Глава 9

— Сонха. Ты что там делаешь? Нам пора ехать.

Мама, безуспешно искавшая ребёнка по всей комнате, наконец заметила сына, спрятавшегося под письменным столом, и удивлённо округлила глаза.

— Зачем ты туда залез?

— …Не хочу ехать.

— Почему?

— Кажется, у меня болит живот.

— Живот болит? Так внезапно?

Услышав мамин вопрос, мальчик крепче обхватил себя руками за живот и упрямо опустил голову, пряча взгляд.

— Вылезай-ка на минутку.

Мальчик нехотя, но всё же медленно выполз из-под стола. Мама мягко погладила его по животу тёплой ладонью.

— Всё ещё болит?

— Не знаю.

— Тогда, может, полежишь немного?

Мальчик кивнул. Но даже оказавшись в постели, продолжал беспокойно возиться под одеялом, то и дело бросая на маму настороженные взгляды.

— Ну как твой живот?

— …Вроде бы болит.

— Вот как.

Она прекрасно знала, что он притворяется, но лишь ласково улыбнулась, сделав вид, что поверила. Мама долго сидела на краю кровати, нежно поглаживая ребёнка по лбу.

— Совсем не хочется ехать?

На этот раз мальчик честно кивнул. Он знал: что бы он ни сказал, мама всегда выслушает и отнесётся к его чувствам серьёзно.

— И почему же тебе так не хочется?

— …Мне страшно.

До сих пор он видел дедушку по материнской линии только на фотографиях да слышал его голос по телефону. Сегодня им предстояло встретиться впервые. Но каждый раз, когда они разговаривали, дедушка казался таким сердитым.

— Дедушка? А-ха-ха-ха! — мама звонко рассмеялась.

Мальчик поднял на неё непонимающий взгляд.

— Дедушка совсем не страшный. Он просто громко разговаривает.

— …Папа говорил, что он страшный.

— Твой папа и меня боится, разве нет?

А ведь и правда.

Отец никогда не пропускал мимо ушей ни единого маминого слова, даже если она бросала его вскользь. Скажет катиться — покатится, скажет упасть — упадёт. Мамино слово было для отца абсолютным законом.

А ведь он был куда выше, в несколько раз крупнее и несравнимо сильнее её. Он даже умел превращаться.

Такой отец вызывал у мальчика восхищение, но его послушание не казалось чем-то странным. Ведь мама была самым добрым человеком на свете, но в гневе — пугала сильнее кого бы то ни было.

— Но ты же знаешь, что папа любит маму больше всех на свете?

— Я люблю её больше всех! — запротестовал мальчик, капризно прижимаясь к маминой груди.

— И я больше всего на свете люблю моего Сонху.

— А как же я? — раздался голос отца, незаметно вошедшего в комнату.

— Насчёт тебя я ещё подумаю.

— Подумай хорошенько. Для меня-то ты всегда на первом месте.

Мама снова рассмеялась. Она вообще любила смеяться. Могла звонко расхохотаться из-за сущего пустяка. И каждый раз, когда она смеялась, на душе у мальчика становилось тепло. Как и у отца. Он всегда подолгу, не отрываясь смотрел на смеющуюся жену. Иногда в эти моменты он почему-то казался сердитым. Однажды мальчик даже спросил, почему папа не смеётся вместе с мамой.

«Я?»

«Да. Было бы здорово смеяться вместе».

Тогда отец искренне рассмеялся.

«И правда». В его глазах мелькнула тёплая улыбка. «Мне это даже в голову не приходило. Я был слишком занят, любуясь улыбкой вашей мамы».

Тогда мальчик не совсем понял смысл этих слов.

• • • • • • • ✦ • • • • • • •

— Сонха. Мок Сонха!

Мальчик вскинул голову, услышав отчаянный крик отца.

Всё было неправильно. Мир перевернулся с ног на голову и завис.

Запах бензина. Запах чего-то горелого. Тошнотворный металлический запах крови и разорванной плоти…

— Сонха. Ты меня слышишь? Сонха!

Ему казалось, что он должен хоть что-то сказать, но голос пропал. Язык онемел, отказываясь повиноваться, а изо рта вырывалось лишь жалкое, звериное скуление, словно он навсегда забыл человеческую речь.

— Слушай меня внимательно.

Прямо на него смотрели пронзительные золотые глаза.

Иногда отец менял облик. Обычно его глаза были чёрными, но стоило ему начать обращаться, как радужка вспыхивала расплавленным золотом.

— Ты должен выбраться отсюда.

Острые клыки отца в один миг перекусили ремень безопасности.

— Беги. Быстро. Папа должен остаться рядом с мамой.

«А я? Рядом с кем тогда должен быть я?»

— Быстрее, уходи.

Он выполз из-под искорёженной машины.

— Сонха, — окликнул его отец. — …Прости меня.

Мальчик бросился прочь от машины, не оглядываясь. Как и велел отец, он забежал в какое-то здание и спрятался. Его насквозь промокшее тело била крупная дрожь.

«…Прости меня».

Что отец имел в виду? За что он просил прощения? И когда они с мамой придут за ним?

Он долго прятался в углу заброшенной плёночной теплицы. Сколько ночей прошло? Сколько дней сменилось? В этом бесконечном, тягучем ожидании он раз за разом прокручивал в голове последние слова отца.

«Прости меня. Прости меня. …Прости меня».

Почему он так сказал?

Живот сводило от голода. Вчера вечером он слизал немного дождевой воды из лужи на полу — вот и вся еда. Ему безумно хотелось есть, но он не мог.

«Еда из чужих рук — это опасность. Идти можно только за своей семьёй. Другим доверять нельзя. Опасно. Никогда, ни при каких обстоятельствах не бери еду у чужаков. Только семья, только семья…»

Сколько времени утекло? Тупо глядя на муравья, ползущего по земле, он наконец осознал и принял страшную правду: отец и мать больше никогда за ним не придут.

«Прости меня. Прости меня. Прости, что больше не смогу быть твоей семьёй».

Теперь он понял, за что извинялся отец.

Но за кем ему теперь идти? За тем, кто знает его имя. За новой семьёй…

Но как её найти?

— С сегодняшнего дня ты будешь жить со мной.

Так сказал старик. У него были глаза, удивительно похожие на мамины. И голос звучал немного мягче, чем тот сердитый рокот из телефонной трубки.

— Он совсем ничего не ест. Что нам делать? — в голосе говорившего сквозила растерянность.

— Значит, приготовьте что-нибудь другое. Найдите то, что он сможет проглотить, — резко отрезал старик.

— …Дело в том, что… он даже воду не пьёт.

Вскоре старик пришёл за ним сам.

— Чего ты расселся тут и даже воду не пьёшь? — спросил он, возвышаясь над ребёнком, который забился в самый тёмный угол комнаты, свернувшись в дрожащий комок.

Услышав шаги, детёныш настороженно дёрнул ушами и вскинул голову. В то же мгновение, как их взгляды встретились, он всё понял. Старик не испытывал к нему ни малейшей симпатии.

«…Что же делать? Ведь теперь он — единственная семья, которая у меня осталась», — сжалось детское сердце.

— На, пей. Надо пить, чтобы выжить.

Старик протянул ему миску с водой. Детёныш припал к ней, лакая жадно и торопливо, расплёскивая капли вокруг. Осушив посудину в один миг, он снизу вверх посмотрел на деда. Тот лишь подавил нервный смешок, словно всё происходящее казалось ему абсолютной нелепостью.

— Ещё будешь?

Малыш судорожно кивнул. Он вылакивал воду до последней капли всякий раз, когда миска наполнялась вновь. Горло пересохло, а живот так сводило от голода, что казалось, он вот-вот умрёт. Старик на мгновение задумался, а затем лично принёс тарелку с сырым мясом.

— Вот, поешь…

Ребёнок буквально уткнулся носом в миску, жадно уничтожая предложенное. Он глотал куски, почти не жуя, забывая даже дышать, и прервался лишь на секунду, когда мясо застряло в горле, заставив его надрывно закашляться.

— Значит, еду из чужих рук брать не хочешь?

На вопрос старика он послушно кивнул.

«Чужая добыча — это верная смерть. Ни за что, что бы ни случилось, нельзя её есть. Нужно следовать только за своей стаей. Только за теми, кому можно доверять».

— Вот как. Я понял. Впредь я сам буду приносить тебе еду.

Он снова кивнул.

— Тебе больше не нужно есть то, что дают другие. Но еда, приготовленная человеком, которому я доверяю — безопасна.

«Безопасна?» — мелькнуло в его мыслях.

— Безопасна. Потому что этот человек готовит еду и для меня.

«Еда, которую ест моя семья».

Успокоившись, он медленно кивнул. С того самого дня старик неизменно приносил ему пищу собственными руками. Еда, полученная от семьи, не таила в себе угрозы. Благодаря этому он смог выжить, чувствуя себя в относительной безопасности. И всё же, старик по-прежнему его не любил. Но для ребёнка это уже не имело значения — теперь этот человек стал всем его миром.

В один из дней он внезапно почувствовал себя странно: собственное тело стало казаться пугающе чужим и неправильным.

— Пред… Господин Председатель!

Мужчина, который всегда уважительно называл его «младшим господином», в первобытном ужасе выскочил из комнаты.

Сердце забилось быстрее от подступающей паники. «Нужно скорее вернуть всё как было». Стоило ему лишь забиться в свой угол и свернуться калачиком, как мышцы расслабились, возвращаясь в изначальный, удобный звериный облик. Вскоре в комнату, задыхаясь, вбежал старик. Окинув взглядом сжавшегося в углу чёрного леопарда, он с видом «я так и знал» принялся отчитывать слугу.

— Нет же, клянусь! Это чистая правда. Он и правда обернулся человеком! У меня не помутнение рассудка… — лепетал мужчина.

Услышав это, дед лишь мрачно хмыкнул и плотно сжал губы.

— Сонха. То, что он говорит — правда?

Это имя дед надрывно выкрикивал тогда, пытаясь найти его в плёночной теплице. Но с тех самых пор, как зверёныш переступил порог этого дома, старик ни разу не обращался к нему по имени.

— Ты ведь Сонха, верно? Можешь снова стать Сонхой? А ну, покажи мне. Давай, живо! — требовательно приказал старик, крепко схватив его на руки.

Однако обращение не подчинялось простому желанию. Поняв это, старик смерил его совершенно пустым, непроницаемым взглядом и молча опустил обратно на пол. Он никогда не прижимал его к себе с нежностью.

«Но ведь мы — семья. Разве семья не должна всегда быть вместе и обнимать друг друга?»

С того дня облик стал меняться всё чаще. И каждый раз, когда мальчику удавалось встать на две ноги, старик не скрывал бурной радости. Он тут же приходил к нему и взволнованно спрашивал:

— Сонха. Ты ведь Сонха, да?

Мальчик послушно кивал.

— Я твой дед. А это — наш дом, — старик представлялся и рассказывал о доме с таким трепетом, словно они виделись впервые в жизни.

«Но ведь я всё это время был здесь, с тобой», — недоумевал ребёнок.

— Ты знаешь, кто я?

— Знаю. Дедушка по маминой линии. Чхве… слог До, слог Джун.

— Да. Верно. Я твой дед, — по морщинистым щекам старика катились слёзы счастья. — Значит, мама рассказывала тебе обо мне. Твоя мама…

Но не успел он договорить, как тело мальчика вновь сжалось, против воли опускаясь на четыре лапы.

Он никогда не забудет этот момент. Эмоции, плескавшиеся в глазах деда, смотревшего на него сверху вниз.

Холодное разочарование. И брезгливое отвращение.

Не проронив больше ни слова, старик развернулся и вышел из комнаты. Пока Сонха оставался человеком, дед относился к нему как к родной крови. Но стоило ему вернуться в истинную звериную форму — и старик с презрением отворачивался.

— Ничего страшного. Это всё потому, что ты ещё слишком мал. Подрастёшь, и всё наладится, — как-то сказал Председатель.

В тот жаркий летний день человеческий облик продержался на удивление долго, и дед буквально светился от гордости. Мальчик сильно вспотел и захотел освежиться. Но стоило ему встать под прохладные струи душа, как сквозь кожу мгновенно пробилась густая шерсть. Вода безжалостно смыла его человеческий облик.

Тогда старик произнёс:

— Ничего страшного. Ты ещё мал. Вот подрастёшь, и всё исправится.

«Значит, то, какой я сейчас — это неправильно? Это плохо?»

