Глава 9

Небольшая островная деревушка Амджадо, что относится к волости Сомаль уезда Канхва.

Старое судно, рассекая серые волны, медленно причалило к пристани. Безлюдный причал выглядел до жути мрачно. Окинув взглядом пейзаж, от застывшей тишины которого веяло чуть ли не необитаемым островом, капитан недовольно цыкнул языком. То ли ему просто казалось, то ли за то время, что он здесь не бывал, это место и впрямь стало еще более зловещим.

Из-за частых штормов в прибрежных водах и усеянного подводными валунами опасного маршрута этот остров всегда был обделен человеческим вниманием. Но если раньше сюда еще забредали люди, фрахтуя лодки по тем или иным делам, то в последние несколько лет нога чужака и вовсе не ступала на эти берега.

Благополучно ошвартовавшись, капитан вышел на палубу. На корме, заложив руки за спину, стоял мужчина. Поверх традиционного ханбока на нем была накинута обычная куртка.

— Прибыли, господин, — окликнул его капитан.

Мужчина никак не отреагировал на его голос, продолжая неотрывно смотреть сквозь густой туман над водой. Подойдя ближе, капитан снова попытался завязать разговор:

— Да что вы там высматриваете? Никак призраков углядели?

Он брякнул это не просто так — капитан прекрасно знал, что его пассажир был весьма именитым паксу.

— Ага. Вон там трое утопленников валяются, — ровным тоном отозвался паксу и ткнул морщинистым пальцем в сторону торчащих из воды скал. — Двое пацанов и девка. Судя по лицам, преставились-то совсем недавно.

Капитан машинально проследил за его пальцем, глянув на скалистый риф, и по его спине пробежал ледяной холодок. В памяти всплыли слухи прошлого лета. Говорили, что здесь бесследно пропали трое приезжих. Кажется, какие-то идиоты, любители полазить по заброшкам ради видео в интернет... И их было ровно трое.

— Утопленники... Значит, в воде захлебнулись? — сглотнул капитан.

— Ясное дело. Сунулись куда не надо, по дурости своей, вот и поплатились.

— Сунулись? Куда?

Уголок губ паксу криво пополз вверх.

— К большому призраку, что тут восседает.

Лицо капитана, знавшего другое название Амджадо, приобрело землисто-бледный оттенок.

Остров Призраков.

Место, порождающее нечисть, и деревня, что этой нечисти поклоняется. Возможно, именно это название куда точнее отражало гнилую суть этого проклятого клочка земли.

Сойдя на берег, паксу неспешно зашагал по пустынной дороге. Он шел уверенно, ничуть не блуждая, что выдавало в нем человека, неплохо знакомого с местной географией.

Когда причал остался далеко позади, в поле зрения шамана наконец-то появились люди. Две женщины средних лет сидели на низком деревянном помосте возле обшарпанного магазинчика и чистили чеснок. Обе были ему знакомы.

Почувствовав чужое присутствие, они подняли головы. Одна из них, узнав паксу, тут же отряхнула руки и радостно заголосила:

— Батюшки, господин шаман! Какими судьбами в этакую-то даль?

Паксу ответил ей такой же широкой, добродушной улыбкой.

— Какими-какими... Приехал проведать, как тут моя дочурка поживает. А староста-то ваш как? В добром здравии?

Заговорившая с ним женщина была не кем иным, как женой местного старосты. Если быть точным — третьей женой, моложе мужа ровно на три десятка лет.

— Ой, да сегодня-завтра помрет. Только и делает, что ноет, мол, концы отдает, — недовольно проворчала она, всем своим видом выражая крайнюю степень раздражения.

Паксу несколько мгновений задумчиво разглядывал ее.

— Да что-то и тени Жнеца рядом не видать. Думаю, небо коптить ему еще долго.

Услышав это, жена старосты скривилась, словно откусила лимон.

— Да вы что? Сил моих больше нет, правда. Уж поскорее бы отмучился, так нет же...

Хоть она и пыталась свести все в шутку, паксу чувствовал в ее словах абсолютную, неприкрытую искренность. И то верно: женщине, которую в молодости выдали замуж из-за денег, почитай — продали, и которая всю жизнь только и делала, что выносила утки за дряхлым мужем, ох как хотелось вырваться на волю.

— И чего ты ждешь, пока этот старик скопытится? Прибрала бы денежки к рукам, да и дала деру, пока он не видит, — прямолинейно бросил шаман.

На его взгляд, это был самый разумный выход. Женщине едва перевалило за пятьдесят. Юной девой ее, конечно, не назовешь, но и крест на себе ставить рановато — самое время для начала новой жизни. Однако, несмотря на то что совет прозвучал от чистого сердца, жена старосты лишь заливисто расхохоталась, отмахнувшись: ох, и шутник же вы, господин.

— А вообще, в последнее время поминальных плачей тут не слыхать? — перевел тему паксу. Это был завуалированный вопрос — не справляли ли недавно по кому-нибудь поминки.

— Да вроде нет. В конце прошлого года один старик преставился, а с тех пор — тишь да гладь.

— Ну, тому уж по возрасту пора было. Что ж, это хорошо.

— Это все только вашими молитвами, господин.

И впрямь, еще года три назад плакальщицы в этой деревне не умолкали ни на день. Словно подкошенные какой-то незримой чумой, на тот свет друг за другом отправлялись не только старики, но и младенцы, и даже дворовые собаки с кошками.

Причины смертей поражали разнообразием: перевернувшаяся рыбацкая лодка, фатальное падение на скользкой дороге, пробитая насквозь грудь от прилетевшей в шторм ветки, внезапно обрушившаяся крыша дома, потоп, непонятная зараза... Но паксу прекрасно знал истинную, первородную причину этой череды похорон. Да разве только он? Почти каждый житель острова понимал: все это — кровавые забавы злого божества, что пустило здесь свои корни.

— Да при чем тут я... Полно вам льстить. Давайте, работайте, не буду мешать.

Оставив женщин за их занятием, паксу побрел дальше.

