить само место проведения ритуала.

Он так давно этого не делал, что пару раз язык слегка заплетался, но тексты сами всплывали в памяти без малейших усилий. Еще бы. В детстве, вместо того чтобы читать сказки, он учил буквы по шаманским сутрам. Чего еще ожидать от пацана, выросшего в кумирне? Даже если бы он захотел, он не смог бы вытравить эти слова из своей памяти.

Он еще даже не успел закончить чтение, как по телу прокатилась ледяная волна, заставив его вздрогнуть. Одновременно с этим возникло отчетливое ощущение чьего-то присутствия. Соль Вон резко распахнул глаза.

Как он и ожидал, прямо за границей рисового барьера стояла она. Старшая сестра Ча Джэ И.

Девочка чуть склонила голову набок, ее губы тронула легкая, почти озорная улыбка.

— Привет!

Она поздоровалась так живо, словно искренне обрадовалась их встрече.

Соль Вон сглотнул подступивший ком.

— Эм… Привет.

— От тебя пахнет чем-то знакомым, — протянула она.

«…»

Она совершенно точно имела в виду въевшийся в него запах Ча Джэ И. Ее тон и лукавое выражение лица были до того хитрыми, что Соль Вона аж передернуло: неужели этот ребенок всё понимает? Как бы там ни было, в этот момент она до жути, просто пугающе походила на своего младшего брата.

— Значит, теперь ты хочешь узнать всё? — прямо спросила она.

Казалось, девочка уже всё поняла. Разгадала его истинный мотив — желание докопаться до самого дна кровавой трагедии, что постигла семью Ча.

— Да, — выдохнул он. — Я хочу знать всё. …Я должен это знать.

Если бы он оставался в неведении, если бы не замечал очевидного, то мог бы и дальше прятать голову в песок. Но он увидел слишком многое. А раз увидел — не мог не сомневаться. Сомнения же требовали ответов.

Истинная причина гибели семьи Ча. Природа того проклятого черного кувшина.

Только разгадав эти тайны, он сможет понять, зачем Ча Джэ И на самом деле ворвался в его жизнь. И для этого ему придется вновь впустить духа в свое тело, сделать себя проводником.

— Ты можешь снова мне всё показать? — тихо попросил Соль Вон. — Только в этот раз, боюсь, это займет куда больше времени.

В ответ на просьбу девочка молча кивнула. А затем медленно протянула к нему свою полупрозрачную ручку.

«…»

И хотя решение было принято, Соль Вон замешкался. Ему было страшно. Страшно, что все его жуткие подозрения — вовсе не бред воспаленного рассудка. Страшно, что они окажутся правдой. Глубоко под жаждой докопаться до истины боролись отчаянная, жалкая надежда на то, что все его выводы ошибочны, и малодушное желание навсегда остаться в блаженном неведении.

Но варианта не взяться за эту протянутую руку попросту не существовало.

Словно понимая терзающий его страх, девочка не торопила, ожидая со спокойствием, не свойственным детям.

Повисла тяжелая тишина. Прошло несколько долгих мгновений, прежде чем Соль Вон наконец потянулся ей навстречу.

Стоило их пальцам соприкоснуться, как ледяная, пробирающая до костей потусторонняя энергия свирепым потоком хлынула от кончиков пальцев прямо к сердцу. Фигура девочки растворилась в теле Соль Вона. Глаза парня заволокло беспросветной тьмой, полностью поглотившей белки, и в этот черный омут, словно острые осколки стекла, начали врезаться выцветшие пейзажи чужих воспоминаний.

Так он переступил черту. Вновь шагнул в эту бездну.

Навстречу жестокой истине.

* * *

Первая страница этих воспоминаний осталась неизменной. Трагедия семьи Ча снова разворачивалась прямо у него на глазах: вот старшая сестра Джэ И, подталкиваемая демонической энергией, падает с крыши, а вот его мать, не в силах вынести отчаяния, шагает в бездну следом за дочерью. И хотя Соль Вон видел это не впервые, зрелище всё равно потрясало до глубины души. При виде маленького Джэ И со школьным рюкзаком за плечами сердце болезненно сжалось. Но, по крайней мере, теперь эмоции не захлестывали его так яростно, как в первый раз.

Хладнокровно следуя за течением этой кровавой истории, он наконец добрался до своей цели. Под раскидистой сосной у стены дома. Соль Вон опустился на колени и без малейших колебаний принялся разрывать сырую землю голыми руками. Ожидаемо, вскоре из-под комьев грязи показался до боли знакомый черный кувшин. Сосуд, таящий в себе смертоносный Хёнсал…

После секундной заминки он сорвал запечатывающий талисман и откинул крышку.

— Угх! — вырвалось у него.

В нос тут же ударил тошнотворный, пронзительный запах гнили и крови. В пальцы, сжимающие глиняные бока кувшина, вонзился ледяной холод, острый, как шило. Зажав нос ладонью, Соль Вон осторожно заглянул внутрь. Всё было именно так, как он и предполагал. На дне вперемешку покоились десятки мертвых ядовитых тварей: сколопендры, пауки, скорпионы. И, что самое жуткое, среди этого месива из панцирей и лапок извивалась одна-единственная живая многоножка. Сомнений не оставалось. Это был ритуал черной магии, проклятие запечатанного кувшина — Кодок.