Чёрный леопард долго крутился перед большим зеркалом, пристально вглядываясь в своё отражение. Это смоляно-чёрное тело совершенно не казалось ему красивым — напротив, до одури захотелось просто исчезнуть. Не помня себя, он выскочил из особняка на улицу и забился в густые кусты.

— Господин! Младший господин!

Он отчётливо слышал голоса искавших его людей, но даже ухом не повёл. Распластавшись на земле, леопард отрешённо наблюдал за бесконечной вереницей муравьёв. Вскоре подул лёгкий ветерок, принеся с собой густой, сладковатый аромат цветов, и тревога медленно отступила. На душе стало удивительно спокойно — словно здесь, в спасительной тени растений, и было его истинное место.

С того самого дня, стоило случиться чему-то плохому, он неизменно приходил в цветочный сад, прижимался животом к прохладной земле и закрывал глаза. Отчаянно хотелось верить: если затаиться вот так, кто-нибудь обязательно придёт и найдёт его. Кто-то, кто станет его настоящей семьёй.

И старик действительно приходил.

— Сонха! И где опять прячется этот паршивец? — ворчал он, не скрывая раздражения, но всё равно продолжал искать. Каждый раз.

И Сонха отчаянно цеплялся за эти моменты. Пусть он понимал, что дед его не любит, но в те редкие мгновения, когда старик приходил за ним, иллюзия семьи становилась почти настоящей.

Но в дождливые дни всё менялось. Стоило небу затянуться тучами и пролиться первыми каплями, как Председатель наглухо запирался в своём кабинете и не выходил оттуда до самого вечера.

— Младший господин, Председатель сейчас очень занят, поэтому сегодня вам придётся поужинать одному, — всякий раз виновато прятали глаза слуги.

Сонха быстро усвоил: «занят» означало лишь то, что дед не желает его видеть. Запах сырости будил в старике мучительные воспоминания, и один лишь вид внука причинял невыносимую боль. Поэтому в непогоду мальчик сам уходил на улицу, чтобы исчезнуть из виду и не тревожить его.

Ночей, которые он проводил под открытым небом под проливным дождём, становилось всё больше. Заметив это, старик нанял рабочих и приказал возвести огромную стеклянную оранжерею. А вскоре её доверху заполнили самыми изысканными цветами.

— Это любимые цветы твоей матери, — глухо ронял дед каждый раз, лично высаживая в землю очередной куст. — Те, что растут снаружи, она посадила сама. Сама своими руками руками всё сеяла, бережно поливала каждый росток…

Стоило речи зайти о дочери, как в суровых глазах Председателя наворачивались слёзы. Было очевидно, что он любил её больше всего на свете.

— Считай, что эта оранжерея — её подарок тебе, — тихо произносил он, не отрывая взгляда от нежных лепестков.

«Подарок от мамы. Цветы, посаженные специально для меня. Ради меня…»

Сонха изо всех сил пытался вспомнить тот роковой день, но время оказалось безжалостным, воспоминания неумолимо стирались, оставляя после себя лишь размытые мутные обрывки.

Свежий аромат влажной земли. Терпкий запах раздавленной травы. Холодное дыхание дождя. И что-то ещё… чем же тогда пахло? Кто-то ведь говорил ему эти слова. Кто это был? И почему они прозвучали?

«Сонха. Я больше всего на свете люблю моего Сонху».

Чей-то бесконечно родной и ласковый голос. Уютный знакомый запах. Тёплая ладонь, мягко и успокаивающе гладящая его по животу…

«Если бы только я не притворился больным в тот день. Тогда бы я не потерял…»

Сонха резко распахнул глаза.

По стеклянной крыше оранжереи с оглушительным шумом барабанил тяжёлый ливень. В висках пульсировала невыносимая боль, а к горлу подкатывал тошнотворный ком вины.

«Нужно найти семью. Чужаки — это опасность».

Но стоило пойти дождю, как дед смотрел на меня с ещё большим отторжением. В такие дни мне самому становилось жутко, а на душе — невыносимо тяжело. И всё же в какой-то момент всё изменилось. Стоило лечь в траву среди цветов и прислушаться к шуму ливня, как в сердце вдруг разливался покой. Эти чувства болезненно противоречили друг другу, сталкиваясь и переплетаясь в тугой ком.

Слепая вера в то, что, когда дождь стихнет, за ним обязательно придут… и отчаянное желание, чтобы ливень не кончался никогда, позволяя навсегда затаиться здесь, в своём единственном убежище.

— Сонха-я.

Слыша голос деда, он испытывал одновременно и облегчение, и горькую тоску. Каждый его зов был словно напоминание:

«Если не буду «правильным», если не сохраню человеческий облик, мне никогда не стать частью этой семьи».

— Тогда было бы лучше, если бы дождь никогда не кончался, — улыбнувшись, сказал он. В его словах Сонхе почудилось позволение: быть собой, даже если он «неправильный». И это нормально.

«А мне нравится и то, и другое...»

Этот ласковый обволакивающий голос. В тот миг Сонха всем телом ощутил, что рядом с этим человеком он может быть любым. И вся тревога, терзавшая годами, растворилась без следа.

«Я правда тебе нравлюсь? Неужели меня действительно можно любить? Ведь это из-за меня, из-за моей глупой выходки родители тогда…»

Пронзительный визг тормозов.

Внезапный, раздирающий уши металлический скрежет безжалостно вспорол сознание.

— ...!

Сонха резко распахнул глаза, но ещё долго не мог отдышаться, судорожно пытаясь понять: «Где я? Кто я сейчас?» По спине катился ледяной пот, а из сдавленного горла вырывались лишь рваные хриплые вдохи.

Иногда он обращался прямо во сне. В такие моменты сознание мутилось особенно сильно. Паника сжимала виски тисками, и он терялся, не понимая, какому миру принадлежит в эту секунду — человеческому или звериному.

Тёмная тесная спальня. Пахнет сыростью и едва уловимым, сладковатым ароматом яблок…

— Проснулся? — раздался в полумраке тихий голос.

Из-под одеяла скользнула рука, и, мягко ложась ему на спину, прижала к себе. Сонха почувствовал, как чужое сердце ровно бьётся совсем рядом, отдаваясь ритмом в собственной груди.

— Дождь идёт?.. — сонное бормотание откуда-то снизу отозвалось внутри приятным теплом.

Взгляд невольно метнулся к окну. Сквозь крошечную щель — и окном-то это назвать было сложно — доносился мерный шум воды.

— Спите ещё. Совсем рано, — пробормотал он голосом, насквозь пропитанным дремотой. — Пожалуй, сегодня нам стоит провести в постели весь день.

Тонкие красивые пальцы мерно похлопывали Сонху по спине.

«Сегодня нам стоит провести весь день вот так».

Эти слова прозвучали как долгожданное позволение просто быть. И напряжение, до боли сковывавшее позвоночник, чудесным образом отпустило. Страх ушёл. Чужая рука продолжала ласково убаюкивать. Стук сердца в ушах — ровный, спокойный и правильный — стал единственным якорем.

Дыхание выровнялось. Наконец-то Сонха вспомнил, где находится.

И снова закрыл глаза.

• • • • • • • ✦ • • • • • • •

Почувствовав сквозь сон чужой пристальный взгляд, Ким Джингён невольно потёр глаза и тут же вздохнул. Там, под одеялом, прямо у него в ногах, шевелилось что-то иссиня-чёрное.

В ужасе он откинул край одеяла и столкнулся взглядом с Мок Сонхой.

— Вы... вы что там делаете?!

— Смотрю, — с абсолютной невозмутимостью отозвался Сонха, продолжая пытливо изучать пространство между бёдер Джингёна.

— Да на что там вообще смотреть... — смущённо выдохнул тот.

— Мне показалось, что там кое-что изменилось.

«Может, ему приснился какой-то странный сон?» — растерянно промелькнуло в голове Джингёна. Стараясь не делать резких движений, он осторожно отодвинул Сонху в сторону. Тот в ответ лишь разочарованно облизнулся, словно у него прямо из-под носа увели изысканное лакомство.

— ...Вы снова в человеческом облике.

— Угу, — промычал Сонха и сладко, с видимым наслаждением потянулся всем телом.

Сколько бы Джингён ни смотрел на него, всякий раз замирал от невольного восхищения. В каждом ленивом движении, в каждой плавно перекатывающейся под кожей мышце безошибочно угадывалась его истинная кошачья природа. Завороженно скользнув взглядом по линии его спины, Джингён вновь зацепился за знакомую отметину. Старый глубокий шрам.

— Послушайте... — тихо позвал он.

— М? — Сонха вполоборота повернул голову.

— Этот шрам... Откуда он у вас?

Сонха изогнулся, силясь рассмотреть старый рубец на собственной лопатке.

— А, этот? Не знаю. Он у меня с самого детства.

Судя по следам, рана была страшной. И раз он не помнил, как именно её получил, значит, всё случилось, когда ему было не больше пяти лет.

До пяти лет. В то самое время, когда он ещё жил с родителями. Время, когда он был человеком.

В уме Джингёна начали выстраиваться логические цепочки, и разрозненные факты один за другим стали складываться в единую картину. Но прежде чем он успел прийти к окончательному выводу, Сонха спросил:

— Почему?

— Что?

— С чего бы это тебя вдруг так заинтересовали шрамы на чужом теле?

Джингён растерянно моргнул, сбитый с толку. Столь прямолинейный вопрос заставил его замяться.

— Просто...

— Что «просто»?

Сонха плавно подался вперёд, оказавшись почти вплотную. В мягких лучах утреннего света его хищная красота казалась совершенно ослепительной. Не выдержав этого пристального взгляда, Джингён поспешно опустил глаза.

— ...Просто стало интересно, где вы могли так сильно пораниться. Должно быть, тогда было ужасно больно.

— Ну так залижи её.

— Что?!

— Залечи мою рану.

— У меня... у меня нет таких способностей.

Да и к тому же от давней травмы остался лишь застарелый след. Даже обладай Джингён какими-то способностями, вылизывать старый, давно затянувшийся рубец было бы занятием бессмысленным.

— Я знаю, — на губах Сонхи расцвела лукавая, откровенно дразнящая усмешка, а в глазах сверкнули озорные искры. — А ты помнишь, что сам пообещал мне вчера?

— Я? А что я...

Но договорить ему не дали. Горячие губы Сонхи накрыли его приоткрытый рот, обрывая нелепые оправдания глубоким тягучим поцелуем. Чужой язык по-хозяйски скользнул внутрь, сминая остатки сопротивления, и Джингёну оставалось лишь судорожно скомкать в кулаках простыни.

Когда Сонха наконец нехотя отстранился, позволив сделать короткий и рваный вдох, он тихо прошептал:

— Ты сказал, что когда я вернусь, мы займёмся этим.

— Нет, постойте, я имел в виду, что подобные действия...

И снова его заткнули поцелуем, ещё более жадным, требовательным и собственническим. Джингён всем существом, каждой клеточкой кожи ощущал обжигающий жар чужого обнажённого тела. Сонха вплотную прижался к нему бёдрами и принялся неторопливо, с изводящей дразнящей медлительностью тереться своим затвердевшим членом о его пах.

— ...Сонха-сси... прошу... подождите...

Джингён предпринял слабую попытку возразить, но Сонха был неумолим. Поскольку было только раннее утро, тело и без того отяжелело от естественной утренней реакции, так что от этой откровенной и настойчивой стимуляции плоть Джингёна практически мгновенно отозвалась, мучительно наливаясь пульсирующим жаром.

— ...Для меня это не имело смысла.

— Что? Ах...

— В том, чтобы становиться человеком. Для меня в этом не было никакого прока, — низко произнёс Сонха, не прерываясь ни на секунду. Он жадно покрывал чувствительную кожу на шее Джингёна влажными обжигающими поцелуями и легкими укусами. — Но ведь ты сам сказал... Что подобными вещами можно заниматься только в человеческом обличье.

Сонха продолжал методично вжиматься в его бедра, потираясь о них. От этого настойчивого, сводящего с ума давления внизу всё сладко и томительно заныло, а дыхание Джингёна окончательно сбилось.

— Похоже, теперь в этом появился смысл.

Сонха прихватил зубами нежную кожу на его шее и тут же нехотя отпустил. Этот жест — устоявшаяся привычка дикого хищника, смыкающего челюсти на горле своей добычи, чтобы подавить любую волю к сопротивлению, — был продиктован его инстинктами.

Даже приняв человеческий облик, Сонха полностью сохранял эти пугающие повадки. И хотя Джингён понимал, что в чужих глазах он вовсе не беспомощная жертва, порой не покидало жутковатое чувство, что его вот-вот сожрут.

Особенно сейчас.