Только пройдя еще приличное расстояние по извилистой дороге, он наконец остановился перед нужным домом. Над покосившейся, так толком и не закрытой калиткой трепетали на ветру красно-белые шаманские флажки.

Шаман без стука распахнул скрипучую створку и вошел. Окинув взглядом раскинувшийся перед ним запущенный двор, он невольно процедил сквозь зубы тяжелый вздох:

— Матерь божья... Ну и помойка.

Повсюду валялась гнилая листва, когда-то ухоженные клумбы заросли пожухлым бурьяном, под стрехами свисали рваные клочья паутины, а внешняя стена забора пошла глубокими трещинами... Забреди сюда случайный путник — развернулся бы на пятках, решив, что это заброшенный дом с привидениями.

— Видела б старая карга, во что все превратилось — покрыла бы таким матом, что чертям тошно стало бы, — горько пробормотал он, вспоминая женщину, которая, несмотря на больное тело, с маниакальным упорством ухаживала за цветами.

Когда-то здесь царил уют, и каждый угол дышал человеческим теплом. То есть, во времена прежней хозяйки.

Ким Джохва. Восемь лет назад она скончалась в возрасте семидесяти пяти лет и приходилась паксу наставницей, «духовной матерью». А еще она была родной матерью Ким Ихва, шаманки, что обитала в этом доме сейчас.

Непрерывно цокая языком, мужчина пересек двор и направился к главному зданию. Традиционный ханок выглядел таким же запущенным, как и все вокруг. Да, постройке было под сто лет, и время брало свое, но то, что предстало перед глазами паксу, нельзя было списать на простую ветхость. Это была настоящая разруха. Для человека, который помнил дом ухоженным и полным жизни, подобный упадок казался просто диким.

Чем ближе он подходил к крыльцу, тем гуще становилась энергия Инь. Честно говоря, она ощущалась уже с той секунды, как он переступил порог калитки. Такую концентрацию тьмы почувствовал бы даже обыватель — будь двор хоть вылизан до блеска, первобытный ужас все равно заставил бы любого нормального человека броситься наутек.

Что уж говорить о шамане, чья восприимчивость к потусторонним эманациям обострена до предела. С каждым шагом паксу чувствовал, как тяжелая, удушливая энергия давит на него все сильнее. Нет, это была даже не просто энергия Инь. Это была чистая, концентрированная Акги — аура абсолютного Зла.

Впрочем, мужчина ничуть не испугался. Во-первых, он давно к такому привык. А во-вторых, он отлично знал, кто является источником этой скверны.

Даже не удосужившись снять обувь, он тяжело ступил на деревянную галерею дома. В нос тут же ударил въевшийся запах старой древесины, смешанный с едким душком горелых благовоний. Когда паксу пересек настил и оказался у закрытых дверей просторной комнаты, служившей святилищем, он заметил сизые струйки дыма, просачивающиеся сквозь щели.

Его морщинистая рука едва коснулась деревянной рамы раздвижной двери. И в эту самую секунду...

Дзынь! Дзынь-дзынь-дзынь!

Изнутри донесся резкий, оглушительный перезвон шаманских бубенцов. Звук хлестнул по ушам, словно агрессивное предупреждение: «Не смей мешать».

— Снова за свое, дрянь эдакая... — просипел паксу.

Догадавшись, какое именно действо разворачивается по ту сторону, он с предельной осторожностью отодвинул створку. В образовавшуюся узкую щель ему открылся вид на спину его «духовной дочери», которая, раскачиваясь перед алтарем, исступленно трясла бубенцами, находясь в глубоком трансе.

Тем временем.

— …!

Соль Вон вздрогнул и инстинктивно схватился за шею. Его внезапно пробрал ледяной озноб. Возникло такое чувство, будто к коже прикоснулось и тут же исчезло острие ледяного шила.

Он торопливо огляделся. К счастью, в мастерской никого не было. Кроме него самого, здесь не присутствовало ни единой души — ни живой, ни мертвой.

— Показалось, что ли…

Когда нервы на пределе или стресс зашкаливает, тело порой начинает ломить безо всякой причины. Решив, что сейчас именно такой случай, Соль Вон снова опустил взгляд на свою работу.

Создание реплики, на которое ушла вся вторая половина дня, продвигалось на удивление гладко. Поскольку он не мог взглянуть на оригинал вживую и был вынужден опираться исключительно на данные, предоставленные Пак Мунхёком, потребовалось некоторое время, чтобы поймать нужное настроение. Около двух дней ушло только на скрупулезный анализ картины. Однако по сравнению с предыдущим заказом этот давил на психику куда меньше. Да и сроки не поджимали, так что работа не казалась слишком уж изматывающей.

Процесс, начавшийся в два часа пополудни, затянулся. Соль Вон от природы обладал высокой концентрацией: стоило ему за что-то взяться, как он погружался в это с головой, теряя счет времени. Главной проблемой было лишь заставить себя начать.

Он сжал кисть и нанес тушь на рисовую бумагу. Тихий, влажный шорох впитывающейся краски заполнил безмолвную мастерскую. На кончике кисти рождались изящные линии, а переходы теней сливались воедино, постепенно придавая рисунку форму. Казалось, прямо на кончиках его пальцев оживает та самая мягкая, приглушенная палитра, присущая восточной живописи с ее любовью к пустому пространству. Пусть это и была всего лишь подделка, но конкретно в эти минуты он чувствовал себя творцом, создающим истинный шедевр.

Сколько прошло времени?

Плечи и поясницу начало ощутимо ломить. Это была неизбежная расплата за то, что он всю работу просидел согнувшись в три погибели. В восточной живописи множество деталей прописывается тончайшей кистью, поэтому, в отличие от западной, где холст стоит на мольберте, здесь приходилось работать ссутулившись за столом.

Решив сделать небольшой перерыв, он отложил кисть и поднял голову. Встав с места и сладко потянувшись, Соль Вон проверил время. 16:32. Слишком странное время, чтобы завалиться спать. Ему нужно было убраться из мастерской до захода солнца, самое позднее — в половине шестого.