Словно почувствовав на себе чужой взгляд, сколопендра, ползающая по трупикам своих сородичей, внезапно вскинула переднюю часть туловища. Её «морда» выглядела поистине чудовищно. Она до тошноты напоминала человеческое лицо. Тварь раззявила пасть и издала мерзкий шипящий клекот: Кья-а-а-ак!

— Так вот ты какой…

«Да, эта сколопендра и есть истинное воплощение демонической энергии. Сущность, вскормленная самым ядовитым, самым безжалостным Хёнсалом».

Теперь настала очередь узнать, кто именно создал эту мерзость и с какой целью закопал её здесь. Для этого требовалось использовать иной путь погружения. И Соль Вон прекрасно понимал, какой именно.

Он заколебался. Но лишь на мгновение.

Он сам вновь открыл эти воспоминания, чтобы докопаться до истины. Раз уж начал, нужно идти до конца. Как бы ни было страшно, придется перевернуть страницу.

Соль Вон протянул руку. Прямо в кувшин. К омерзительному воплощению чужого проклятия.

Стоило ему схватить извивающуюся тварь, как многоножка с человеческим лицом истошно завизжала и впилась жвалами в его плоть. Глаза Соль Вона широко распахнулись, голова резко запрокинулась назад.

Боль стала ключом. Так он смог перешагнуть в следующую главу воспоминаний о прошлом.

Дун, дун, дун, дун, ду-дун, ду-дун, ду-дун…

Гулкий рокот барабана.

Дзинь, дзинь, дзинь.

Поверх тяжелых ударов наслаивался пронзительный, резкий звон шаманских бубенцов.

В этот момент, помимо собственной воли, Соль Вон резко распахнул глаза.

Первым, что ворвалось в прояснившееся зрение, была широкая спина мужчины в строгом костюме. Озадаченный незнакомой фигурой, Соль Вон огляделся по сторонам. Свинцовое, затянутое тучами небо. Группка людей, напряженно наблюдающих издалека. Ритуальный алтарь, ломящийся от подношений… Сомнений быть не могло: здесь разворачивался шаманский обряд.

Перед алтарем сидела женщина в ярком шаманском одеянии, так же, как и мужчина в костюме, повернувшись к Соль Вону спиной. Должно быть, это и есть Тэму — Великая шаманка.

Шаманка раскачивалась, её тело то клонилось к алтарю, словно в неистовой молитве, то выпрямлялось вновь и вновь. И чем дольше Соль Вон смотрел на неё, тем сильнее нарастало чувство, что этот силуэт ему до дрожи знаком.

Вскоре монотонный, лишенный интонаций голос начал читать сунтру.

«Небеса круглы, земля квадратна, гармония солнца и луны изыскивает подношения, временные перемены несут извечные беды и благо, о, внемлите моему зову, да снизойдут духи-наставники, да исполнят просимое…»

Это был Кансинчхон — призыв божества для слияния.

Взгляд Соль Вона скользнул к человеку, монотонно чеканящему слова молитвы. Мужчина, сжимавший в руках барабанные палочки, был обвит огромной змеей. И его лицо тоже казалось знакомым. А живой питон на плечах служил явным доказательством того, что этот человек — тоже шаман, служащий своему духу-покровителю.

«Паксу, поклоняющийся змеиному божеству…»

В голове вспышкой возникло одно конкретное лицо.

— Дяденька? — сорвалось с губ.

Когда-то к его бабушке частенько захаживал один паксу. Он тоже служил змеиному духу. Однако мужчина перед алтарем выглядел слишком молодым; Соль Вон не мог с уверенностью сказать, тот ли это самый человек.

И пока он вглядывался в эти знакомые и одновременно чужие черты…

— Кх-х-х, кх-х!

Из горла Великой шаманки вырвался жуткий, сдавленный хрип, словно её душили. Соль Вон вздрогнул и уставился на её спину. Женщина, до этого мелко дрожавшая в судорогах, внезапно выгнулась назад так сильно, что едва не сломалась пополам. Верный признак того, что божество входит в её тело. Одержимость началась.

Под непрерывное чтение сунтры тело шаманки, выгнутое до хруста костей, резко, словно отпущенная пружина, бросило вперед. Она рухнула ниц, безвольно свесив голову.

А всего через пару мгновений…

— Хи-хи… Хи… Хи-хи-хи!

Она засмеялась.

Жутко. Уродливо. Не по-человечески.

Шаманка сгребла что-то с земли и медленно поднялась на ноги. Увидев это, паксу истошно завопил:

— Дух снизошел! Он ответил!

Словно откликаясь на его клич, музыканты обрушили на свои инструменты всю ярость.

Ду-дун! Дун, дун, дун, дун, ду-дун, дун, дун, дун, дун…!

Ритм ускорился, превратившись в неистовый грохот. Он раскатывался над землей, подобно раскатам грома. Под этот дикий бой шаманка вскинула руки. В её пальцах блеснули холодной синевой острые ритуальные ножи — синджанкаль.

Следом вновь зазвучали слова сунтры, набирая силу.

«Рожденный в год Кию, в месяц Имсуль, в день Кабин… Да будет стерто его имя из Небесных свитков жизни, да последуют за ним призраки со всех четырех сторон света!»