Одним движением Сонха перехватил запястья Джингёна, надежно фиксируя его руки над головой, и медленно провёл горячим языком вверх по его пылающей щеке.

— Так что учитель должен взять на себя ответственность.

«Ну что за упрямство... Я ведь всего лишь пытался привить ему нормы морали и этики, подобающие нормальному человеку», — с отчаянием подумал Джингён. В его больших, распахнутых глазах плескалась такая искренняя обида, что Сонха вдруг не выдержал и тихо рассмеялся.

— Ха-ха-ха!

Он шутливо коснулся сведенных на переносице бровей Джингёна.

— Это и есть те самые брови «домиком»?

— ...Брови «восьмёркой», — недовольно проворчал тот, поправляя его.

— Разве «восьмёрка» пишется не вот так, — Сонха небрежным движением пальца вывел на гладком лбу Джингёна лежачую цифру 8.

— Это знак бесконечности. А бесконечность — это вообще не число, это процесс... Впрочем, если писать слово «восемь» по слогам...

— А-а... — протянул Сонха, вновь очерчивая пальцем излом его бровей. — Восьмёрка, значит... Наш учитель и впрямь так много знает.

Он снова низко склонился над ниже. Горячие губы захватили мочку уха, дразняще прикусывая чувствительную кожу.

— В таком случае... может, научишь меня ещё кое-чему?

Его голос зазвучал опасно низко, обволакивая вибрирующим бархатом. Джингёну на миг показалось, будто он босиком ступил на гладкий, грозящий треснуть лёд. Вдоль позвоночника скользнула предательская дрожь.

— Чему?.. — едва слышно выдохнул он в ответ.

— Не в пупок, а в другое место.

— .......

— Уверен, здесь точно должно быть другое место, куда можно войти.

«Неужели этот кошачий детёныш, который ни с кем не встречался и даже нормального полового воспитания не получал, с самого утра залез мне между ног только для того, чтобы найти это самое "место"?» — ошарашенно подумал Джингён, окончательно растеряв остатки самообладания.

Тем временем Сонха продолжил говорить, тяжело и настойчиво потираясь о него твердеющим членом, имитируя тягучие толчки снизу вверх.

— Ведь не в пупок же, да? — — золотистые глаза Сонхи хищно блеснули в утреннем свете.

— П-почему вы спрашиваете об этом меня?

— А у кого мне ещё спрашивать?

С каждым новым, подающимся вперёд движением тяжелого тела на напряжённых руках Сонхи рельефно проступали вены. Из-за того, что сейчас их разделяла лишь тонкая ткань белья, от этого влажного, сводящего с ума трения все чувства Джингёна обострились до болезненного предела.

— Ты ведь мой учитель. Вот я у тебя и спрашиваю.

Едва бросив эти слова, Сонха впился в его губы поцелуем. Его до предела напряжённый член грубо втиснулся между бёдер Джингёна. Тот изо всех сил напряг мышцы, отчаянно стараясь не подаваться навстречу и не приподнимать таз, но из-за колоссальной разницы в габаритах эта битва была заведомо проиграна. Сонха без труда закинул его ноги себе на бёдра, одним движением подавляя любое сопротивление.

Член опасно близко тёрся о чувствительную кожу промежности чуть ниже яичек.

«Вот же кошачий засранец... Неужели он и впрямь настолько ничего не понимает?»

Даже сейчас, пока его губы сминали жадными и ненасытными поцелуями, а снизу доносились влажные звуки от грубой имитации толчков, Джингён не переставал терзаться сомнениями.

— Учитель... — хрипло позвал его влажный, насквозь пропитанный тяжёлым возбуждением голос. — Сюда вставлять? Сюда точно можно?

Сонха принялся медленно водить пульсирующим членом по его напряжённому животу. И каждый раз, когда горячая головка задевала впадинку пупка, Джингёна окатывало волной иррационального страха.

— Если я вставлю, мне кажется, твой живот порвётся...

«Да с твоими габаритами всё порвётся, куда бы ты ни вставил!» — в полнейшей панике мысленно взвыл Джингён и отчаянно замотал головой.

— ...Нельзя.

— Почему? — тут же спросил Сонха. — Почему нельзя?

Он принялся осыпать лицо и шею Джингёна мелкими щекочущими поцелуями, ластясь и словно выпрашивая заветное разрешение. Звучало, конечно, до абсурда нелепо — особенно после всего того, что между ними уже произошло, — но именно полноценный секс казался Джингёну переходом той самой последней невозвратной черты, за которой пути назад уже не будет.

— Ты же любишь мужчин.

— .......

Сонха прижался к нему, тяжело нависая сверху и придавливая своим весом. Немигающий взгляд прожигал насквозь. В этот момент у Джингёна возникло ощущение, что его подмял под себя огромный, готовый к броску дикий хищник.

— И очень сильно любишь.

«И надо же было ляпнуть именно это в качестве повода для увольнения, среди всех возможных вариантов», — мысленно застонал Джингён.

— Люблю, но...

Он беспомощно посмотрел снизу вверх на нависающего над ним парня, в чьих мерцающих глазах плескалось опасное золотое пламя.

«Люблю. Тебя, Мок Сонха. Но то, что мне вообще нравятся мужчины, не означает, что это веская причина, чтобы переспать именно с тобой», — с затаённой горечью подумал Джингён. — «А ты? Что насчёт тебя самого?»

Нужно было убедиться: жив пресловутый кот в коробке или мёртв.

— Т-тогда, а вы, Сонха-сси...

Он так и не успел договорить. Сонха внезапно ослабил напряжённые руки, на которые до этого опирался, и всей своей тяжестью навалился сверху. Крепко стиснув Джингёна в объятиях, он снова жадно приник к его губам.

«Я должен спросить. Что ты обо мне думаешь, действительно ли я тебе нравлюсь настолько, чтобы делать это...»

— Сонха-сси... подождите... — едва слышно простонал Джингён сквозь поцелуй.

Должно быть, Сонха расценил эту слабую попытку отстраниться как отказ, потому что он тут же торопливо заткнул ему рот, сминая податливые губы. Поцелуй обрушился на Джингёна, не оставляя ни единого шанса на спасение.

«Надо спросить... сначала нужно заставить его остановиться... Нет. Это слишком хорошо. Мне так нравится с ним целоваться. Разве я смогу сейчас это прервать? Так невероятно хорошо...»

И за какую-то долю секунды до того, как остатки разума Джингёна окончательно расплавились...

Зазвонил телефон.

— .....

— .....

Оба тут же замерли, повернув головы к вибрирующему на полу аппарату.

— ...Вам лучше ответить, — тяжело дыша, прошептал Джингён.

Номер телефона Мок Сонхи знали лишь три человека во всём мире. Сам Джингён, секретарь Кан и председатель Чхве Доджун.

— Наверное, просто звонят, чтобы разбудить, — раздражённо отмахнулся Сонха.

Он равнодушно отвернулся от мерцающего экрана и снова с головой погрузился в головокружительный поцелуй. Джингён, поначалу ещё терзавшийся сомнениями, стоит ли им так беззаботно игнорировать звонок, сам не заметил, как покорно прикрыл глаза и с готовностью ответил на ласку.

И тут телефон настырно зазвонил снова.

— ...Сонха-сси.

— Блять.

Сонха сорвался на ругань и нехотя приподнялся, отрываясь от чужих губ. Раздражённо протянув руку, он всё-таки схватил телефон.

— Алло, — рявкнул он в трубку, но уже в следующее мгновение выражение его лица ощутимо потемнелл.

— ...Понял.

По этой короткой фразе Джингён без труда догадался, что именно сказали на том конце провода.

— Мне нужно в больницу.

Джингён коротко кивнул. Председатель Чхве Доджун, дедушка Мок Сонхи, снова был в критическом состоянии.

— Как он?

— Кажется, он то приходит в сознание, то теряет его. Сказали, давление упало. Сейчас он спит...

Сразу после звонка Сонха помчался в больницу. Джингён поехал с ним, но из-за того, что у входа их встретил секретарь Кан, ему пришлось вернуться, толком не попрощавшись.

— Вы останетесь в больнице?

— Да. Должен...

— ...А где вы будете мыться?

Всё это время Сонха, чтобы научиться не обращаться в зверя от контакта с водой, звал Джингёна во время каждого душа и целовал его. Конечно, это срабатывало не всегда, но в последнее время он с высокой вероятностью сохранял человеческий облик.

— Секретарь Кан принёс в палату мощный вентилятор. К тому же, один раз из трёх я не обращаюсь.

Рядом с Джингёном он обращался лишь один раз из десяти. Из-за разницы в переменных можно было чётко проследить взаимосвязь.

— Вы справитесь?

Джингён переживал, что если в больничной палате внезапно появится огромный чёрный леопард, поднимется страшная паника.

— Я моюсь только когда секретарь Кан рядом. Не волнуйся.

Услышав это, Джингён немного успокоился.

— Вам ничего не нужно? Я могу привезти.

— Всё нормально. Секретарь Кан всё привёз.

Поскольку они больше не занимались репетиторством, как раньше, Джингён не мог просто пойти туда под предлогом помощи с учёбой или передачи учебников.

«А так хочется хоть чем-то ему помочь...» — тоскливо подумал он.

— Я правда ничем не могу помочь?

— Что тебе делать в больнице? Тебе же надо на лекции.

— Да.

Он был прав. Ведь это Джингён сам провёл черту, постоянно твердя про оценки и выпускной. Если бы он сейчас сказал, что всё нормально и он может пропустить занятия, пришлось бы объяснять, зачем вообще он выстраивал эти границы.

Джингён тихо вздохнул, чиркая ручкой по тетради.

— Позже...

— Что?

— Можешь зайти ненадолго.

— А, да. Я приеду. Вам что-нибудь купить?

— Нет. Просто хочу тебя увидеть.

Сердце гулко забилось в груди, отдаваясь в ушах суматошным ритмом. Джингёну показалось, будто из крошечной щели в той самой пресловутой коробке вдруг радостно высунулся пушистый кошачий хвост.

— ...Во сколько мне приехать?

— Когда тебе удобно... только побыстрее.

От этого «побыстрее», брошенного в самом конце фразы, Джингён выронил ручку из внезапно ослабевших пальцев.

«Господи, у меня сейчас сердце остановится...» — сглотнув подступивший к горлу ком, подумал он.

— А... да, я понял. Как только отсижу лекции, сразу же поеду. Постараюсь быть как можно скорее.

— Увидимся, — коротко отозвался Сонха и сбросил вызов.

Но не успел экран погаснуть, как телефон завибрировал от нового сообщения.

[Мок Сонха]

Когда приедешь?

Джингён бросил быстрый взгляд на часы. Если честно отсидеть следующую пару, а потом сразу рвануть в больницу, то дорога займёт часа четыре, не меньше.

[Ким Джингён]

Думаю, приеду часам к 7.

В ответ пришёл стикер с чёрным котиком, который покорно сидит на полу и ждёт.

«Мало того, что этот ублюдок красив, так еще и такой миллый. Это же просто нечестно», — мысленно застонал Джингён.

Он потёр вспыхнувшие жарким румянцем щёки ладонями и поспешно убрал телефон в сумку. Перерыв подошёл к концу, и профессор уже возвращался в аудиторию.

Однако мысли Джингёна были далеки от учёбы. Он переживал за состояние председателя и ни на секунду не переставал думать о Сонхе, который сейчас сидел совершенно один в больничных стенах. Насколько всё серьёзно с дедушкой?

«Знал бы, что всё так обернётся — пошёл бы в медицинский», — пронеслась в голове бесполезная мысль. Пожалуй, Джингён впервые в жизни так сильно пожалел о том, что из-за страха перед видом крови выбрал инженерный факультет.

Тайком опустив телефон под парту, он принялся вбивать в поисковик слова: «рак», «терминальная стадия», «резкое падение артериального давления». На экран тут же посыпались десятки медицинских статей. Осилив всего пару абзацев, полных сложных терминов и пугающих прогнозов, он сдался и закрыл браузер.

Остаток лекции пролетел как в тумане, не оставив в памяти ни единого слова профессора. Едва прозвучал сигнал об окончании пары, Джингён схватил сумку и пулей вылетел в коридор. Ему очень хотелось купить что-нибудь для Сонхи по дороге, но, так и не придумав, что именно может понадобиться, он на ходу набрал номер секретаря Кана.

Буквально после второго гудка в трубке раздался сухой голос:

— Чего вам?

«Ни тебе "здрасьте", ни "до свидания", сразу переходит к делу», — недовольно поморщился Джингён, проглатывая подступившее раздражение.