Вместо того чтобы прилечь на диван, он остался стоять, лишь слегка поколачивая кулаком по затекшей пояснице. И тут его вдруг пронзила мысль.

Тихо… Нет, слишком безмолвно. И это ощущение возникло не только сейчас. Последние несколько дней он то и дело ловил себя на этой внезапной, вымораживающей тишине.

Соль Вон машинально бросил взгляд на телефон, валяющийся на диване.

— …Сильно обиделся, что ли.

Ровно с того самого дня от Ча Джэ И не было ни слуху ни духу. Ни звонков, ни сообщений. А ведь раньше он строчил эсэмэски по любому поводу, совершенно не считаясь со временем…

Первую пару дней все было отлично. Соль Вон даже чувствовал какое-то облегчение, словно наконец-то обрел долгожданный покой. Однако шло время, и внутри начало разрастаться странное, сосущее чувство. Отсутствие сообщений, его молчание, это внезапное безразличие… всё это начинало откровенно бесить.

Это было странно. И как-то нелепо.

То, что он не мог просто наслаждаться тишиной, а наоборот, испытывал от нее дискомфорт. И это после того, как сам же заявил, что у него нет ни малейшего желания крутить с ним шуры-муры, и потребовал всё прекратить!

Возможно, он и сам не заметил, как слишком привык к присутствию Ча Джэ И. Их перепалки незаметно стали частью его повседневной жизни.

Но теперь эта часть внезапно испарилась. Образовалась дыра.

Чувство, заполнившее его пустые дни, было вовсе не умиротворением, а тягучей пустотой. Почему? Как бы Соль Вон ни старался об этом не думать, образ Джэ И продолжал настойчиво скрестись в мозгу. Стоило только дать мыслям слабину, как он тут же вклинивался в сознание, словно только этого и ждал. И тогда Соль Вон снова и снова начинал прокручивать в голове его последние слова.

«Давай остановимся на этом».

Тогда он решил, что Джэ И просто хочет прекратить их бессмысленную ссору.

Но сейчас, оглядываясь назад, ему казалось, что тот имел в виду совсем другое: разорвать их непонятную, подвешенную связь с концами. Если так, следовало бы радоваться. Ведь именно этого он и добивался. Он вернул свою прежнюю, нормальную жизнь. Ему больше не нужно было плясать под дудку этого своевольного, эгоистичного психа.

— …Так почему же на душе так паршиво?

Каждый раз, глядя на молчащий экран, он чувствовал удушье, словно ком стоял в горле. К этому примешивалась какая-то нервная дрожь. Соль Вон совершенно не понимал собственных эмоций.

— Наверное, это из-за того, что он ненормальный…

За тихим шепотом последовал смешок, полный горькой иронии.

Даже если их пути разойдутся прямо сейчас, забыть его будет непросто. Быть может, он вспомнит о нем даже перед самой смертью. Промелькнет мысль в духе: «Надо же, довелось мне в этой жизни встретить и такого кадра…»

Но это всё временно. Да, сейчас ему пусто и не по себе, но время лечит, и вскоре он снова привыкнет к одиночеству. Как и ко всему в этом мире.

— …Пойти, что ли, домой пораньше.

Как он ни старался разложить всё по полочкам, тяжесть на душе не отступала. Вернуть концентрацию всё равно не выйдет, время позднее, так что лучше сегодня свернуться пораньше. Заодно можно хоть немного погреться под лучами уходящего солнца по пути.

Кое-как прибравшись на столе, он подхватил сумку. И вот, стоило ему только переступить порог мастерской…

Дзынь-дзынь…

— …!

Не успел он сделать и шага наружу, как до его слуха донесся до одури знакомый звук. Чистый, звонкий и… леденящий душу перезвон колокольчиков.

Соль Вон застыл на месте.

Неужели снова? Так быстро… Хотя нет, пожалуй, самое время. Как бы то ни было, это означало лишь одно — очередная ломка синбёна надвигалась неотвратимо, как прилив.

— Твою мать… — выдохнул он ругательство, прозвучавшее как обреченный стон.

И тут снова: дзынь-дзынь-дзынь… Звук прокатился по коридору с новой силой, еще более отчетливо. Так, словно настойчиво требовал: «Посмотри сюда».

Влекомый какой-то невидимой, бесформенной силой, Соль Вон медленно повернул голову туда, откуда доносился звон. Перед его глазами раскинулся бесконечный, тонущий во мраке коридор.

Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь…

Звон становился всё громче.

С каждым ударом невидимого язычка о металл тьма в коридоре хищно извивалась, стремительно надвигаясь на него. Это была галлюцинация, сомнений нет. Причем он видел ее уже не в первый раз. Но от осознания этого липкий, парализующий страх никуда не делся.

Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь!

Сопровождаемая свирепым шумом в ушах, темнота неслась прямо на него, бросаясь вперед, словно изголодавшийся демон-агви. В прошлый раз видение оборвалось за секунду до того, как эта бездна успела его сожрать. В этот раз должно быть так же. Всё исчезнет, и он будет в порядке.

Однако на сей раз тьма и не думала останавливаться. Насмехаясь над его жалкими надеждами, она хлынула еще быстрее. Глаза Соль Вона, широко распахнутые от животного ужаса, налились кровью. В уголках уже начали скапливаться слезы, когда…

— …!

Острый, как лезвие, холод полоснул по позвоночнику. Морозная стужа вонзилась в затылок. Он почувствовал чье-то присутствие. Прямо у себя за спиной.

Тяжело, со свистом выдыхая воздух, он медленно… очень медленно скосил глаза. Следом, словно заржавевший механизм, с фантомным скрипом повернулась и голова.

Там, в самом конце коридора, маячил размытый белый силуэт. Приглядевшись, он понял: это была женщина в белом чогори. Она сидела к нему спиной.

Вокруг ее фигуры клубился черный дым. И тут раздался голос. Возможно, из-за расстояния, но бормотание женщины донеслось до ушей Соль Вона так:

Шу-шу-шу-шу-шу-шу-шу-шу-шу-шу-шу-шу-шу-шу…

Усиливающийся, грохочущий уже подобно раскатам грома звон колокольчиков слился с безумным шепотом. Барабанные перепонки готовы были лопнуть от боли.