Соль Вон до крови прикусил губу. Смысл этой сунтры был предельно ясен. Это был прямой призыв к убийству, черное проклятие, направленное на уничтожение жертвы. А значит, именно этот кровавый ритуал и стал истинной причиной трагедии, уничтожившей семью Ча Джэ И.

«Синяя энергия Востока — скуй его жилы! Красное пламя Юга — сожги его сердце! Белые духи Запада — заморозьте его душу! Черные тени Севера — закройте ему все пути!..»

Под нескончаемый поток смертоносных заклятий шаманка зашлась в бешеной пляске, высоко подпрыгивая в такт барабанам. Пятицветные ленты о-сэк чхон, свисающие над алтарем, дико бились на ветру, словно отвечая на её исступленные движения.

«Миллионы мстительных призраков, прилепитесь к нему слева и справа, не отступайте ни днем, ни ночью, станьте его тенью!»

Шаманка, обезумев, носилась кругами с поднятыми клинками, а затем вдруг резко полоснула лезвием себя по горлу. Но кровь не пролилась. Божество внутри её тела защищало плоть — абсолютное доказательство истинной одержимости.

— А-а-а-а-а! — завизжала она в экстазе, дергая плечами в безумном трансе.

«Желтая земля Центра — раздави его судьбу!»

Слова проклятия эхом разносились над землей, не останавливаясь ни на секунду. С каждым новым слогом грохот барабанов, чангу и гонгов сливался в единый оглушительный взрыв. Кровавый шаманский обряд, стремительно приближающийся к своей кульминации, превращался в оглушительное поле боя.

Шаманка закружилась на месте. Взмахи клинков вычерчивали в воздухе сияющие круги, танец ножей становился всё стремительнее, всё неистовее. Казалось, сам воздух вокруг с воем затягивает в воронку её безумной пляски.

Внезапно погасла одна из свечей. И в этот же миг пространство вокруг ощутимо потемнело, словно сквозь невидимую щель сюда просочился густой, осязаемый мрак.

«Миллионы мстительных призраков, прилепитесь к нему слева и справа! Не отступайте ни днем, ни ночью! О, посланники преисподней, скуйте его душу! Пусть оборвется его жизнь, пусть разорвется его дух!»

— Молю! Заклинаю! — стоило сунтре оборваться, как кто-то исступленно закричал, яростно потирая ладони.

Это был тот самый мужчина в строгом костюме, сидевший прямо перед Соль Воном. Сомнений не оставалось: именно он был заказчиком этого кровавого гута.

— Ольссу! Давай! — рявкнул паксу, читавший сунтру, подзадоривая пляшущую шаманку.

От её бешеного вращения у любого зрителя помутилось бы в глазах, но внезапно шаманка замерла как вкопанная. А затем резко, всем телом, обернулась назад. Только теперь Соль Вон смог по-настоящему разглядеть её лицо.

Вся её кожа была сплошь исписана плотной вязью черных символов. Она превратила собственное тело в живой талисман — инбуджок. Учитывая, что целью обряда было проклятие, она пошла на это, чтобы многократно усилить смертоносную энергию Хёнсала, которую собиралась запечатать в кувшин.

И всё же… оно было до дрожи знакомым. Лицо этой женщины. Из-за густой сети иероглифов было трудно разобрать черты, но… если бы бабушка была моложе, она выглядела бы в точности так же.

«Нет, не может быть. Просто показалось».

Соль Вон отчаянно попытался отогнать эту мысль.

Тем временем помощники втащили на площадку кое-что еще: огромный металлический таз и живую свинью. Животное, судя по всему, было одурманено, потому что лишь тяжело дышало, не пытаясь вырваться. Ко лбу свиньи был прилеплен талисман — точная копия того, что запечатывал черный кувшин.

Убедившись, что всё готово, шаманка отшвырнула ритуальные ножи. Из разложенной на земле утвари она выбрала тяжелый трезубец и крепко перехватила его обеими руками. То, что она собиралась сделать дальше, было до ужаса очевидно.

Шаманка шагнула к жертвенному животному. В следующий миг… Хлюп! Три острых стальных лезвия безжалостно вонзились в тушу. Три алые струи ударили в воздух, словно жуткий фонтан, и свинья истошно, душераздирающе завизжала.

— Хорошо пошла! — во все горло заорал паксу, доводя атмосферу до экстаза.

Ду-дун, ду-дун, ду-дун!

К нему тут же присоединился неистовый грохот барабанов.

С этого момента шаманка принялась остервенело кромсать тело животного трезубцем. Свинья, истекая кровью, забилась в агонии. Зрелище было настолько тошнотворным и жестоким, что смотреть на это с открытыми глазами казалось невыносимым.

Кх-е-ек! Кви-и-ик!

Жалобный, пронзительный визг эхом разносился по округе, не смолкая ни на секунду. Не в силах выносить этой пытки, Соль Вон изо всех сил зажал уши ладонями. Но всё было тщетно. Предсмертные вопли умирающего животного ввинчивались в барабанные перепонки, словно ржавые сверла.

Лишь превратив тушу в кровавое месиво, шаманка отбросила трезубец и отступила на шаг. Затем она едва заметно кивнула помощникам. Мужчины с ножами в руках тут же приблизились к животному. Умирающую свинью грубо перевернули на спину, и один из них одним махом вспорол ей брюхо. Тварь еще дышала, но её продолжали потрошить с леденящей кровь жестокостью.