— А... здравствуйте. Это Ким Джингён.

— Я знаю. Ближе к делу.

«Он меня явно на дух не переносит».

«Да уж, этот человек явно меня на дух не переносит».

— Я собирался сегодня приехать к вам в больницу...

— Не приезжайте. В этом нет необходимости.

— ...Сонха-сси попросил меня приехать.

В трубке повисла короткая пауза, а после секретарь всё же ответил:

— ...Палата 908.

«Та же самая палата, что и в прошлый раз», — отметил про себя Джингён и поспешно продолжил, пока Кан не бросил трубку:

— Послушайте, мне кажется невежливым заявляться с пустыми руками. Вы не могли бы порекомендовать, что лучше взять с собой?

— Как вам должно быть известно, председатель сейчас находится не в том состоянии, чтобы что-либо есть или обращать внимание на подарки.

— Тогда, может, то, что нравится Сонхе-сси? Любимая еда или...

По словам Сонхи, им, возможно, предстояло провести в больничных стенах не один день. Джингён помнил, как на первом курсе сильно заболела его бабушка, и он ухаживал за ней, просидев в палате около недели во время своих каникул. За этот недолгий, но мучительный срок он усвоил, что больница — это место, которое вытягивает из тебя все жизненные соки, даже если ты просто сидишь на стуле и ничего не делаешь.

Поэтому ему так хотелось хоть как-то поддержать Мок Сонху, хоть немного скрасить его тяжелое ожидание.

— У молодого господина нет особых предпочтений. И вы ведь прекрасно знаете, что даже если купить ему еду, он всё равно не станет её есть.

И это было правдой. Мок Сонха принципиально не ел пищу, приготовленную или предложенную чужими руками. Он никогда не покупал уличный фастфуд и не питался в случайных заведениях. Как бы сильно его ни мучила жажда, он не стал бы даже воды от незнакомых принимать.

— Но ведь должно же существовать хоть что-то, что ему нравится? — не сдавался Джингён.

— А как думаете вы, учитель?

— Что?

— Я спрашиваю, знаете ли вы, что нравится младшему господину?

От этого внезапного вопроса Ким Джингён совершенно растерялся. То, что нравится Мок Сонхе... еда, которую он любит.

В голову не приходило ровным счётом ничего. Сонха всегда питался лишь строго определённой едой, проводил время в одних и тех же закрытых местах и неукоснительно следовал однажды заведённому распорядку.

«Становиться человеком... Для меня в этом не было никакого прока».

Слова, которые Джингён в утренней суматохе почти пропустил мимо ушей, порезали по сердцу. Он вдруг осознал, что у Сонхи попросту не существовало ни глубоких привязанностей, ни даже самых простых человеческих предпочтений, которые имели бы для него хоть каплю смысла. Перед внутренним взором вдруг возникла тоскливая картина: этот мужчина, год за годом проводящий в одиночестве в стенах своего необъятного особняка.

— Просто приходите с пустыми руками. Молодой господин всё равно не ждёт, что вы что-то принесёте.

— ...Хорошо.

Джингён с тяжелым сердцем нажал на сброс. Весь долгий путь в автобусе, ползущего к больнице, его неотступно преследовали мысли о Сонхе.

И он отчётливо понимал, насколько эгоистичны сейчас его чувства. Сонха, которому в скором будущем предстояло остаться совершенно одному в пустоте огромного дома, волновал его во сто крат сильнее, чем председатель Чхве Доджун, чьи дни в этом мире были сочтены.

«Ну и мразь же я».

Проглатывая эту болезненную привязанность, он пообещал себе, что приложит все мыслимые усилия, чтобы ни единым взглядом не выдать своих истинных чувств перед Сонхой.

Именно в этот момент его блуждающий взгляд зацепился за яркую вывеску, промелькнувшую в окне автобуса.

— Водитель! Остановите!

Джингён торопливо вдавил кнопку требования остановки и, едва двери открылись, выскочил из салона на улицу.

• • • • • • • ✦ • • • • • • •

— ...Ха-а... ну подождите же...

— Ещё совсем немного... — хрипло отозвался Сонха и, не дав Джингёну толком вдохнуть после того, как их губы на миг разомкнулись, тут же впился в них снова.

Джингён ведь совершенно не так всё планировал. Он собирался тактично и почтительно навестить Сонху, чтобы просто поддержать и утешить его в тяжелую минуту.

...Ровно до того самого момента, пока Мок Сонха не набросился на него с этими отчаянными поцелуями. Он вцепился в него так, словно измученный жаждой путник, который внезапно набрёл на долгожданный оазис после долгих дней блуждания по раскалённой пустыне.

— Здесь нельзя, — Джингён, собрав остатки воли, с трудом оттолкнул тяжелое тело. Как бы тихо и безлюдно ни было сейчас в этом укромном тупике больничного парка, в любой момент их мог заметить кто-то из прохожих или персонала.

— Но почему? Ты же сам сказал, что в человеческом облике подобные вещи делать можно.

Сонха вновь пустил в ход свою железную, но абсолютно абсурдную логику. Порой он пытался оперировать любой вложенной в его голову информацией буквально, игнорируя контекст и уместность. Словно мощный, но безнадёжно сломанный компьютер.

— Я не это имел в виду... В любом случае, достаточно.

Джингён с усилием отцепил от своей шеи этого повисшего на нём огромного чёрного кота.

— Всё в порядке?

— Дедушка? Я же уже говорил. Сейчас он крепко спит под действием препаратов. Его давление более-менее стабилизировалось.

— ...Я спрашиваю про вас, Сонха-сси.

— Про меня? А что со мной может быть не так?

— Находиться здесь, в больнице... тут ведь и спать наверняка неудобно, и с нормальной едой проблемы...

— Эй.

Сонха чуть наклонился, заглядывая ему прямо в глаза, и невозмутимо продолжил:

— Твоя крошечная студия, похожая на раковину улитки, тоже не верх комфорта.

— .......

— Но увидев твоё лицо, я хоть немного пришёл в себя.

Лицо Джингёна вспыхнуло густым румянцем. В последнее время Сонха выдавал подобные откровенные фразы с совершенно обезоруживающей лёгкостью. В такие моменты Джингёну оставалось лишь растерянно опускать взгляд, не представляя, как на это реагировать, и покорно ждать, пока успокоится бешено бьющийся пульс.

— ...Стук сердца.

Сонха, чей чуткий слух без труда уловил этот суматошный ритм, вдруг положил ладонь ему на грудь. От этого щекочущего чувства Джингён инстинктивно попятился назад. Если всё так пойдёт и дальше, его переливающаяся через край влюблённость скоро станет слишком очевидной.

— А... послушайте. У меня для вас кое-что есть, — торопливо сменил тему Джингён.

— Что?

Джингён поспешно достал из сумки маленький букетик. Тот самый, что в спешке купил в цветочном магазинчике, случайно замеченном по пути к больнице.

— Это что?

Букетик легко умещался в ладони. Сама ситуация совершенно не располагала к громоздким охапкам, поэтому Джингён намеренно выбрал самый изящный и компактный вариант.

— Цветы.

— И зачем ты мне их даёшь? — спросил Сонха, непонимающе крутя букетик в руках.

— Вы ведь любите... просто смотреть на цветы.

Сонха от природы отличался острым слухом и обонянием. Звуки и запахи, которые для обычных людей сливались в неприметный фон, обрушивались на него невыносимой лавиной. Больница, насквозь пропитанная едкой химией, становилась для него изощрённой пыткой. Именно поэтому, едва завидев вывеску цветочной лавки, Джингён тут же вспомнил об оранжерее в особняке — месте, которое, как ему всегда казалось, всегда приносило Сонхе покой.

— Я люблю цветы? — на лице Сонхи отразилось искреннее недоумение.

— ...Вы ведь часто проводили время в саду...

Джингён помнил, как в дождливые дни Сонха уходил в стеклянную оранжерею на всю ночь. Не раз он видел его там, сидящего в тишине с отрешённым взглядом, устремлённым на цветочные бутоны.

— А, ты об этом, — Сонха поднёс букет к лицу, едва заметно поморщился и тихо добавил: — Мне просто больше негде было прятаться.

— .......

— В дождливые дни Председатель особенно не выносил моего вида. Приходилось уходить. А в том саду всё засажено цветами.

Джингён слышал об этом впервые. Ему-то казалось, что Сонхе просто нравится их аромат, и теперь от собственной глупой самонадеянности на душе стало невыносимо тяжело.

— Говорят, их посадила мама, — вдруг произнёс Сонха.

— Что?

— Эти цветы. Она сказала, что посадила их специально для меня. Чтобы я постепенно привыкал к сильным запахам.

Джингён уже слышал нечто подобное вскользь. Но разве Сонха не говорил, что его воспоминания обрываются до пятилетнего возраста? Когда же мама успела всё это высадить?

— Так что я просто к ним привык. Не могу сказать, что они мне нравятся, — Сонха задумчиво перебирал лепестки. — Если быть точным, мне нравились не цветы, а сам сад.

— ...А, вот как. Сад.

Эхом повторив это слово, Джингён поймал себя на горькой мысли: он ведь совсем ничего не знает об этом человеке. От осознания этого стало до удушья стыдно.

— А это что?

Сонха кивнул на сумку Джингёна. Сквозь полуоткрытую молнию выглядывала целая гора снеков, наспех купленных в круглосуточном.

— Так, ничего особенного, — скомканно отозвался он.

Джингён поспешно задернул молнию на сумке. Он набрал всю эту снедь на всякий случай, хотя прекрасно знал, что Сонха никогда не притрагивается к еде из чужих рук. В душе теплилась лишь робкая надежд,: а вдруг сегодня всё будет иначе, и тот позволит хотя бы немного себя угостить? Но после неловкого разговора о цветах у Джингёна не осталось смелости предложить ему даже леденец.

Сонха тихо хмыкнул, явно о чем-то задумавшись, и уже собирался что-то сказать, как вдруг тишину разрезал телефонный звонок. Звонил секретарь Кан.

— Подожди минуту.

Коротко извинившись, Сонха отошел в сторону, чтобы ответить. Джингён с тяжелым вздохом опустился на скамейку.

«Какой же я жалкий. Даже не знаю, что нравится человеку, который мне так небезразличен... Хоть бы у него появилось побольше любимых вещей», — с тоской подумал Джингён.

Он сидел, словно завороженный, не отрывая взгляда от спины Сонхи, как тут внезапно почувствовал легкое касание к колену и обернулся.

Снизу вверх на него смотрел мальчишка лет шести-семи. Ребенок был одет в мешковатую больничную пижаму, а одна из его рук покоилась в толстом слое гипса — судя по всему, он просто выбрался на небольшую прогулку.

— Привет, — Джингён мягко улыбнулся.

Мальчик несколько секунд растерянно хлопал глазами, а затем тихо отозвался:

— Здрасьте.

— И сколько тебе лет?

Вместо ответа ребенок попытался на пальцах показать цифру семь. То, как он старательно, но неуклюже пытался помочь здоровой рукой согнуть непослушные пальцы на загипсованной, вызывало щемящую смесь жалости и умиления.

— Ух ты, ничего себе! Тебе всего семь, а ты уже такой смелый, с настоящим гипсом.

— В садике такой есть только у меня, — с нескрываемой гордостью ответил мальчик. Видимо, детская настороженность пропала, раз он начал говорить так охотно.

— Вот-вот. Представляешь, как все обзавидуются, когда ты вернешься в садик и похвастаешься им?

— Ага! А вы, хён, чем болеете?

— О, я ничем не болею. Я пришел проведать кое-кого.

— Проведать? Это как?

— Это когда кто-то лежит в больнице, а ты приходишь к нему и желаешь скорейшего выздоровления.

— А-а, ко мне тётя и бабушка тоже приходили! Тётя аж из Тэджона приехала. А бабушке, представляете, уже больше семидесяти!

Мальчишка окончательно освоился и принялся радостно тараторить, выкладывая всё подряд, даже то, о чём его не спрашивали. В этот момент к скамейке торопливо подошёл мужчина — судя по всему, отец ребёнка.

— Прошу прощения. Стоило на секунду отвлечься... Ты когда успел сюда убежать?

— Я же говорил, что пойду сюда, пока папа по телефону разговаривает! — насупился мальчик.

— Ох, ну что за хулиган... Извините ради бога, — мужчина смущённо поклонился Джингёну, рассыпаясь в извинениях.

— Нет-нет, всё в порядке, не беспокойтесь.

— Давай, попрощайся и пойдём, — отец потянул сына за здоровую руку.