Кх… Кха! Воздух застрял в горле, перед глазами всё поплыло, а спину мгновенно окатило липким холодным потом.

Внезапно женщина резко обернулась. Ее лица было почти не разобрать во мраке. Но мертвенно-бледную кожу и то, как искривились ее губы, он увидел абсолютно четко.

Женщина произнесла:

«Вернись».

Так она сказала.

В глазах потемнело. Нет, весь мир перед ним рухнул.

Оглушительный звон бубенцов и шепот проклятий, бившие по барабанным перепонкам, внезапно исчезли. Резко, в одно мгновение.

Вместе с тошнотворным чувством, будто реальность разлетелась на осколки, Соль Вон наконец-то вырвался из цепких лап галлюцинации.

— Ха-а!

Он судорожно хватал ртом воздух, часто моргая. Коридор. Перед ним был самый обычный коридор — не та бесконечная, утопающая во мраке бездна, а знакомое до каждой трещинки место. Тусклая люминесцентная лампа мерцала с привычным ритмом, лестница, ведущая наружу, тоже никуда не делась.

А значит, он вернулся в реальность.

Ноги тут же подкосились, и Соль Вон без сил осел на пол. Из груди со свистом вырывалось прерывистое дыхание. Вся спина промокла от холодного пота. Привычный, липкий страх вновь затопил сознание.

— Чем дальше, тем…

Симптомы не просто ухудшались. На этот раз в его видениях объявилась какая-то шаманка. А может, это злой дух просто нацепил на себя ее личину.

От абсурдности происходящего Соль Вон нервно рассмеялся. Предвестники приступов становились всё более драматичными, словно в дешевом кино. Однако смешок быстро перешел в сдавленный стон.

Уткнувшись лицом в колени и обхватив голову руками, он жалко взмолился:

— Да хватит уже… оставь меня в покое…

Мольба была обращена к тому самому божеству, что неотступно тянуло к нему свои скрюченные руки.

Тем временем.

— Я захожу, — громко оповестил паксу.

Не успела шаманка выпустить из рук бубенцы, как старик переступил порог святилища, словно только этого и ждал. Изможденная, ссутулившаяся женщина медленно повернула к нему голову. Ее лицо, блестящее от пота, было мертвенно-бледным.

Паксу неторопливо оглядел комнату, в которой давненько не бывал. В отличие от запущенного двора, внутри царил безупречный порядок. На алтаре были аккуратно расставлены подношения для духов: алкоголь, рисовые пирожки, свежие фрукты.

— Ну, тут-то у тебя всё как положено.

Всё-таки это был танджип — обитель божества. И если на двор можно было махнуть рукой, то святилище обязано было сиять чистотой. Будь здесь хоть малейший бардак, он бы первым делом осыпал ее отборной бранью.

Впрочем…

— Иисусе… — протянул паксу.

Его взгляд зацепился за черный кувшин, стоящий на алтаре. Похоже, именно он и был тем самым источником чудовищной скверны, которая просачивалась даже на улицу. Прекрасно зная, для чего нужна подобная посудина, шаман тут же осмотрел место вокруг женщины. Ожидаемо. Прямо перед распластавшейся на полу шаманкой лежала соломенная кукла. Вся утыканная острыми иглами и густо перемазанная засохшей кровью.

Паксу с осуждением поцокал языком.

— Молитв тебе, значит, мало, решила за такую грязь взяться?

— …

Ихва, хозяйка этого святилища и «духовная дочь» паксу, лишь хранила молчание, потупив взгляд. Отсутствие даже попытки оправдаться только раззадорило его.

— До чего ж ты жестокая и ядовитая баба. И это родная мать, твою ж…

— Камлать я не буду, — резко оборвала его Ихва.

Тон был безапелляционным: «Хватит читать мне нотации». При этом паксу мысленно восхитился тем, как точно его духовная дочь уловила суть дела, о котором он еще даже не успел заикнуться.

— Я-то всё думал, отчего ты трубку не берешь, а ты, оказывается, всё заранее пронюхала.

— …

Ихва снова не проронила ни слова. Молчание — знак согласия. Что ж, так будет даже проще.

— Значит, не будешь? Это еще почему? Божество твое не велит? Да не может такого быть. Уж оно-то должно было от радости плясать.

Паксу прекрасно знал истинную природу сущности, которой служила Ихва. Поэтому он был уверен: дух с радостью примет кровавый ритуал, который он планировал устроить.

Злое божество, питающееся людскими страданиями и душами.

Именно оно пустило здесь, на острове, свои корни. И семья Ихва из поколения в поколение становилась для него живым сосудом, поддерживая существование этого святилища.

— Это я не хочу, — процедила Ихва.

Она не стала прикрываться волей божества — знала, что на старике это не сработает. Отказ от ритуала был исключительно ее решением.

Когда-то эта женщина сбежала с острова, до одури боясь повторить судьбу своей матери-шаманки. Ушла без сожалений, бросив даже собственного ребенка, которого носила под сердцем. Но в итоге… всё равно вернулась и приняла духов. Что, передумала со временем? Как бы не так. У нее просто не осталось выбора. Из-за шаманской болезни, которая внезапно обрушилась на самого дорогого ей человека — горячо любимую дочь.

Всё началось ровно восемь лет назад, после смерти верховной шаманки острова — ее матери. Дочери тогда было всего девять. Сначала девочка жаловалась, что слышит звон бубенцов, а потом стала замечать «странные вещи». Если бы всё ограничилось только этим… Но она могла внезапно впасть в оцепенение посреди дороги и угодить в аварию. Пыталась выпрыгнуть с балкона. А приступы с пеной у рта и судорогами и вовсе стали обычным делом.

Ихва объездила чуть ли не все больницы в стране. В отчаянии даже положила дочь в психиатрическую клинику. Всё впустую. Везде разводили руками: «Причина неизвестна».