Дымящиеся внутренности вывалили прямо в металлический таз. Шаманка, словно только этого и ждавшая, подскочила к нему и плюхнулась на колени. Погрузив руки по локоть в окровавленную требуху, она снова дернула плечами в трансовом танце.

— Ольссигу-на! — взревел сангсвэ, ударяя в медный гонг.

Ду-дун, ду-дун, ду-дун, ду-дун!

Покачиваясь в такт рваному ритму, шаманка хватала склизкие внутренности голыми руками и, жадно отрывая куски, начала их пожирать. То, что сидело сейчас перед тазом, уже не было человеком. Это был демон во плоти.

— Угх! — от тошнотворного зрелища к горлу подступил ком.

Соль Вон вырос в синдоне, он с детства насмотрелся на всякое, но этот обряд пробил дно. От развернувшегося перед ним кровавого безумия желудок сводило спазмами.

— Божество еще голодно! Жри! Сожри всё без остатка! — подстегивал сангсвэ.

Остальные музыканты, исступленно лупя в малые гонги и чангу, вторили ему дикими криками, взвинчивая градус ритуала до абсолютного предела.

Вдруг шаманка, как безумная жравшая сырое мясо, замерла. А затем резко, до хруста, выгнула спину дугой. Её скрюченные конечности затряслись в жесточайшей судороге.

И тогда это произошло. От её тела начала клубиться черная, как смоль, дымка. Свиваясь в тугие жгуты, дым хищно метнулся куда-то в сторону. Соль Вон проследил за ним взглядом. Черная энергия безошибочно устремилась к алтарю, прямиком в тот самый глиняный кувшин.

«Да… Тот самый сосуд, что уничтожил семью Ча Джэ И».

Смертоносный Хёнсал, порожденный шаманкой с помощью силы злого божества, только что был запечатан внутри.

В одно мгновение все звуки разом оборвались.

«Неужели… всё кончилось?»

Он моргнул, и в эту же секунду голова шаманки резко, с неестественным щелчком, повернулась. Она уставилась прямо на Соль Вона. Как только их взгляды пересеклись, в голове вспышкой возникло одно-единственное слово. Прежде чем оно сорвалось с губ, Соль Вон торопливо зажал себе рот ладонью.

Шаманка медленно подняла окровавленную руку и указала куда-то в сторону. Прямо на мужчину, стоявшего на коленях. Она давала понять: вот он, его следующий проход.

Этот человек был заказчиком. Главным виновником трагедии, уничтожившей семью Ча Джэ И.

«Ради чего он пошел на это? Какая черная злоба заставила его сотворить столь чудовищную беду? Кто он такой, черт возьми, раз из-за него маленькому Джэ И пришлось в одиночку выполнять роль главного скорбящего на похоронах собственной семьи?»

Соль Вон еще даже не знал, кто это, не понимал всей истории, но внутри уже закипала лютая, слепая ненависть к этому ублюдку. Сжав кулаки, он шагнул к мужчине, чтобы вглядеться в его лицо. Человек из воспоминаний, естественно, не замечал присутствия Соль Вона — он лишь исступленно молился, страстно желая чужой смерти.

Сверля его уничтожающим взглядом, Соль Вон опустился перед ним на корточки. А затем, вложив в движение всю свою ярость, грубо схватил ублюдка за грудки.

— А теперь показывай, сукин ты сын. Какого хера ты вообще это устроил.

Словно откликаясь на его гнев, пространство шаманского обряда пошло рябью и начало искажаться.

А затем…

— Эй! Кан Джэхи!

Кровавый гут растворился, уступив место интерьеру какого-то офиса. Как только пейзаж сменился, дверь с грохотом распахнулась, и внутрь кто-то ворвался. Это был он — тот самый ублюдок, заказавший смертельное проклятие.

Мужчина агрессивно двинулся к женщине, сидевшей за рабочим столом, и с размаху швырнул перед ней принесенный бумажный конверт.

Женщина подняла голову и медленно сняла очки. Соль Вон узнал её с первого же взгляда. Это была мать Ча Джэ И.

Она одарила незваного гостя ледяным взглядом, даже не удостоив брошенный на стол конверт вниманием. Очевидно, она прекрасно знала, что скрывается внутри. Правду говорят: кровь не водица. Её холодное, непроницаемое лицо поразительно напоминало бесстрастную маску её сына.

То, что женщина не выказала ни капли страха или хотя бы удивления, взбесило мужчину еще сильнее. Его лицо исказила уродливая гримаса ярости.

— Бах! — он со всей дури грохнул ладонями по столешнице, нависая над ней, и рявкнул:

— Ты серьезно собралась пойти до конца?! Я же сказал, что виноват! Я умолял тебя закрыть на это глаза, всего один-единственный раз!

Мать Джэ И ответила ему ледяным, безупречно ровным тоном:

— И я вам уже дала свой ответ, сонбэ. Я не стану закрывать на это глаза.

— Эй! — взвился он. — Давай начистоту: эта технология — твоя собственность?! Ты, что ли, в одиночку её разработала?!