И тут Джингён вспомнил о целой горе снеков, бесполезным грузом лежащей в его сумке.

— Ой, подождите минутку, — окликнул он их, приоткрывая молнию, и вопросительно взглянул на отца ребёнка. — Если вы не против, может, он выберет себе что-нибудь?

Глаза мальчика восторженно округлились.

— Ох, спасибо вам большое, — смутился мужчина. — Ну, выбирай. Но только что-то одно, договорились?

— Ага!

Мальчик радостно запустил здоровую руку в недра сумки и с гордостью выудил оттуда упаковку печенья.

— Можешь взять что-нибудь ещё, — тепло улыбнулся Джингён.

— Нет, что вы, этого достаточно. Скажи красивому хёну спасибо.

— Спасибо! — мальчик старательно и вежливо поклонился.

— Поправляйся скорее, — Джингён помахал ему на прощание.

Ребёнок замахал в ответ и, пока отец уводил его по аллее, ещё несколько раз оборачивался, чтобы помахать снова.

— Какой милый... — невольно произнёс вслух Джингён, не в силах сдержать мягкой улыбки.

— Кто?

— Ах! — Джингён вздрогнул от неожиданности и резко обернулся на раздавшийся совсем рядом голос.

Сонха стоял прямо за его спиной.

— Кто там милый?

Оказалось, что Сонха, уже закончивший телефонный разговор, стоял прямо у него за спиной, сверля мрачным взглядом удаляющуюся фигурку ребёнка.

— Да так... просто мальчик подошёл поболтать, — растерянно ответил Джингён.

— Что ещё за мальчик? Откуда ты его знаешь? С каких пор? Это твой?

От такой нелепой пулеметной очереди вопросов Джингён оторопело распахнул глаза.

— В смысле, мой? Как бы я, по-вашему, завёл ребёнка...

— Откуда мне знать? Может, у тебя был период, когда тебе нравились женщины.

— Никогда такого не было, — возмутился Джингён. Его предпочтения никогда, ни на секунду не менялись.

— Тогда, может, тот мужик в твоём вкусе? Страшненькие — это ведь как раз по твоей части.

— Да о чём вы вообще говорите? Это просто отец того мальчика.

— И о чём же ты так мило ворковал с чужим отцом?

Джингён лишь тяжело вздохнул и шире раскрыл сумку.

— У меня с собой были снеки, вот я и угостил ребёнка.

Заглянув внутрь, Сонха помрачнел ещё сильнее. В его взгляде мелькнула нескрываемая детская обида.

— А мне?

— Что?

— А мне почему не даёшь?

— ...Вы же не едите чужую еду.

— Даже если не ем, всё равно давай.

— .......

Джингён неуверенно помялся, но всё же протянул сумку вперёд.

— Выбирайте.

Сонха долго и придирчиво изучал цветастые упаковки, прежде чем выудить оттуда шоколадный батончик.

— Ой, а это мой... Возьмите лучше что-нибудь другое.

— Ты же сам мне раньше такой давал.

В памяти Джингёна тут же всплыли дни, когда он из кожи вон лез, провоцируя собственное увольнение. А вместе с ними накатили и горькие воспоминания о том, как Сонха брезгливо швырял эти самые шоколадки обратно со словами: «Сам это жри». Всё это происходило совсем недавно, но теперь казалось, будто с тех пор прошла целая вечность.

— А вам разве можно есть шоколад?

— А есть какие-то причины, по которым мне нельзя? — Сонха посмотрел на него с таким выражением лица, на котором ясно читалось: «Что за бред ты несёшь?».

Джингён замялся.

— Нет, я не в этом смысле...

— А в каком? — Сонха нетерпеливо ткнул его батончиком в плечо, требуя ответа.

— ...Кошкам ведь нельзя шоколад.

Сонха коротко усмехнулся.

— И зная это, ты всё равно давал его мне?

— ...

Джингён не нашёлся с ответом. В те дни увольнение было его единственной целью и заветной мечтой.

— Какой плохой учитель, — с наигранным осуждением протянул Сонха и плюхнулся на скамейку рядом с ним

— Простите, — виновато пробормотал Джингён севшим от волнения голосом.

— Пей.

Сонха протянул ему бутылку ледяной воды. Видимо, пока разговаривал по телефону, успел захватить её в автомате.

— ...Спасибо.

Чувствуя укол совести, Джингён понуро открутил крышку.

— Зачем ты набрал столько сладостей? — вдруг спросил Сонха.

Джингён оторвался от бутылки, сглотнул прохладную воду и тихо ответил:

— Я не знал, что именно вам нравится, поэтому взял всего понемногу... Кстати, а у вас есть что-то любимое?

Он решил воспользоваться моментом, чтобы хоть немного разузнать о чужих вкусах.

— У меня? Что-то любимое?

Взгляд Сонхи медленно опустился на руки Джингёна. Заметив это, тот в замешательстве слегка приподнял ладони.

— Мои руки?

— Угу. Они.

Самые обычные, ничем не примечательные руки. Джингёну вдруг стало до странного неловко, и он поспешно спрятал их в карманы куртки.

— Не прячь. Доставай.

От этого не терпящего возражений тона кончики пальцев Джингёна в карманах мелко дрогнули.

— Давай сюда.

И поскольку Джингён так и сидел, не смея пошевелиться, Сонха бесцеремонно залез в его карман и сам вытянул чужую ладонь наружу. Тёмный взгляд по-прежнему был прикован к пальцам Джингёна.

Во рту мгновенно пересохло, а в горле запершило — появилось странное чувство, будто он случайно вдохнул одуванчиковый пух. Джингён судорожно приложился к бутылке, которую всё ещё сжимал в другой руке. Но сколько бы ледяной воды он ни пил, пылающий внутри жар никак не желал утихать.

— ...И что же не так с моими руками? — сделав ещё один глоток, Джингён собрал остатки смелости и всё-таки свой озвучил вопрос.

Сонха снова сосредоточенно уставился на его ладони. От невыносимой неловкости Джингён нервно прикусил пластиковое горлышко бутылки.

— Они непристойные.

— ......!

Джингён поперхнулся, с брызгами выплюнув воду прямо изо рта.

— Блядь, ну что за свинство, — Сонха брезгливо поморщился, стряхивая капли со своей одежды.

— Простите! Я просто от неожиданности...

— Тебе что, впервые говорят, что у тебя блядские руки? Чего так подскочил?

— А? Мне? В смысле... моим рукам?

Джингён уставился на него, приоткрыв рот. Да за всю свою жизнь он ни разу не слышал в свой адрес ничего даже отдалённо похожего на словосочетание «непристойные руки»!

— Угу. Пиздец какие развратные, — пробормотал Сонха, буквально пожирая взглядом его кисть.

— Да это же самые обычные руки.

Сонха резко перехватил запястье Джингёна, стискивая его пальцы в своей горячей ладони.

— Ты только посмотри. Взять хотя бы цвет ногтей.

Джингён всмотрелся в свои ногти. На секунду ему даже стало страшно, а вдруг он ходил во сне и случайно накрасил их лаком?

Но нет, всё как всегда. Коротко остриженные, совершенно обыкновенные мужские ногти.

— Эти лунки у основания, цвет... Да и сами пальцы выглядят так, будто принадлежат шлюхе. Разве могут у нормального человека быть такие руки? — Сонха продолжал говорить, впиваясь в чужую ладонь таким взглядом, словно собирался её сожрать. — Стоит только посмотреть, и у меня уже встаёт.

И словно в подтверждение этих бесстыдных слов, ткань на брюках Сонхи уже недвусмысленно натянулась.

— Ч-что вы такое говорите...

От невыносимого стыда Джингён попытался сжать пальцы в кулак. Слушать этот бред про собственные развратные руки больше не было никаких сил. Но Сонха грубо разжал его ладонь, силой переплетая их пальцы.

— И это ещё не всё. Ладонь у тебя тоже на редкость блядская. Если просто потереться об неё членом, я так кончу, что искры из глаз посыплются.

Услышав столь грязные и откровенные слова, Джингён в панике заозирался по сторонам.

— Тут никого нет, — с невозмутимым лицом бросил Сонха.

— Вы не должны произносить такие слова!

— А как мне тогда говорить? Хуй? Член? Пенис? Выбирай, учитель. Что твоим нежным ушкам приятнее, так и буду называть.

От этого потока генитальных терминов уши Джингёна вспыхнули так, что от них, казалось, вот-вот пойдёт дым.

— Ни одно из этих слов нельзя произносить на улице!

— Тогда, может, пойдём туда? Вон в ту кабинку? — Сонха небрежно кивнул в сторону общественной уборной.

— Нет! — Джингён побледнел как полотно и отчаянно замотал головой.

В ответ Сонха лишь усмехнулся и мягко прикоснулся губами к тыльной стороне его ладони. В золотистых глазах плясали лукавые искорки.

— Пожалуйста, хватит так шутить... — чуть ли не плача, взмолился Джингён.

Казалось, что он сейчас сгорит со стыда прямо на месте. Если так пойдёт и дальше, сердце просто не выдержит этого издевательства.

— А я и не думаю шутить. Твои руки и правда до безумия непристойные. Я теперь вообще кончить не смогу, если это будут не руки учителя.

Сонха раздвинул пальцы Джингёна, скользнул своим между ними и принялся медленно двигать им взад-вперёд. Это недвусмысленное скольжение до дрожи напоминало фрикции. Джингён нервно закусил губу; от обжигающего трения в чувствительных впадинках между пальцами низ живота болезненно стянуло.

— Учитель.

— ...Да?

— Мне пора. Дедушка проснулся.

Видимо, именно об этом и сообщал секретарь Кан пару минут назад.

— Тогда скорее вставайте. Вам нужно спешить.

Джингён торопливо вскочил со скамейки, но Сонха, всё ещё сидя, потянул его за руку, заставляя остановиться, и заглянул в глаза снизу вверх.

— Давай просто подержимся за руки. Минуты три... нет, лучше пять.

— ......

— Если мы этого не сделаем, боюсь, я прямо в больнице перекинусь в зверя.

— ...Хорошо.

«Что за нелепость. Никогда в жизни не слышал теорий о том, что держание за руки как-то помогает сдерживать трансформацию».

Стоило врервые посмотреть в глаза Сонхи, его до дрожи напугала их неестественность — у азиатов просто не бывает золотой радужки. Но сейчас эта пугающая уникальность казалась просто бесконечно одинокой. Словно луна, висящая в ночном небе, вдруг спустилась на землю и прильнула к нему в поисках утешения.

Джингён покорно опустился обратно на скамейку. Тяжесть крупного мужского тела уютно навалилась ему на плечо. Тёплый воздух уходящего лета ласково щекотал шею, и всё вокруг пропиталось странным томительным спокойствием.

• • • • • • • ✦ • • • • • • •

— Ох, бля... Какая же вкуснотища! Тот ублюдок, который первым в истории человечества додумался жарить мясо — кто он вообще такой? Пиздец как хочу его расцеловать!

Со Саниль с лицом, полным абсолютного экстаза, отправлял в рот сразу по два куска премиальной говядины прямо с шипящего гриля.

— Ты же у нас умный, много книг читаешь. Кто там первым мясо начал жрать, а? Не в курсе? Если знаешь дату его смерти, скажи — я бы ему хоть поминальный обряд справил.

— ......

Заметив, что друг бездумно пялится в одну точку на решётке гриля, Саниль запихнул в рот свёрнутый лист салата с мясом и помахал ладонью прямо перед его носом:

— Эй! Земля вызывает Джингёна!

— А?

— Чего завис? Случилось что?

— Нет... Ничего не случилось.

Джингён вяло ковырнул палочками салат из зелёного лука и выдавил из себя бледную улыбку.

— Тогда почему ты к выпивке даже не притронулся?

— У меня завтра утренние занятия.

— Да ла-а-адно?

Саниль смерил его долгим подозрительным взглядом. Зная обычную норму Джингёна, пара рюмок соджу под жареное мясо никогда не была для него проблемой, даже перед ранней учёбой. Да что там выпивка! Сегодня Джингён зашёл в барбекюшную и, вместо того чтобы налегать на еду, сидел как истукан. Он то и дело пялился на свою собственную руку, заливался краской и глушил ледяную воду стакан за стаканом.

Тут явно было что-то не чисто.

Начисто лишённый такта, но обладающий поразительным чутьём Со Саниль до краёв наполнил стопки соджу и выжидающе уставился на друга.

— Слушай, тут такое дело... — начал Джингён, так и не решаясь поднять взгляд от тарелки.

— Ну, чего там ещё?