Хотя на самом деле Ихва уже тогда всё понимала. Знала истинную причину мучений своего ребенка. Знала, но маниакально таскала девочку по врачам из яростного желания отрицать реальность. Она молилась, чтобы хоть кто-нибудь, хоть один врач сказал ей, что ее страшная догадка ошибочна.

Увы, это были лишь жалкие трепыхания. Видя, как дочь угасает день за днем, Ихва сдалась. Приняла судьбу, от которой так отчаянно бежала. Если бы шаманская болезнь ударила по ней самой, она бы, наверное, терпела до последнего. Покончила бы с собой, лишь бы избежать этой участи. Но кара богов обрушилась не на нее. Она ударила по другой цели. По ребенку, рожденному в любви и нормальной семье — по дочери, которая была для нее дороже собственной жизни.

Участь, от которой она сама чудом спаслась ценой всего, настигла ее дитя. Проклятая кровь, судьба, выжженная на подкорке с самого рождения, — вот насколько безжалостными они были.

Так же интуитивно, как она поняла причину, Ихва осознала и способ лечения. Принять духов. Самолично, чтобы уберечь дочь. Поэтому она наступила на свою гордость и пришла к паксу.

Едва взглянув на ее осунувшееся, похожее на смерть лицо, старик тогда прищелкнул языком и сказал:

— Наконец-то явилась. Долго ж ты бегала.

Он, давно предвидевший ее возвращение, не упустил случая кольнуть побольнее: с чего это дрянь, бросившая всё и сбежавшая, решила, что ей дозволено купаться в счастье и плодить детей? Ей нечего было возразить. Старик бил в самую точку. Она ни на секунду не жалела о рождении любимой дочери, но понимала: родиться с такой проклятой кровью и всё равно возжелать простого человеческого счастья было непростительной наглостью с ее стороны.

Под руководством паксу она вернулась на остров и прошла обряд инициации.

И вот уже три года она жила в одиночестве в старом святилище своей матери, став покорным сосудом для злого божества. В точности унаследовав ту самую жизнь, от которой бежала как от чумы.

Как ни крути, она никогда этого не желала. Напротив, предпочла бы умереть. Именно эта ненависть к своему ремеслу и была главной причиной отказа от ритуала.

— Дура ты бестолковая, ты хоть понимаешь, сколько за этот обряд отвалят? — взвился паксу. — Там суммы с восьмью нулями крутятся! Если всё сделаем красиво, оба озолотимся!

— Да плевать мне, хоть миллионы, хоть миллиарды. Я сказала — нет.

— Да почему?! Небось, корчить из себя шаманку тошно? И это говоришь ты, сука, которая сейчас рвет жилы, чтобы подложить родного сынка духам вместо своей обожаемой дочурки?!

Ихва вздрогнула. Ее плечи напряглись. Паксу, разумеется, не упустил этой бреши и с ядовитой ухмылкой ударил по больному:

— Дрянь проклятая. Столько мучилась, чтобы духов принять, а теперь творишь такое. От денежного ритуала нос воротишь, зато пацана, которого сама же в детстве вышвырнула, со свету сживаешь. Это ли дело? И это поступки матери?

— …

— Знала б старая карга, что ты тут вытворяешь — кровавыми бы слезами умылась.

Молчавшая до этого Ихва резко вскинула голову и вперилась в паксу полным ненависти взглядом. Слова слетели с ее губ, как ядовитые плевки:

— Кровавыми слезами?! А кто меня силой заставил ребенка родить, а?! Когда я сказала, что не хочу гнить здесь, как она, эта твоя «карга» заявила: «Тогда сделай мне тушу, которая примет духов вместо тебя, и проваливай». И после этого у нее есть право лить кровавые слезы?!

Ихва выросла при матери, которую все почтительно звали верховной шаманкой, но на деле та была не более чем узницей, рабыней этого острова. С тех самых пор, как девочка начала соображать, она твердила, что ни за что не станет мудан. В семнадцать лет она даже попыталась сбежать. Но вырваться с изолированного куска суши, куда не ходили регулярные паромы, было нереально. Вся деревня превратилась в ее надзирателей.

Жители Амджадо, издревле поклонявшиеся злому божеству, негласно пресекали любые попытки семьи Ихва покинуть остров. Ведь только женщины их рода могли служить сосудом для этой твари. Шаманы со стороны, без их проклятой крови, просто не выдерживали. Был случай, давным-давно: приехала одна шаманка, позарилась на силу великого духа и самовольно провела обряд инициации.

Итог? Смерть. Прямо посреди ритуала она вдруг схватила трезубец и пропорола себе живот.

«Всё-таки это должны быть люди из той семьи, и никто другой».

После этого инцидента жители вцепились в семью Ихва мертвой хваткой. В глаза-то кланялись, лебезили: «Госпожа», «Великая шаманка», а за спиной — считали их просто скотом на убой, жертвой ради благополучия деревни. Вот почему находились те, кто жалел Ихва, но не нашлось ни одного, кто осмелился бы ей помочь.

«Как ни бейся, с этого острова мне не выбраться. Придется жить, как мать — безвольным инкубатором для демона. Уж лучше сдохнуть. Просто сдохнуть, и всё».

Погрузившись в пучину отчаяния, в девятнадцать лет Ихва попыталась покончить с собой прямо в святилище. «Посмотри, как я сдохну, осточертевший ты бог», — с этими мыслями она полезла в петлю. Но и тут ее ждал провал. Как назло, именно в тот момент деревенский староста занес им поесть. И это при том, что родная мать лишь безучастно наблюдала за ней, проронив: «Раз так, лучше умри».

А после этого случая мать произнесла те самые слова:

— Сделай себе замену. Сделай тело, которое примет духа вместо тебя. А потом — проваливай.

Сначала Ихва подумала, что та сказала это в сердцах, со зла. Но мать была абсолютно серьезна. Увидев ее спокойные, темные, как омут, глаза, Ихва всё поняла. И сделала так, как было велено. Соблазнила мужика, к которому не испытывала ни капли симпатии, спала с ним, пока не забеременела, и в конце концов родила. Причем этого мужчину ей тоже выбрала мать.