— По большей части, да, — невозмутимо парировала она. — Вы вложили в проект деньги, сонбэ, а не саму технологию, не так ли?

— Что?! Слышь, ты, дрянь! — брызгая слюной, заорал мужчина. — Я только деньги давал?! Да то, что ты сейчас развалилась в этом кресле и корчишь из себя босса, без меня было бы просто невозможно! НИС, контрразведка, Управление оборонных закупок — блядь, мы пробили туда дорогу исключительно благодаря связям моей семьи! Скажешь, нет?! Да без меня у тебя бы кишка тонка была даже заикнуться о создании собственной компании!

— Абсолютно справедливое замечание. Вы правы: я смогла открыть фирму и так быстро занять свою нишу только благодаря вашим деньгам и связям.

— Тогда какого хера ты…?!

— Но! — резко оборвала она его, впервые повысив голос. — Преступление остается преступлением. Финансовый ущерб от того, что вы налево загнали чертежи нашего нового проекта. Тотальный репутационный урон из-за контракта на поставку оружия с террористической группировкой, который вы заключили за моей спиной, проигнорировав все мои возражения. Мне нужно в цифрах напомнить вам, сонбэ, в какую катастрофическую сумму обошлись компании обе эти выходки?

Мужчина не нашел, что ответить. Он лишь яростно, со скрипом стиснул челюсти.

— Скажу предельно ясно, — её голос вновь обрел ледяное спокойствие. — Я делаю это не из-за каких-то личных обид. Я просто пытаюсь спасти компанию, делаю всё возможное для её выживания. Вы ведь и сами прекрасно понимаете: то, что вы натворили, — это прямое основание для отзыва нашей лицензии.

Соль Вон не знал всех деталей, но, судя по их перепалке, всё было очевидно: эти двое — соучредители, управляющие одной оружейной компанией, и мужчина совершил катастрофическую, непростительную ошибку. Значит, в том конверте на столе лежали документы, способные его уничтожить. Какое-нибудь исковое заявление или ордер.

— Вам есть, что еще добавить? — сухо поинтересовалась Кан Джэхи.

Мужчина промолчал, сверля её ненавидящим взглядом.

— Раз так, прошу вас на выход. У меня и без того голова раскалывается — пытаюсь хоть как-то разгрести дерьмо, которое вы тут наворотили.

На этот откровенно ледяной приказ убраться вон губы мужчины скривились в сардонической ухмылке. Во взгляде, брошенном на женщину, отчетливо полыхнула неприкрытая, первобытная жажда убийства. Но мать Джэ И даже глазом не моргнула. Она сидела прямо и непоколебимо, с леденящим достоинством встречая его убийственную ауру. Воистину, как и её сын, она обладала пугающе сильным внутренним стержнем. Ни капли слабости.

Спустя долгое, тягучее мгновение мужчина процедил, давясь от ярости:

— Джэхи-я.

Обращение без формальностей недвусмысленно намекало на то, что когда-то их связывали тесные личные отношения. Но сейчас в его тоне не осталось и следа былой близости. Только концентрированная, острая, как бритва, ненависть.

— Эта контора… этот гребаный «Чоган Тек»… — прошипел он. — Он твой, да, но он и мой тоже. Слышишь? Это моя компания! Я на коленях ползал перед родителями, я умолял их, башкой об пол бился, чтобы получить эти деньги! А ты теперь смеешь меня вышвырнуть?! Ты?! Меня?!

— Я понимаю ваши чувства, — всё так же бесстрастно ответила она. — Но совет директоров уже созван. Все доказательства приобщены к делу. И я не собираюсь препятствовать ни вашему увольнению, ни прокурорскому расследованию.

— Если бы ты, сука, не сунула туда свой нос, ничего бы этого не случилось!

— Даже если бы я промолчала, правда рано или поздно вылезла бы наружу.

— Ах, вот как? Ну хорошо. Посмотрим. — Мужчина зловеще усмехнулся. — Но запомни, Кан Джэхи: ты совершила фатальную ошибку, связавшись со мной. Я не из тех терпил, которых можно просто вышвырнуть за борт. И я тебе это, блядь, очень доходчиво объясню.

— Вам лучше уйти по собственному желанию, сонбэ. Считайте это моим последним проявлением заботы и лучшим советом, который я могу вам дать.

Повисла гнетущая, густая от напряжения тишина. Хоть вслух это и не прозвучало, но фактически в этой комнате только что была объявлена война на уничтожение. Один готов был пойти на всё, чтобы спасти собственную шкуру. Другая — чтобы защитить компанию.

Как бы то ни было, этого короткого фрагмента воспоминаний оказалось более чем достаточно. Теперь Соль Вон четко понимал мотивы этого ублюдка. Понимал, почему тот решился заказать смертоносный кровавый гут на мать Ча Джэ И.

В конце концов, после короткой, но яростной битвы взглядов, мужчина двумя руками демонстративно одернул лацканы пиджака и сгреб со стола злосчастный конверт. Всё это время он ни на секунду не отрывал от женщины испепеляющего взгляда.

В следующий миг он резко крутанулся на каблуках, обдав всё вокруг ледяным сквозняком ярости, и чеканным шагом покинул кабинет.

Бах!

Дверь с грохотом захлопнулась за его спиной, и в ту же секунду мир вокруг замер, словно поставленный на паузу. На этом воспоминание, которое мог показать этот человек, обрывалось.