— Это не про меня, — он поспешно дёрнул плечом, — просто история одного моего знакомого.

Когда разговор начинается подобным образом, в ста процентах случаев речь идёт о самом рассказчике. Саниль прекрасно это знал, но лишь понимающе хмыкнул, решив подыграть:

— Ну ладно, допустим. И что там стряслось с твоим «знакомым»?

— У него есть... ну, тоже один знакомый. В общем, они держались за руки и... это... целовались.

Джингён умолк, физически ощущая, как начинают пылать кончики ушей.

Саниль же вынес вердикт, даже не раздумывая:

— Значит, вы встречаетесь.

— Да нет же, я же говорю — это не про меня!

— Ну так передай этому своему другу, пусть официально предложит встречаться.

Джингён тяжело вздохнул и залпом выпил ещё стакан ледяной воды, отчаянно пытаясь затушить разгорающийся в груди пожар. Распахнув растерянные глаза, он тихо продолжил:

— Но тот человек... он ни разу не говорил моему знакомому, что тот ему нравится.

— Тогда пусть бросает его.

Лицо Джингёна в то же мгновение побелело.

Наблюдать за тем, как друг столь бурно реагирует на каждое слово, продолжая нелепо прикрываться «историей знакомого», было до смешного забавно. Саниль, с трудом подавив усмешку, решил добить:

— Сам посуди, «люблю» не говорит, но делает всё, что только можно. И нахрена нужны такие отношения?

— И что теперь делать? — в голосе Джингёна проскользнула совсем уж жалкая безнадёга.

— Либо встречаться, либо расставаться.

Ответ был до жестокости прост. Третьего не дано; в какие бы красивые слова ты ни облекал ситуацию, итог всегда сводится к одному из двух.

— ...Наверное, ты прав, — пробормотал Джингён, потупив взгляд куда-то сквозь стол.

Саниль смерил его внимательным взглядом и вдруг спросил напрямик:

— Слушай, а ты сам-то как?

— В смысле?

— Как твой знакомый относится к тому человеку? Он его любит?

Джингён всегда был до тошноты правильным. Даже в душной, пропахшей чужим потом аудитории вокруг него словно сохранялся невидимый ореол свежести. Безукоризненно выглаженная рубашка, прямая спина, безупречные манеры.

При этом он никогда не казался высокомерным — скорее наоборот, порой его доброта доходила до такой степени, что закрадывалась мысль, а все ли винтики у него в голове на месте? Саниль был уверен, что с такими высокими стандартами Джингён оторвётся в университете, но тот лишь монотонно курсировал по маршруту «дом — универ — библиотека», вплоть до самого ухода в армию. После службы ничего не изменилось, разве что осанка стала ещё прямее, а мир всё так же замыкался исключительно на учёбе.

Даже когда Саниль, всерьёз опасаясь, что друг так и уйдёт в могилу нецелованным, устроил ему свидание вслепую с первой красавицей потока, Ким Джингён лишь вежливо улыбался. До зубовного скрежета вежливо.

«У этого парня стопудово есть какая-то мрачная тайна... Или у него просто не стоит?» — подумал тогда Саниль и с тех пор завязал со сводничеством.

И вот теперь этот самый непробиваемый Ким Джингён пришёл к нему за любовным советом. Внешне Саниль сохранял невозмутимость, но внутри у него всё буквально искрилось от предвкушения и дофаминового взрыва.

Более того, стоило заикнуться о чувствах, как это всегда бесстрастное лицо внезапно вспыхнуло, налившись краской, как спелое яблоко.

«Надо же. Видать, стоит у него дай боже, раз так долго терпел», — злорадно усмехнулся про себя Саниль и деловито принялся раскладывать новые куски мяса на решётке.

— Да нет... То есть, дело не в том, любит или нет. Просто постоянно о нём думает... Сердце не на месте. Любит, конечно, но ситуация слишком сложная.

— И чего вы вечно всё усложняете? — фыркнул Саниль. — Нравится — пусть любит, зовут — пусть идёт. Чего мудрить-то?

— Но тот человек никогда не говорил, что он ему нравится.

— Ну, раз целовались, значит, всё путём, разве нет?

— Думаешь? — глаза Джингёна на мгновение робко вспыхнули надеждой.

В их компании к нему давно приклеилось прозвище «Травяной олень». Шея длинная, глаза огромные — вроде и олень, но какой-то слишком пресный, без искры, так что до статуса «Цветочного оленя», романтичного красавчика, явно не дотягивал.

«Я и правда люблю траву», — лишь кротко улыбался он в ответ на подколки друзей. Настоящий травоядный.

«Охренеть. Даже у этого сухаря бывает такое выражение лица», — поражённо подумал Саниль.

— Конечно, нормально. Никто не станет целоваться с тем, кто ему противен.

— Но дело в том... что в тех поцелуях была крайняя необходимость.

— Какая ещё, нахрен, необходимость? Он что, помрёт без поцелуя? Если смертельная болезнь — тогда ладно, отмазка засчитана.

— Не то чтобы смертельная, просто... ситуация весьма специфическая.

— Да что там за ситуация-то? — Саниль с подозрением прищурился.

Честно говоря, чужие любовные сопли его никогда особо не колыхали, но когда такой безупречный во всех отношениях парень выдаёт столь отчаянные признания — это чертовски увлекательно.

— Я не могу об этом рассказать.

— А, ну тогда и не рассказывай. Пусть встречаются втихую. Он что, знаменитость какая-то?

«Ничего себе запросы у нашего тихони», — мысленно присвистнул Саниль. Он хотел было выпытать имя, но прекрасно знал, насколько Джингён умеет хранить секреты, а потому благоразумно сдался.

— ...Но он сказал, что ему нравятся его руки, — вдруг тихо добавил Джингён.

— Что?

Саниль, как раз перекладывавший гору поджаристого мяса в свою тарелку, так и замер с поднятыми палочками.

— Руки. Сказал, что ему очень нравятся руки... этого «знакомого».

— ...

«Так он что, из-за проблем со стояком решил пальцы натренировать?» — Саниль, не проронив ни слова, сгреб всё готовое мясо со своей тарелки и переложил Джингёну.

— Ешь.

— О, спасибо.

Джингён послушно отправил сочный кусок в рот.

— А разве можно... любить человека только по частям? — пробормотал он, прожевав.

— Ну, всякое бывает.

— А может ли это перерасти в любовь ко всему человеку целиком?

В глазах Джингёна снова затеплился призрачный огонёк робкой надежды.

«Бедолага», — с искренним сочувствием подумал Саниль.

— Ешь давай, налегай. — Саниль решительно пододвинул к нему тарелку с остатками.

— Эй, ты бы тоже поел.

— Я себе ещё поджарю. Тётушка! — Саниль размашисто махнул рукой официантке. — Нам ещё четыре порции мяса и бутылочку соджу!

Сделав заказ, он одним махом осушил стопку и вернулся к прерванному разговору:

— Так вот. У этого твоего «знакомого» руки наверняка точь-в-точь как твои. Самые обычные.

Саниль мельком скользнул взглядом по ладоням друга. Раньше он как-то не присматривался к ним так пристально, а сейчас разглядывал, будто видел впервые.

«Ну, чистые. Пальцы ровные. В общем, всё точно так же, как и он сам — предельно аккуратно и правильно».

— В таких руках ведь нет совершенно ничего особенного? — Джингён с мольбой заглянул ему в глаза.

— Ну да. Руки как руки. По пять пальцев на каждой. Вот если бы был шестой, тогда да, экзотика.

Джингён обречённо опустил взгляд на свои ладони. Плечи его поникли, а вид стал до того несчастным, что хоть плачь.

— Да какая вообще разница, как они выглядят? — буркнул Саниль. — Этому твоему человеку они нравятся, и ладно.

— Н-наверное...

«Господи боже, ну что за выражение лица? Вылитый оленёнок, на глазах у которого волки сожрали мать», — Саниль болезненно поморщился, не выдерживая этого зрелища.

— Надо дать ему эти руки. Просит — брать и давать. И вообще не надо париться.

— Ха-ха... — Джингён неловко почесал щёку, тщетно пытаясь скрыть смущение.

«Безнадёжный случай. Чистый наивный дурак», — Саниль с чувством опрокинул ещё одну стопку.

— Ух, соджу сегодня забористое, так само в горло и льётся.

— Ты только сильно не налегай, не перебери.

— Да ладно тебе, соджу и должно быть горьким!

Саниль как раз выкладывал на раскалённую решётку свежую порцию мяса, когда телефон Джингёна вдруг разразился звонком. Стоило Санилю скосить глаза и увидеть имя на светящемся экране, как его лицо тут же перекосило от раздражения.

Мок Сонха.

— Опять? Занятие ведь сто лет как закончилось, хрена ли этот тип тебе названивает?

— Я сам сказал ему звонить в любое время, если что-то будет непонятно...

— Чего?! Ты же занимаешься с ним бесплатно! А ну, не смей брать трубку! — Саниль угрожающе потянулся через стол, пытаясь перехватить мобильник.

— Нет, отдай! Мне нужно ответить!

— Кончай быть таким добряком! С какой стати ты возишься с этим высокомерным придурком на чистом энтузиазме? — возмутился Саниль, но Джингён уже ловко выхватил смартфон из его рук.

— Я быстро! Только отвечу и сразу вернусь! — бросил он на ходу.

— Скажи ему, что минута твоей консультации стоит пять тысяч вон! — прокричал Саниль вслед убегающему другу.

Отойдя подальше от ресторанного гвалта, Джингён торопливо нажал на кнопку приёма.

— Алло?

— Почему так долго не брал трубку? — голос Сонхи звучал обманчиво ровно, но в нём явственно чувствовался холод.

— Я... мы тут ужинаем с другом.

— С каким ещё другом?

— С Санилем.

— У тебя что, других друзей нет?

«У тебя-то их вообще ни одного нет», — промелькнуло в голове Джингёна, но он эти слова благоразумно проглотил, отделавшись лишь тихим неловким смешком.

— Что едите?

— Мясо.

— Опять мясо? В этого парня что, вселился демон обжорства? Вечно он жрёт плоть мёртвых животных.

— Ну... наверное. Ха-ха... Будем надеяться, что это не настоящий демон, — нервно пошутил Джингён.

Однако, вспомнив, с каким поистине первобытным экстазом Саниль только что уничтожал порцию за порцией, на секунду стало не по себе.

Из динамика донёсся резкий сухой смех Сонхи — и, услышав его, Джингён замер, терпеливо ожидая, пока он отсмеётся.

— Знаешь, а ты порой бываешь таким непроходимым тугодуомом.

— Э-э... наверное.

— Столько всего знаешь, а в самых элементарных вещах такой наивный. Чёрт... Аж увидеть тебя захотелось.

Джингён до побеления костяшек стиснул корпус телефона. От этой внезапной, брошенной как бы вскользь фразы сердце гулко ухнуло и сорвалось в бешеный галоп.

«Раз ему так нравятся мои руки, выходит, он хочет увидеть именно их? Но ведь руки — неотделимая часть меня... Значит ли это, что он хочет увидеть меня? Нет, нельзя давать волю таким мыслям, иначе я просто слягу с разрывом сердца», — в панике отдёрнул себя Джингён, ощущая, как горячая краска заливает щёки.

— Как... как себя чувствует председатель? — поспешил он перевести разговор в более безопасное русло.

— Всё так же. То приходит в себя, то забывается. А когда приходит — не отпускает меня ни на шаг, постоянно что-то говорит. Я не могу уйти.

«Наверное, перед концом ему хочется столько всего высказать внуку... Попытаться искупить вину или дать последние наставления», — Джингён почувствовал, как к горлу подступает ком жалости.

— Значит, вам пока придётся оставаться в больнице.

— Угу.

На душе у Джингёна стало невыносимо тяжело. Сонха, у которого даже родителей нет, теперь остался совершенно один на один со своим угасающим дедом... От осознания этого веяло такой тоской, что у него болезненно сжалось сердце.

— Я могу хоть чем-то помочь? — спросил он, заранее зная, что в этой ситуации он абсолютно бессилен. И всё равно не мог не спросить.

— Нет. Сам же знаешь.

— Да... я просто...

— М?

— Нет, ничего.

Джингён хотел было сказать, что когда Сонха вернётся, он покажет ему кое-что важное, но слова так и застряли в горле. Не хотелось обременять его лишними ожиданиями, когда у того и без того всё шло наперекосяк.

— Эй, — ледяной тон Сонхи заставил Джингёна вздрогнуть.

— Да?

— Тогда...

Сонха не успел договорить — кто-то неожиданно тяжело хлопнул Джингёна по плечу, заставив резко обернуться.