Возможно, всё дело было в изначальной, грязной цели этого зачатия. Но, несмотря на то что она выносила ребенка под собственным сердцем, Ихва не чувствовала к нему ни малейшей привязанности. Точнее, она заставляла себя ничего не чувствовать. Именно поэтому она ни разу в жизни не приложила его к груди.

Это случилось вскоре после того, как она через силу родила ребенка.

— А теперь уходи. Иди и даже не вздумай оглядываться. Но запомни: этот выродок должен стать единственным, кому достанется твоя проклятая кровь.

Мать строго-настрого предупредила ее, всучив банковскую книжку и именную печать. Денег на счету с лихвой хватило бы на безбедную жизнь, куда бы она ни отправилась. Старуха отдала Ихве всё до последней копейки, что заработала своим ремеслом в святилище. И даже человека, который тайно переправит ее на материк, нашла заранее.

Ихва покинула остров, так ни разу и не оглянувшись. На рассвете, пока лодка рассекала темные волны на пути к большой земле, по ее щекам градом катились слезы. Перед глазами всё стояло лицо спящего в тесной каморке сына. Хоть она ни разу в жизни не приложила его к груди, он всё равно был ее плотью и кровью — и бросать его вот так было мучительно горько.

Но на этом всё и закончилось. Стоило лодке причалить, стоило Ихве ступить на твердую землю, как сын перестал для нее существовать. Как и родная деревня. Как и деспотичная мать. Всё это осталось в прошлом, к которому она не собиралась возвращаться. По крайней мере, тогда она была в этом свято уверена.

И вот чем всё обернулось.

— Я сделала всё, как она велела! Сказала родить — я родила! Сказала уйти — я ушла! Но всё равно всё пошло прахом! Так какое она имеет право меня винить?! Что я сделала не так?! Что?!

Ее полный отчаяния крик, брошенный в лицо паксу, на самом деле предназначался покойной матери, до которой она уже никак не могла докричаться. Ихва просто хотела нормальной жизни. Она изо всех сил старалась жить как все обычные люди, но в итоге оказалась в этой выгребной яме. И во всем была виновата мать. Не будь она шаманкой или, по крайней мере, не вздумай она заставлять ее рожать ребенка с этой гнилой кровью — Ихве не пришлось бы проходить через этот ад.

— Ты чего это тут глотку дерешь? — огрызнулся паксу. — Орешь, а сама только и делаешь, что родного сынка изводишь. Гордишься этим, что ли?

Вот уже почти год Ихва занималась только одним. Насылала янгбап на своего сбежавшего сына. Это была мерзкая попытка сломать его, заставить корчиться от боли, чтобы он, не выдержав мук, сам приполз обратно на остров.

Она не знала, где он, чем занимается и под каким именем живет, поэтому использовала для ритуала самое сильное, что у нее было — собственную кровь. Кровное родство — проводник куда более мощный, чем дата рождения. Именно поэтому соломенная кукла, которую заметил старик, была насквозь пропитана багровым.

— Учит меня морали человек, который зарабатывает на жизнь, разрушая чужие судьбы. Да у вас вообще есть право открывать рот? — презрительно фыркнула Ихва.

— Твоя правда. Зарабатываю. Но даже я до своих детей не опускаюсь.

— А что мне прикажете делать?! Я понятия не имею, сколько еще протянет это тело!

Первые два года после принятия духов она послушно играла роль деревенской шаманки, проводила ритуалы и принимала людей. Но сейчас забросила всё. Ровно с того дня, как поняла: рак, который терзал ее десять лет назад, вернулся и начал пожирать тело с новой силой. Она не ходила в больницу за диагнозом, но в этом не было нужды. Она и так прекрасно чувствовала, что дни ее сочтены.

У нее давно не осталось ни воли к жизни, ни надежд, так что скорая смерть казалась ей скорее избавлением. Тревожило ее лишь одно — оставленная на материке дочь.

— Если я сдохну, эта тварь снова возьмется за мою девочку. Я знаю это наверняка! И что, предлагаете просто сидеть и смотреть?!

— Это судьба. Карма, вбитая в вашу проклятую кровь.

— Ха!

Ихва издала хриплый, злой смешок, не в силах оспорить его жестокую правоту. Чёртова судьба. Если бы у нее была физическая оболочка, Ихва бы разорвала ее на куски голыми руками.

Они смерили друг друга тяжелыми взглядами. Паксу, не выдержав этого немого противостояния, глубоко вздохнул. Мертвенная бледность на лице его «духовной дочери» откровенно резала глаз. Слова о том, что ее тело скоро сдастся, не были пустой бравадой. Даже старик видел, как стремительно она угасает. Доживет ли она до конца этого года — большой вопрос.

— Ладно, хватит. Я сюда не лясы точить приперся, — сдался он.

— Кто бы сомневался.

— Да не смотри ты на меня так волком, а? Это тебе не обычный ритуальчик. Это шанс вытащить твою девку из нищеты, обеспечить ей жизнь, о которой она только мечтать могла.

— Сказала же: хватит. К черту деньги. Какой в них прок, если она закончит как я?

— Дура! Шаманам жрать, что ли, не надо? Крыша над головой нормальная не нужна? Как бы жизнь ни обернулась, живым больше всего нужны деньги, усвой ты это!

— …

Ихва ничего не ответила, лишь резко отвернулась.

Видя, что она даже слушать его не желает, паксу злобно скривился. Ему хотелось рявкнуть на нее, но он через силу проглотил готовые сорваться с языка ругательства. Сейчас прагматизм был важнее гордости. Ритуал, за который он взялся, был направлен на убийство человека. Каким бы сильным шаманом он ни был, потянуть такое масштабное проклятие в одиночку было слишком рискованно. Нужно было во что бы то ни стало уговорить ее присоединиться, так что в данный момент именно он был в положении просящего.

— А ты хорошенько подумай. Твоей несчастной девчонке досталась дерьмовая судьба, так оставь ей хотя бы деньжат побольше.