Соль Вон еще несколько мгновений молча смотрел на неподвижную фигуру матери Джэ И, а затем развернулся и направился к двери. Ему не нужны были подсказки. Он интуитивно, нутром чувствовал, куда должен пойти теперь и что именно ему предстоит увидеть.

Стоило ему нажать на ручку, распахнуть тяжелую дверь кабинета и сделать шаг за порог…

— …!

Соль Вон судорожно втянул воздух. Перед его глазами раскинулся до боли знакомый пейзаж. Слишком знакомый. Место, которое он узнал бы из тысячи. Это был синдон — шаманский храм.

Тот самый храм на острове Амджадо, где он родился и вырос. Обитель, в которой служили Ёкшину — злому божеству.

Колени предательски задрожали. Дыхание стало рваным, хриплым. Соль Вон прекрасно понимал, что всё вокруг — лишь морок, фантом из чужих воспоминаний, но его накрыло такой мощной волной паники, что с ней было невозможно совладать. Это было то самое проклятое место, куда он поклялся никогда больше не возвращаться, пока жив.

Он долго стоял на месте, как вкопанный, тупо глядя на очертания постройки. Ноги словно приросли к земле. И всё же… он должен был идти вперед. У него не было выбора. Он обязан был выяснить, являются ли его чудовищные подозрения правдой, или же это просто параноидальный бред.

Волоча за собой ноги, ставшие тяжелыми, точно чугунные гири, он с невероятным усилием сделал первый шаг. По мере приближения к дому в воздухе всё гуще и приторнее разливался запах шаманских благовоний. Соль Вон миновал до тошноты знакомый двор. И в тот момент, когда его нога ступила на деревянный настил веранды, до слуха донесся приглушенный мужской голос.

— …Я нарочно привел её сюды. Своими силами мне, видать, никак не управиться, да-с.

Это был тот самый голос. Голос паксу, читавшего смертоносную сунтру на кровавом гуте. И этот специфический, тягучий региональный диалект окончательно всё расставил по своим местам. Сомнений больше не оставалось: это действительно был тот самый паксу из его детства. Тот самый шаман, служивший змеиному духу.

Оказавшись прямо перед закрытой дверью святилища, Соль Вон надолго замер в нерешительности. Внутри него сейчас шла жесточайшая битва: отчаянное, трусливое желание никогда не узнавать правду билось насмерть с холодным, безжалостным осознанием своего долга.

В конце концов, чувство долга взяло верх. Дрожащими руками Соль Вон толкнул дверь и шагнул внутрь.

— Вы во что бы то ни стало намерены это сделать?

Голос, раздавшийся, едва он переступил порог, был до боли, до ужаса знаком. И хотя дикция звучала четче, а тембр казался чуть выше, чем в его воспоминаниях, сомнений не оставалось. Этот глубокий, размеренный голос, эта бесстрастная, но необъяснимо пугающая, ледяная манера речи… Это совершенно точно была его бабушка.

Соль Вон прошел чуть вглубь помещения. Сквозь просвет между спинами двоих сидящих мужчин он наконец увидел её. Знакомое черное шаманское одеяние. Но вот лицо… оно действительно отличалось от того образа, что хранился в его памяти. И дело было вовсе не в молодости. Другим был сам взгляд. Другим было выражение лица. В её глазах не светилась та всеобъемлющая мудрость, пронзающая мир насквозь, которую он помнил; вместо неё во взгляде стояла острая, режущая, как лезвие ножа, холодность. А на лице не было печати прожитых лет и сожалений — лишь брезгливое отвращение к глупому просителю. Наверное, именно поэтому он и не сразу узнал её там, на кровавом гуте.

— Да. Я должен это сделать во что бы то ни стало.

Ему не нужно было уточнять, что именно он собирался сделать. Соль Вон и без того всё прекрасно понимал.

Бабушка тяжелым, немигающим взглядом уставилась на ублюдка, пришедшего просить о проклятии. И тут в разговор снова влез паксу.

— Он грит, шо любую цену уплотит, деньжищ не пожалеет. Вы уж вопросите Божества-то, сделайте милость.

Бабушка метнула в сторону паксу полный презрения взгляд. Тяжело вздохнув, она потянулась к лежащим на столике ритуальным бубенцам и принялась ими ритмично потряхивать. Она призывала духа.

Дзинь-дзинь-дзинь-дзинь…

Под непрерывный, режущий слух звон колокольчиков из ниоткуда начала сочиться черная дымка, постепенно окутывая фигуру шаманки. Прекрасно зная, что это такое, Соль Вон инстинктивно, помимо воли, попятился назад.

Клубящийся, словно грозовые тучи, черный дым начал стремительно обретать форму. Десятки гротескно вывернутых рук и ног. Огромные, налитые кровью глаза. Пасть, разорванная от уха до уха.

Да. Это был он. Злой дух. Ёкшин.

Тяжело опустившись на пол, Ёкшин пополз к заказчику. Бесчисленные конечности, торчащие из бесформенного туловища, дергались и перебирали с тошнотворной, противоестественной скоростью.