— О! — глаза Джингёна радостно расширились, когда он узнал парня перед собой. — Давно не виделись!

Это был его бывший ученик. Теперь они учились в том же университете и периодически пересекались на территории кампуса.

— Юнчжэ! Вот так встреча! Погоди секунду, — Джингён поспешно бросил в трубку: — Простите, я перезвоню чуть позже...

— Не смей.

— Что?

— Не клади трубку.

Джингён растерянно моргнул, но послушно опустил руку вдоль бедра, плотно зажав микрофон ладонью.

— Как ты? Говорили, ты в армию ушёл?

— Да, сейчас в отпуске. Выпивали тут с парнями неподалёку, смотрю — вы стоите. Дай, думаю, поздороваюсь.

Юнчжэ широко улыбнулся. С армейским «ёжиком» на голове он казался сильно повзрослевшим и совершенно довольным жизнью.

— Ничего себе ты вымахал! Был же вот таким, — Джингён со смехом отмерил рукой высоту собственного плеча.

— Ну вы даёте, вспомнили! А вы всё так же в университете пропадаете?

— Ага, учусь понемногу.

Джингён незаметно опустил телефон в карман, оставив связь открытой. Корпус прожигал ткань брюк — ему чудилось, что он кожей чувствует тяжёлое и недовольное дыхание Сонхи.

— Я тут как раз разговаривал по телефону. Свяжемся позже, хорошо? Как-нибудь непременно пообедаем, — Джингён виновато улыбнулся.

— Замётано! Номер мой не потеряли? Звоните, — парень помахал рукой.

— Договорились.

Джингён смотрел ему вслед, напряжённо выжидая. Как только фигура Юнчжэ скрылась за поворотом, он мигом выхватил телефон и прижал к уху:

— Алло?

В трубке стояла тяжёлая тишина.

— Алло? Сонха-сси?

Джингён посмотрел на экран, убеждаясь, что время разговора всё ещё идёт, и позвал снова:

— Сонха-сси, вы здесь?

— Кто это был? — тон Сонхи опасно понизился.

— Мой бывший ученик. Поступил туда же, куда и я, вот и сталкиваемся иногда на кампусе...

— Вы сто лет назад виделись, а он всё ещё величает тебя учителем? Это ещё с чего?

— Просто по привычке, наверное...

— И что? С этим ублюдком вы тоже зажимались?

Джингён чуть не поперхнулся от возмущения и торопливо юркнул в самый глухой угол дворика, где их никто не мог подслушать.

— Не говорите глупостей, прошу вас! Как бы я мог так поступить с учеником?

— А я разве не был твоим учеником?

— Сонха-сси, у нас была совсем другая ситуация! В любом случае, я никогда бы так не сделал...

— Ну и как он выглядит? Страшный? Или как раз в твоём вкусе? Спорим, урод уродом.

У Джингёна заныли виски. С чего тут вообще начинать оправдываться?

— Мне... мне не нравятся некрасивые люди. Честное слово.

— Что за бред ты несёшь? Все прекрасно знают, что ты вообще неразборчив.

— .......

— Он только из армии пришёл? Наверняка лысый, как облезлая крыса. А ты и слюни распустил».

— Сонха-сси! Юнчжэ ещё ребёнок. Я учил его со второго класса старшей школы, он совсем пацан.

— И Сколько ему?

— Двадцать дв... — Джингён вовремя прикусил язык, вспомнив, что парень-то — ровесник Сонхи. — Двадцать один! Ему двадцать один. Он просто рано в школу пошёл, вот я и путаюсь.

— ...Значит, мелкий ещё.

Джингён облегчённо выдохнул. Как хорошо, что Сонха был воспитан в строгих конфуцианских традициях, для него разница в возрасте даже на год автоматически возводила между людьми непробиваемую стену.

— Вот именно. Совсем ребёнок. Я на него даже не смотрю.

— Двадцать один — это действительно мало. Совсем ещё сопляк.

— .......

«Можно подумать, ты сам сильно старше», — пронеслось в голове Джингёна, но вслух он благоразумно промолчал.

— Но всё-таки, если он уже выпустился, почему продолжает называть тебя учителем? — Сонха явно зашёл на второй круг.

— Все бывшие ученики ко мне так обращаются. Вы ведь тоже зовёте меня учителем.

— Я — это другое...

Логика Сонхи откровенно дала сбой. Похоже, он и сам понимал, что его аргументы трещат по швам.

— Если вас это так задевает, я попрошу его называть меня «хёном».

— Нет! Не вздумай давать ему повод для сближения. И вообще, не смей с ним видеться. Никаких совместных обедов, ясно?

Джингён невольно представил себе огромного чёрного леопарда, который мёртвой хваткой вцепился ему в штанину и теперь яростно шипит на каждого прохожего. Стало даже немного смешно.

— Это просто вежливость. У него увольнительное, он гуляет с друзьями, вряд ли мы вообще ещё раз пересечёмся.

— Вы учитесь в одном университете! Рано или поздно точно столкнётесь.

— Кампус огромный, сделать это не так-то просто...

— ...Ну и распутник.

— Что?!

Связь резко оборвалась. Джингён ошарашенно уставился на погасший экран.

— Алло? Сонха-сси?

В ответ неслись лишь частые гудки. Он попытался перезвонить, но механический голос лишь сообщил, что абонент вне зоны доступа. Похоже, в порыве гнева Сонха просто вырубил телефон.

Тяжело вздохнув, Джингён вернулся обратно за столик.

— Что за долгие проводы бывшего ученика? — Саниль подозрительно прищурился.

— Да так, Юнчжэ встретил, остановились поздороваться.

— Юнчжэ? Тот ботан, которого ты подтягивал по математике?

— Ага, он самый. Сказал, что сейчас служит, отпустили в увольнительное.

— Ого, как время летит. Он же совсем клопом был, — Саниль отмерил ладонью где-то на уровне груди.

— Да нет, он прилично вытянулся. Ещё в старшей школе меня перерос, а сейчас, кажется, стал ещё выше.

— Ну так армия. Парни там часто в рост идут.

Мысли Джингёна невольно соскользнули к Сонхе. Постоянно казалось, что с каждой их встречей тот становится только крупнее и мощнее. То ли раньше эта пугающая разница в росте не так бросалась в глаза... то ли его просто придавливало этой тяжёлой аурой хищника.

— О чём опять задумался? Всё о любовнике своего «одного знакомого» думаешь?

— Я же сказал, они не встречаются! — тут же вскинулся Джингён.

Саниль усмехнулся и опрокинул очередную стопку соджу.

— Ага-ага. Обжимаются, целуются... Разумеется, исключительно «коллеги».

— ...Всё так.

Правда заключалась в том, что между ними всё зашло куда дальше простых поцелуев. Но выдавить из себя это признание Джингён физически не мог.

— И в чём тогда проблема? Тот парень не хочет нормальных отношений?

— Там семья... — Джингён отвёл взгляд. — Ему, возможно, придётся жениться по расчёту.

— Ты сейчас шутишь?

Саниль с громким стуком впечатал пустую стопку в стол. На его лице не осталось и следа улыбки.

— Слушай сюда. Состоится эта его свадьба или нет — хрен знает. Ты о себе подумай! Твой «знакомый» правда намерен угробить свою молодость на страдания по чьей-то там будущей жене? Это же просто жалко. Полный отстой.

Джингён плотно сжал губы. Этот брак для Сонхи был не блажью, а вопросом выживания — единственным способом стабилизировать состояние и произвести на свет наследника. Только Санилю этого было не понять.

— Просто надо задать вопрос в лоб.

— О чём?

— Встречаются они или нет. Хватит сопли жевать в сторонке. Соберись уже.

— А так можно?..

— Нужно! Он что, хуже других? Хотя... — Саниль смерил друга скептическим взглядом. — В чём-то он, конечно, уникум.

Джингён задумчиво вертел в руках стакан с водой.

— Саниль.

— Чего?

— А как ты признался Аён-нуне?

Палочки Саниля замерли в воздухе в паре сантиметров от тарелки. Он нахмурился и тяжело выдохнул:

— Слушай сюда. Правило первое: никаких признаний на публике. Это катастрофа.

«Значит, всё-таки опозорился», — мысленно резюмировал Джингён.

— Правило второе: никакой гитары и песен в «Лоттерии». Даже не думай об этом.

— Да кому вообще придёт в голову... Ладно, я понял.

— Если ты действительно нравишься человеку, хватит и одной розы. Не нужно устраивать цирк. Главное — искренность. А всякие спецэффекты оставишь на потом, когда уже будете встречаться.

Джингён прилежно кивал, мысленно записывая каждое слово.

— И запомни, платонические чувства — это, конечно, прекрасно. На одной романтике далеко не уедешь, но для начала сойдёт.

— А... ну да.

— Ладно, ешь давай.

Саниль снова принялся подкладывать ему в тарелку мясо. Джингён даже немного опешил от такой невиданной щедрости друга, который обычно трясся над каждым лакомым кусочком, но послушно продолжил жевать.

Уже дома, стоило Джингёну добраться до кровати и коснуться головой подушки, как смартфон звякнул от нового сообщения.

[Со Саниль]

Твою мать! Смотри, это же тот самый кошак, да?

Следом подгрузилась ссылка на видео. С замирающим сердцем Джингён нажал на экран.

Видео началось с трясущейся зернистой картинки. Чей-то сорванный голос истошно орал за кадром:

— Вы видели?! Вон там! Быстрее, снимай! О боже!

Это был совсем короткий ролик, всего секунд пять. Темнота больничного коридора, и внезапно — стремительный чёрный силуэт. Огромный хищник в один прыжок преодолевает расстояние и исчезает в дверном проёме.

Джингёну даже не понадобилось ставить на повтор. Он мгновенно узнал эту грацию, лоск шерсти и ледяную ярость, сквозящую в каждом движении.

Это был Мок Сонха.

— ...Ну как же так.

Джингён без остановки звонил и писал ему ещё в баре, но Сонха хранил ледяное молчание. Когда он в отчаянии спросил Саниля, что делать, если партнёр в ярости игнорирует звонки, тот со знанием дела посоветовал: «Набери раз десять, не больше. Дальше это уже статья за сталкинг». Поскольку лимит в десять вызовов был исчерпан уже давно, Джингён покорно сдался.

«Может, я слишком навязываюсь? Я совсем об этом не подумал... Видимо, правду говорят: в отношениях всё решает опыт».

Решив, что утро вечера мудренее, Джингён принял душ и лёг в постель. Именно тогда и пришло то самое сообщение от Саниля.

Сон сняло как рукой. Джингён вскочил и первым делом набрал секретаря Кана. Гудки шли недолго... мелодия вызова раздалась прямо за его входной дверью.

— Алло?..

— Открывайте.

На пороге стоял Кан Ыйчхоль. Джингён распахнул дверь и остолбенел — секретарь придерживал грузовую тележку, на которой громоздился огромный вольер, накрытый плотным одеялом.

— Он... он там?

— Да.

«Значит, тот леопард на видео и правда Сонха», — осознал Джингён.

— Но почему?..

— Если бы я знал. Только он вышел из душа и прилёг отдохнуть, как вдруг ему приспичило снова помыться. Заперся в ванной, перекинулся — и с тех пор наотрез отказывается возвращаться в человеческий облик.

— Вы... вы хорошо его высушили?

— До последней шерстинки, — в голосе секретаря Кана сквозила бесконечная усталость. — Каждую волосинку феном выдувал. Исключительно тщательно.

На лице Кана застыло выражение глубочайшего фатализма. Джингён легко мог вообразить, что творилось внутри этого предельно собранного человека, когда его подопечный, пережив такую кропотливую сушку, вдруг устроил спринт по больнице.

— А зачем он снова пошёл в душ?

— Спросите у него сами, когда соизволит заговорить.

— С ним всё будет в порядке? В сети уже видео появилось...

— С видео мы разберёмся. Спишем на монтаж или проделки нейросетей, а потом засудим любого, кто посмеет посягнуть на репутацию клиники.

— Но это ведь не монтаж...

— А кого это волнует? — отрезал секретарь.

В этом мире по-прежнему правили деньги.

— Председатель в порядке?

— Хвала небесам, он спал, когда всё это началось. Иначе... — Кан тяжело выдохнул и потёр лицо ладонью. По одному этому жесту было ясно, каких нечеловеческих усилий ему стоила минувшая ночь. — Вот. Забирайте.

Он протянул Джингёну ручку грузовой тележки.

— Он спит?