Лучшего рычага давления, чем дочь, было не найти. Муж Ихвы набрал кредитов на бизнес, прогорел из-за мошенников и повесился. Те крохи, что у них оставались, ушли на бесконечные походы по больницам. Мысль о дочери, которая в одиночку выживает в Сеуле, надрываясь на подработках в ее-то юные годы, не могла не разорвать материнское сердце.

Как он и ожидал, плечи Ихвы мелко задрожали. Паксу, мысленно ликуя, вытащил что-то из кармана и с громким хлопком положил на пол.

— Вот.

Это была фотография цели их ритуала.

— Оставлю здесь, хоть одним глазком глянь на досуге. Надумаешь — дай знать. Я пока у старосты поживу.

Ответа снова не последовало. Решив, что давить дальше бессмысленно, старик, кряхтя, поднялся на ноги. Ихва так ни разу и не взглянула на снимок, пока он не вышел за дверь.

— Сука, — смачно сплюнув, процедил паксу, оказавшись на улице.

Яблоко от яблоньки — она была такой же стервозной и ядовитой, как и ее покойная мамаша. Еще бы, сначала родила парня только для того, чтобы скинуть на него духов, а теперь изводит его черной магией. От одного вида игл, торчащих из соломенной куклы, перемазанной ее собственной кровью, бросало в дрожь... И она собиралась проводить этот ритуал три дня и три ночи без остановки. Даже старик, зарабатывающий на жизнь смертельными проклятиями, поежился от ее леденящей жестокости.

И всё же это было бессмысленно. В глазах паксу все ее потуги выглядели жалко. Он презрительно покосился на святилище.

— Думает, от этого щенок прибежит обратно?

«Ему не суждено пустить в себя духов».

Он так и не решился сказать это Ихве, но именно такими были последние слова ее покойной матери. Старуха говорила, что мальчика защитит Великое Пламя. И ведь всё так и вышло. Сын Ихвы не смог принять сущность. Прямо во время инициации вспыхнул пожар. Пророчество старухи сбылось от и до — пламя уберегло ее внука.

Говорят, дитя, которое вырастил, куда дороже того, кого просто родил. Когда старуха доживала свои последние дни, в ее глазах, устремленных на внука, плескалась бездонная печаль. Она смотрела на него так, словно была не бабкой, а матерью, вынужденной оставить своего ребенка одного в этом жестоком мире. И в этом не было ничего удивительного. Родная дочь бросила ее без малейших сожалений, а вот внук оставался рядом и безмолвно заботился о ней до самого конца. Понятное дело, что он стал для нее самым дорогим существом на свете.

Это было предсказание великой шаманки, которая, хоть и служила злому демону, обладала чудовищной силой. В пророчествах не бывает абсолютной уверенности, но паксу нутром чуял: старуха не ошиблась. А значит, все старания Ихвы были лишь бессмысленным барахтаньем в грязи.

Втайне надеясь, что его упрямая «дочурка» скоро перестанет страдать херней, не приносящей ни гроша, и обратит внимание на то, где крутятся реальные деньги, старик неспешно зашагал через заросший двор.

* * *

— А-а… — Соль Вон издал болезненный стон и бессильно опустил кисть. Секундой ранее черная капля туши сорвалась вниз, расплывшись уродливым пятном совершенно не в том месте. — С ума сойти…

Одна-единственная, крошечная оплошность — и картина, над которой он кропел больше недели, превратилась в жалкий мусор. Это в масляной живописи ошибку можно легко исправить: дождался, пока слой высохнет, и перекрыл новым. Но восточная живопись не прощает промахов. Стоит тончайшей рисовой бумаге впитать в себя тушь, как всё — пути назад нет. Время не отмотаешь. Именно поэтому за работой нельзя витать в облаках… Но он просто физически не мог сосредоточиться.

Дзынь-дзынь…

Опять. Прямо в черепе снова раздался проклятый перезвон шаманских бубенцов. Одновременно с этим ледяной холод змеей пополз вверх по позвоночнику. Стужа, в одно мгновение прострелившая до самого затылка, тут же обернулась чудовищной, раскалывающей на части головной болью.

— Кх… — Соль Вон дрожащими руками вцепился себе в волосы, оттягивая пряди.

Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь…!

Звон нарастал, расширяясь до бесконечности и заполняя собой всё пространство. Вскоре к этому сводящему с ума металлическому лязгу примешалось монотонное, лишенное интонаций бормотание — кто-то нараспев зачитывал шаманские сутры. В точности та же слуховая галлюцинация, что настигла его в коридоре мастерской несколько дней назад.

В такт этому ритму его голову трясло так, словно началось землетрясение. Скрючившись от невыносимой боли, Соль Вон рухнул на колени и уткнулся лбом в холодный пол. Изо всех сил зажимая уши ладонями, он едва слышно, сквозь зубы выдавил:

— Хватит…

Бормотание быстро переросло в жалкую мольбу:

— Хватит, умоляю…

А мольба сорвалась в надрывный плач.

— Больно же…

Соль Вон плакал долго, до изнеможения. Плакал оттого, что боль разрывала тело на куски, и оттого, что именно сегодня это проклятое одиночество пробирало до самых костей…

К счастью, полномасштабная ломка еще не началась — спустя какое-то время агония немного отступила. Галлюцинации тоже незаметно рассеялись, оставив после себя лишь звенящую тишину.

Воспользовавшись этой краткой передышкой, Соль Вон поспешно покинул мастерскую и поймал такси до дома. Обычно он считал поездки на машине непозволительной роскошью, но сейчас его состояние было настолько шатким, что выбора попросту не оставалось. Пусть в данную минуту его и отпустило, вероятность того, что настоящий приступ накроет с головой в самое ближайшее время, была пугающе высока. Это могло начаться завтра. Да что там завтра — даже сегодня ночью.

Пока такси мчалось по улицам, он набрал сообщение Пак Мунхёку. Стоило ему написать, что из-за обострения болезни он не появится в мастерской пару дней, как старший тут же перезвонил и начал настойчиво зазывать его к себе.