Когда тварь приблизилась, плечи паксу нервно дрогнули. Он содрогнулся не потому, что видел её, а потому, что почувствовал этот могильный холод самой кожей. Наличие духовного зрения (ёнан) еще не означало способность видеть абсолютно всё. Божества остаются невидимыми для всех, кроме собственного сосуда-жреца, пока сами не соизволят явить свой облик. Даже сам Соль Вон смог по-настоящему, в деталях разглядеть Ёкшина лишь после того, как прошел обряд инициации — нэримгут. Паксу, служивший совершенно иному духу, физически не мог разглядеть очертания чужого божества. Однако первобытный, леденящий душу ужас от его присутствия он ощущал в полной мере.

А вот заказчик, напротив, сидел совершенно неподвижно. Ничего удивительного — обычный человек был слеп и глух к потустороннему.

Ёкшин подобрался к самому лицу мужчины. Выворачивая шею под неестественными углами, демон принялся его рассматривать. Шмыг, шмыг. Тварь шумно втягивала воздух, принюхиваясь к заказчику. Точь-в-точь дикий зверь, оценивающий свежее мясо.

Оценка не заняла много времени. Ш-ш-ш… Губы Ёкшина разъехались в чудовищном, хищном оскале. Удовлетворенно щелкнув пастью, демон скользнул обратно к бабушке и прильнул к её уху, начав что-то нашептывать. И этот влажный, скрежещущий шепот отчетливо ворвался в уши Соль Вона.

мысожремегомыбудемегожратьдайпожратьхочужратьдавайсожрем!

Услышав приговор духа, бабушка крепко зажмурилась. На её лице отразилась глубокая, глухая скорбь. Скорбь сосуда, не смеющего отказать своему кровожадному божеству…

— Не делай этого. — Соль Вон и сам не понял, как эти слова сорвались с его губ. — Не делай этого, бабушка.

Он прекрасно осознавал, что это бессмысленно. И всё же не мог не умолять.

Но, словно услышав его голос, бабушка резко распахнула глаза и посмотрела прямо на него. Их взгляды скрестились настолько четко и осознанно, что списать это на игру воображения было невозможно. И тогда Соль Вон взмолился вновь, вкладывая в слова всё свое отчаяние:

— Умоляю… Пожалуйста, откажи ему.

Это не должна быть она. Только не она. Тот инструмент, то орудие, что навлекло кровавую трагедию на семью Ча Джэ И — он отчаянно надеялся, что им окажется кто угодно, но только не его родная бабушка. Он молился, чтобы его страшные подозрения оказались лишь параноидальным бредом.

Но это были воспоминания. Хроника прошлого, которое уже совершилось. Непреложный факт, который не в силах изменить никто и ничто.

И вдруг бабушка едва заметно покачала головой. Словно отвечая Соль Вону, что не может исполнить его просьбу.

А затем…

— Божество дозволяет. Оно исполнит просимое.

Она произнесла те самые слова. Слова, которые Соль Вон боялся услышать больше всего на свете. Приговор был вынесен.

— Правда?! — Мужчина чуть не подпрыгнул на месте, не в силах скрыть ликования.

— Да. Однако… за подобное придется заплатить соразмерную цену, — тяжелым эхом отозвалась она.

— Разумеется! Денег у меня навалом, сколько скажете, столько и…!

— Деньги — это лишь подношение. Доказательство вашей искренности. Настоящей платой они стать не могут.

— Тогда что? Чего вы хотите?

— Каждый год, в день Пэкчун, вы обязаны приходить сюда и приносить дары нашему Божеству. Вплоть до того самого дня, пока не испустите последний вздох. Вы не имеете права пропустить ни единого года.

Пэкчун. Пятнадцатый день седьмого лунного месяца. Праздник мертвых, день, когда духовная энергия Инь достигает своего абсолютного пика. Сколько чужаков, приехавших на остров в Пэкчун, в итоге покинули его в гробах? На памяти Соль Вона набралось бы не меньше двух десятков. И всех их объединяло одно. Как и этот ублюдок, они возжелали воспользоваться силой Ёкшина, чтобы насытить собственную жадность.

Истинной платой была душа. Человеческие души, брошенные на растерзание, чтобы утолить вечный голод злого божества. Души, гнилые и порочные под стать самому демону.

— Обязательно каждый раз тащиться именно сюда? — скривился мужчина.

— Да. Если вы нарушите уговор хотя бы раз, Божество неминуемо взыщет с вас долг за подобную дерзость.

— А-а… Понял.

— И еще кое-что, — непререкаемым тоном добавила шаманка. — Карма, запятнанная чужой кровью и вмешательством в человеческие судьбы, всегда возвращается сторицей. Быть может, при жизни вы и будете купаться в богатстве и славе… но после смерти покоя вам не видать.

Её голос звучал ровно и монотонно. И от этого пугающая, зловещая тяжесть её предупреждения ощущалась только острее. Почувствовав это, мужчина судорожно сглотнул вязкую слюну.

— И даже зная всё это… вы всё еще намерены выбрать этот путь?

Это не было проверкой духа. Это был последний шанс. Шанс одуматься, который давала ему не одержимая шаманка, а человек — его родная бабушка.

Но этот человек изначально пришел сюда, ведомый исключительно алчностью и черной злобой. Одно то, что он проделал такой путь до этого богом забытого острова, чтобы заказать смертоносный кровавый гут, исчерпывающе доказывало: его душа уже прогнила насквозь.