Из-под накинутого на вольер одеяла не доносилось ни звука. Джингён на секунду испугался — уж не пришлось ли им вкалывать зверю транквилизаторы?

— Нет. Просто лежит.

«Обиделся», — констатировал Джингён и мысленно вздохнул. Видимо, именно в этом и крылась причина его тотального игнорирования в мессенджерах.

— И как вам удалось незаметно провезти его сюда?

— Господин Ким.

Под этим тяжелым взглядом Джингён невольно вытянулся в струнку.

— Вы ведь в курсе, что ваш сосед по этажу съехал?

— Да...

— А про жильца из квартиры напротив? И тех, кто обитал через стенку?

— Э-э... да, видел грузчиков.

— В этом здании больше никто не живёт. Ни на вашем этаже, ни во всём доме.

— Что? Все съехали?..

— Именно. Так что можете гулять здесь совершенно свободно.

— О... спасибо, — Джингён понятия не имел, стоит ли благодарить за то, что ради комфорта Сонхи из квартир выставили десяток студентов, но въевшаяся вежливость взяла верх.

— Верните его мне завтра. И желательно в человеческом облике.

Секретарь Кан сдёрнул одеяло с переноски и, не прощаясь, направился к лифту. Джингён проводил его ошарашенным взглядом, бросил в спину запоздалое «До свидания» и откинул замок на решётке.

Внутри, свернувшись в тугой чёрный клубок, лежал леопард. Как только дверца открылась, зверь резко вскинул голову и полоснул его взглядом золотых глаз.

— Выходить будете?

Хищник даже ухом не повёл. Джингён попытался втиснуть тележку в квартиру, но вольер был настолько громоздким, что намертво застревал в проёме. Джингён толкал, упирался ногами, а когда окончательно выдохся, заглянул за решётку.

Их взгляды пересеклись. Леопард немедленно отвернул морду, мастерски делая вид, что Джингёна просто не существует.

«Точно дуется».

— Эта штука слишком большая, я не могу её протащить. А дверь надо закрыть.

Хвост зверя с силой лупанул по дну вольера.

«И чья это проблема, что ты обитаешь в такой конуре?!» — казалось, Джингён физически услышал этот гневный рык Сонхи у себя в голове.

— Так и продолжите там сидеть?

Хвост дёрнулся с удвоенной яростью.

Делать было нечего. Джингён глубоко вздохнул, наклонился внутрь и попытался обхватить мощное туловище зверя руками.

— И-и... взяли! — натужно кряхтя, он попытался поднять кота на себя. Но веса в леопарде оказалось столько, что Джингён смог приподнять его лишь на мгновение, после чего под тяжестью этой туши со стоном осел обратно на край клетки.

— Сонха-сси...

Круглые уши леопарда едва заметно дрогнули и развернулись в его сторону.

— Вы... вы слишком тяжёлый.

В ответ раздалось низкое вибрирующее где-то в груди рычание.

«Ну и брось меня здесь, раз так».

— Кажется, мне нужно ненадолго выйти.

— ........

— Раз вам так нравится сидеть в клетке — оставайтесь, а я схожу кое-куда один.

Не успел он договорить, как чёрная тень в один прыжок перемахнула через бортик и бесшумно приземлилась на пол. Сонха вскинул морду и угрожающе оскалился, блеснув белыми клыками.

«Куда это ты собрался в такой час?»

Джингён присел перед ним на корточки.

— Пойдёте со мной?

В золотистых глазах кота мелькнуло замешательство. Сонха явно не представлял, куда они могут пойти вместе, пока он находится в таком виде.

— Мы пойдём наверх.

Джингён указал на потолок, и взгляд леопарда послушно проследил за его жестом.

— Ха-ха. Знаете, это так странно, — шёпотом признался Джингён, когда они начали подниматься по лестнице.

Пустое, вымершее здание. Тишина. И огромный хищник, беззвучно ступающий рядом. В этом было что-то глубоко сюрреалистичное.

— Такое чувство... будто во всём мире остались только мы вдвоём.

Вместо ответа в тишине раздавалось лишь глухое шлёпанье тяжёлых лап по бетонным ступеням.

Подниматься по тёмной лестнице старого дома в компании зверя оказалось непередаваемым опытом. Джингёна одновременно пробирал ледяной озноб от страха и пьянило странное восторженное волнение. Ноги казались ватными, а сердце того и гляди готово было выпрыгнуть из груди.

— Но всё-таки, почему вы это сделали?.. Ведь превращаться в больнице так опасно.

Перед тем как выйти, Джингён ещё раз внимательно ощупал шкуру леопарда — вдруг Кан пропустил влажные участки? Но нет, шерсть была идеально сухой и поразительно пушистой.

Сонха зыркнул на него свирепым взглядом и вдруг хлёстко ударил хвостом по его бедру.

— Ай! — Джингён потер ушибленное бедро. — Вообще-то больно...

Заметив, что он и впрямь поморщился, Сонха, словно извиняясь, примирительно обвил кончиком хвоста его щиколотку.

— Всё в порядке, не так уж и плохо... Но зачем было так делать? В больнице ведь могло быть опасно.

Леопард недовольно заворчал и снова принялся отстукивать хвостом по ступеням, не сводя с Джингёна тяжелого взгляда.

— Неужели вы...

В голове вдруг мелькнула сумасшедшая догадка. Джингён внимательно всмотрелся в золотистые глаза зверя.

— ...Вы всё это только ради того, чтобы приехать ко мне?

— ........

Кот демонстративно отвернул морду, продолжая мерно бить хвостом по бетону.

«Неужели ему настолько хотелось сбежать ко мне из клиники?.. Это же чистое безумие».

— Если вам так хотелось приехать, можно было просто сказать... А если бы что-то пошло не так?!

Сонха возмущенно зарычал, гневно топорща усы.

«Не мог я просто взять и выйти, придурок!»

— .......

Дожили. Джингён поймал себя на мысли, что читает по морде леопарда всё, что тот хочет передать. Он со вздохом потер переносицу.

— И всё-таки... почему вы не превращаетесь обратно?

По логике вещей, как только шерсть полностью высыхала, трансформация должна была завершиться сама собой. Но Сонха упорно оставался в звериной форме.

Стоя на четырех лапах, огромный леопард лишь неопределенно передернул мощными плечами. Мол, «сам без понятия».

«Милашка...»

Джингён подавил рвущуюся наружу улыбку и с серьезным видом кивнул:

— Думаю, если вы поспите одну ночь, то к утру всё пройдёт и вы снова станете прежним.

Кот согласно качнул головой. Похоже, он и сам прекрасно понимал, что сейчас Джингён — его единственный шанс вернуть себе человеческий облик. Ради этого Сонха и разыграл весь этот спектакль с повторным походом в душ, вынудив несчастного секретаря Кана в холодном поту тащить его сюда на грузовой тележке.

«Секретарь Кан сказал вернуть его завтра утром... Наверное, имел в виду, что проблему нужно решить до того, как проснётся Председатель», — рассудил Джингён и снова зашагал вверх по ступеням. Ему не терпелось поскорее показать Сонхе свой сюрприз и наконец отправиться спать.

Вдруг пушистый кончик хвоста леопарда легко скользнул по тыльной стороне его ладони. Зверь вскинул голову и выжидающе уставился на темнеющий впереди пролёт.

«И зачем мы тащимся наверх?» — ясно читалось в его прищуренном взгляде.

— Я хочу вам кое-что показать.

Кот, конечно, промолчал, но всем своим видом выразил скептичный вопрос: «И что же там?»

— Поднимемся — увидите. Только там ничего особенного... — Джингён смущённо улыбнулся. — В общем, не ждите слишком многого.

Они преодолели последние ступени. Прежде чем толкнуть тяжёлую дверь, ведущую на крышу, Джингён обернулся и строго погрозил спутнику пальцем:

— Помнит, ни в коем случае не подходите близко к краю. А если заметите людей в окнах дома напротив — немедленно возвращайтесь назад. Договорились?

Проходя мимо, леопард лишь небрежно мазнул его боком. Это вальяжное движение красноречиво говорило: «Без тебя знаю, не маленький».

Джингён распахнул дверь. Кот, собиравшийся по-хозяйски шагнуть вперёд, внезапно замер на пороге.

— Это, конечно, далеко не ваша оранжерея... — торопливо заговорил Джингён, указывая на расставленные повсюду горшки. — Но я договорился с управляющим, он был не против.

Он неловко обвёл рукой своё скромное зелёное царство.

— Я подумал, что если вам вдруг станет душно в четырёх стенах, то вид на них поможет хоть немного отвлечься.

Вспомнив недавние слова Сонхи о том, что цветы его совершенно не интересуют, а в саду он ценит лишь возможность надежно укрыться, Джингён оббегал все окрестные цветочные лавки. Правда, на его просьбу подобрать «что-нибудь неприхотливое и чтобы выросло побыстрее» продавец лишь снисходительно промолчал и указал на уже взрослые растения в массивных кадках.

— Я не сам их вырастил. Просто купил цветы в горшках, ха-ха. Оказалось, ухаживать за ними не так-то просто. Несколько штук всё-таки завяли… — нервно усмехнулся Джингён.

Он медленно обходил горшки, осторожно проверяя влажность земли. Как выяснилось, каждому растению требовался свой объем воды, свой уровень освещения, своя идеальная влажность. Ему даже пришлось составить график полива, чтобы ничего не перепутать.

Именно за этими хлопотами его вдруг и осенило.

— Насчёт ваше оранжереи... — произнёс Джингён, стоя посреди своего крошечного цветника, и обернулся к нему.

Сквозь листву его нескладных, местами уже пожухлых растений на него неотрывно смотрели два немигающих золотых глаза.

— Вы говорили, что те цветы посадила ваша мама, но ведь ухаживал за ними Председатель.

— ........

— Он наверняка очень дорожит вами. Очень вас любит. Иначе он просто не смог бы вырастить такие прекрасные цветы. Ведь живой сад не цветет без любви. Поэтому...

Джингён не успел договорить. Леопард одним мощным броском сбил его на бетонный пол крыши. Джингён тяжело повалился навзничь, и от веса звериных лап, придавивших плечи, у него мгновенно выбило из лёгких весь воздух.

— ...!

Он уже открыл было рот, чтобы возмутиться столь опасной выходке, как огромная клыкастая пасть оказалась в пугающей близости от его лица.

— Нет! Так Только не так…! — только и смог выдохнуть он.

— Нельзя?

Это был голос Сонхи. Джингён в изумлении распахнул глаза.

— Как... как вы так быстро?..

Сонха, уже вернувший себе человеческий облик, навис сверху, всем телом прижимая его к полу. Широкая ладонь обхватила затылок, отрезая любые пути к отступлению, а губы накрыли чужие жадным требовательным поцелуем. Горячий язык нетерпеливо и уверенно скользнул внутрь, сминая остатки сопротивления и заставляя Джингёна задыхаться от этой сокрушительной близости.

Наконец, тяжело и горячо дыша, Сонха с явной неохотой отстранился.

— ...Ты же сам сказал, что в этом облике — «можно», — прошептал он.

— ........

Джингён замер. Сонха запомнил всё до последнего слова. Словно ребёнок, безоговорочно верящий родителям, он принял эту фразу за непреложную истину.

— Ты тоже... дорожишь мной?

От столь прямого вопроса сердце Джингёна пропустило удар. Он промедлил всего секунду, но зрачки Сонхи тут же сузились, превращаясь в тревожные вертикальные щели. Джингён слишком хорошо знал, что означает этот хищный взгляд.

— Дорожу, — поспешно выдохнул он.

Глаза Сонхи тут же обрели прежний вид. И Джингёну пришлось смириться с мыслью, что теперь именно он стал тем единственным якорем, что удерживал и успокаивал это опасное существо.

— Сильно?

— ...Да.

— Насколько сильно?

— Сильно. Очень сильно, — Джингён посмотрел на него снизу вверх, давая простой и ясный ответ.

«Настолько, что ради тебя я готов засадить цветами весь этот мир».

Джингён осознал, что его симпатия уже давно переросла во что-то куда более глубокое и неотвратимое.

— Даже если я не «урод»?

— ...Я же просил вас больше не вспоминать об этом...

Сонха снова порывисто привлёк его к себе. Сильные руки стиснули Джингёна так крепко, словно хотели стереть саму границу между их телами.

Тихая летняя ночь. Здесь, на крыше старого дома, среди неказистых, полузавядших растений, два сердца бились в унисон. Этот поцелуй, вспыхнувший так нелепо и стихийно, прервался лишь тогда, когда в пылу слепой страсти они с грохотом опрокинули пару тяжелых цветочных горшков.