[Я это не ради твоего комфорта предлагаю, а ради своего собственного спокойствия. Приезжай ко мне, Соль Вон-а. Ну, пожалуйста?]

Но Соль Вон отказался. Как бы сильно его ни душило одиночество, он в очередной раз предпочел перетерпеть всё один на один с собой. Как делал это всю свою жизнь.

И вот…

— Агх… а-а…! Х-ха!

Всё случилось в точности так, как он и предвидел. Едва на город опустилась ночь, его скрутило жесточайшим приступом. Шаманская болезнь ударила в полную силу, не зная пощады.

Скрюченный судорогой, Соль Вон валялся на полу, до побеления костяшек вцепившись в скомканное одеяло. Из пересохшего, саднящего горла непрерывно рвались наружу сдавленные стоны агонии. По лбу градом катился холодный пот. Его уже несколько раз вырвало желчью, и теперь желудок сводило от сосущей, болезненной пустоты.

Дзынь-дзынь…

Зловещий перезвон раздался снова. Каждый удар бубенца вонзался в тело, словно раскаленная игла. Соль Вон крепко зажмурился и до скрипа стиснул зубы, пытаясь вынести эту боль, методично выскребающую ему мозги.

— Хватит… пожалуйста, хватит…!

Он молил, чтобы это закончилось. Хотел, чтобы хоть кто-нибудь, кто угодно заставил этот звук замолчать.

Но это были лишь пустые, бессмысленные надежды. Рядом не было никого, кто пришел бы ему на помощь. Ему оставалось лишь раз за разом до боли, до хруста в костях осознавать одну-единственную истину: этот круг ада ему снова придется пройти в абсолютном одиночестве. Жутко и неотвратимо.

У него, брошенного на произвол судьбы, оставалась лишь одна-единственная опора. Тяжело перевернувшись на живот, Соль Вон по-пластунски пополз в сторону шкафа. Платяной шкаф, стоявший в углу его крошечной комнаты, сейчас казался недосягаемо далеким. Обои и доски пола плыли и извивались перед глазами, словно густой дым. Путь длиной в пару метров казался бесконечной, извилистой дорогой в тысячу ли.

— Кх-х… ха-а… а-агх…!

Жалобные, смешанные со слезами и слюной стоны просачивались сквозь стиснутые зубы. Его колотило в крупной дрожи, челюсти отбивали лихорадочную дробь.

Наконец кончики пальцев нащупали деревянную дверцу. С неимоверным усилием приподняв налитое свинцом туловище, Соль Вон распахнул шкаф и начал лихорадочно, вслепую рыться в тряпье. Он искал свое единственное спасение, свою последнюю надежду…

Но ее не было. Коробка с лекарствами исчезла.

Он в панике вышвырнул наружу ворох одежды, запустил руки в самую глубину, отчаянно шаря по полке. Тот же результат. Пальцы хватали лишь пустоту.

И только тогда до него дошло. В памяти всплыли слова:

«Можешь не искать. Я приказал всё выкинуть».

Ча Джэ И по своему собственному, извращенному желанию просто взял и уничтожил его запас препаратов.

— А-а… а-агх…

Соль Вона накрыла черная волна отчаяния. И неудивительно — ведь у него выбили из-под ног последнюю опору. Как он мог, зная, что тайник пуст, не озаботиться тем, чтобы достать новую дозу?!

— Х-хы-ык…

То ли от осознания полной безысходности, то ли по иной причине, но коварный яд, отравляющий его кровь, взбесился с удвоенной силой. Незримая сущность мерзко хихикала прямо у него в ушах, обещая, что уж на этот раз она разорвет его разум в клочья. Поскольку медикаментозно отключить сознание не вышло, оно, как назло, стало пугающе кристальным, заставляя чувствовать каждый оттенок агонии.

«Уж лучше тогда просто…»

Его мысли стремительно понеслись к самому страшному, фатальному исходу.

И в этот момент…

«Вместо этого я предложу тебе другой способ».

Голос Ча Джэ И вновь ворвался в его угасающий разум.

«Никаких побочек, для здоровья сплошная польза, а штырит покруче твоих колес. Я тебе его с радостью обеспечу, так что попробуй переломаться на этом».

Словно напоминая, что выход всё-таки есть.

Соль Вон судорожно завертел головой, выискивая глазами телефон. О гордости, стыде и прочей чепухе думать было некогда. Тот ублюдок сам сказал, что поможет. Уверенно заявил, что усмирит его боль методом куда более мощным, чем любая наркота. Если речь шла о Ча Джэ И, в это было несложно поверить. Больше бросаться за помощью было не к кому. Сейчас этот сумасшедший казался единственным существующим в мире антидотом, способным нейтрализовать разрывающий вены яд.

Заметив мобильник, Соль Вон снова пополз по полу на четвереньках, цепляясь непослушными пальцами за доски.

— Кх-х… ха-а… а-агх…

Подобравшись ближе, он вытянул трясущуюся руку и схватил аппарат. Едва засветился экран, он отыскал в контактах номер Ча Джэ И и, не колеблясь ни секунды, нажал на вызов. В динамике раздались гудки. Один, второй, третий, четвертый…

И наконец.

[Ты что, реально мне позвонил?] — раздался в трубке голос Ча Джэ И.

Соль Вон разомкнул дрожащие губы и нечеловеческим усилием воли выдавил из себя хриплый шепот:

— П-помоги… помогите мне…

Он всхлипывал, захлебываясь слезами.

— Мне больно… так больно… х-х…

[……]

— Я сейчас сдохну…

[……]

«Но я не хочу умирать. Умоляю, выжги из меня эту дрянь. Делай со мной что хочешь, только позволь сбежать от этой боли».

— Пожалуйста…

Это была отчаянная, обнажающая душу мольба. Он еще никогда и ни перед кем так не унижался…

И ответом на эту жалкую мольбу послужил лишь…

[Ха-ха…]

Тихий смех Ча Джэ И, до краев наполненный садистским, торжествующим восторгом.