Он физически не мог сделать правильный выбор.

— Хм! Если я и дальше буду сидеть сложа руки, меня насмерть загрызет псина, которую я сам же выкормил и избаловал. Когда мне думать о какой-то там загробной жизни? Что так подыхать, что эдак — один хрен. Проводите ритуал. Плевать мне, что будет после смерти, но здесь и сейчас я зубами выгрызу свое место!

Как и следовало ожидать, этот человек сделал роковой, непоправимый выбор.

Губы бабушки искривились в холодной, исполненной отвращения усмешке. А злой дух, притаившийся рядом с ней, зашелся в ликующем, безумном хохоте. Так был заключен этот чудовищный контракт.

Осознав, что подозрения, которые он до последнего отчаянно гнал от себя, обернулись страшной правдой, Соль Вон обессиленно рухнул на колени.

Глаза бабушки вновь обратились к нему.

Соль Вон изо всех сил попытался проглотить подступивший к горлу ком рыданий. Из его груди вырвался дрожащий, полный горькой обиды упрек:

— Ты не должна была этого делать.

Он не мог спросить её «почему». Ведь только что своими глазами увидел причину.

— Ты не должна была…

Но даже зная всё, он не мог найти этому оправдания. Это деяние было слишком жестоким, чтобы попытаться его понять.

— Пусть всё остальное… черт с ним, но хотя бы этот проклятый гут! Ты не должна была его проводить!

Он не мог не ненавидеть её за это. Потому что это была трагедия Ча Джэ И. Трагедия того самого, а не кого-то другого, человека.

— Ты не имела права этого делать!

Сдавленные рыдания переросли в отчаянный, надрывный крик. Соль Вон раз за разом обрушивал свой гнев на безмолвную фигуру. Он кричал, ослепленный собственной болью, так и не заметив, что глаза бабушки, неотрывно смотревшей на него, пеленали слезы.

— А-а-а-а-а-ах! — завопил он так, что, казалось, сейчас разорвутся связки.

Вцепившись дрожащими пальцами в волосы, он низко, до самой земли, опустил голову. В тот же миг пространство вокруг него пошло трещинами и начало с грохотом рушиться.

И когда всё вокруг окончательно истаяло, оставив после себя лишь непроглядный, глухой мрак…

— Чои.

Знакомый до сердечной боли голос бабушки мягко упал сверху.

Соль Вон медленно поднял голову. Из темноты на него смотрело лицо его бабушки — то самое, родное, испещренное глубокими морщинами раскаяния и боли.

Женщина, вынужденная до самого последнего вздоха служить сосудом для злого божества Ёкшина. Женщина, так и не сумевшая сбежать от своей проклятой кармы, тихо произнесла:

— Держись как можно ближе к пламени.

В её тоне слышалась привычная, непреклонная строгость, но…

— Только так ты выживешь.

…сквозь неё проступала такая бездонная, пронзительная скорбь, какой он никогда прежде в ней не видел.

Это была последняя страница, высеченная в летописи их кровавой трагедии.

* * *

Когда транс отступил, отпуская его из тисков одержимости, Соль Вон обнаружил себя лежащим в одиночестве на ледяном бетонном полу. Небо, затянутое синеватой пеленой, сквозь которую уже пробивался робкий, тусклый свет, безмолвно свидетельствовало о том, сколько времени утекло с тех пор. Пока он блуждал по лабиринтам чужих воспоминаний, глубокая ночь истаяла, уступая место наступающему утру.

«……»

Даже придя в себя, Соль Вон не мог пошевелиться. Ему было больно. И болели вовсе не руки или ноги, а сердце… Оно болело так невыносимо, так отчаянно, что он не мог заставить себя сделать хотя бы малейшую попытку приподняться.

Он медленно моргнул. А затем вновь и вновь принялся прокручивать в голове прошлое, которое наконец-то обрело ясность. Чудовищную правду о том, что человеком, приложившим руку к уничтожению семьи Ча Джэ И, была его собственная бабушка.

Осознание этой правды вскрыло и другую, не менее страшную вещь — истинную природу той привязанности, которую всё это время демонстрировал ему Ча Джэ И. Его необъяснимое сближение, его манера поведения, вечно вызывающая странный, царапающий душу диссонанс… Теперь стало предельно ясно, ради чего всё это затевалось.

Изначально он попросту не мог испытывать никаких теплых чувств к человеку по имени Хан Соль Вон… нет, Ким Чои. Разве что жгучее желание растоптать его, раздавить, сломать на мелкие куски.

Как только это осознание обрушилось на него…

— Вот оно что.

Стало невыносимо больно.

— Вот как, значит…

Так больно, что глаза обожгло подступающими слезами.

— Значит, всё было именно так…

Так больно, что пронизывающий холод пробрался сквозь кости прямо в сердце.

— Ха-ха… Ха-ха-ха… Ха…

Настолько, что захотелось прямо сейчас, сию же секунду собственными руками уничтожить это тело, отравленное этой ублюдской кровью.

— Ха-а… А-а… Ха… Х-х… Хы-ык… Х-х-х…

И, несмотря на всё это, настолько больно, что его на части рвало это совершенно неоправданное, не имеющее права на существование чувство предательства.