Глава 11

С самого утра Юнхёк был непривычно суетлив, хотя на работу не спешил. Джисо, с трудом разлепив веки, сонно наблюдал за ним, пока не услышал тихий, но твёрдый голос:

— Спи ещё.

— Ты к Ёнсок-хённиму? — пробормотал Джисо, кутаясь в одеяло.

— Нет, — коротко отрезал Юнхёк.

«Значит решил отдохнуть?» — пронеслось в голове у Джисо, но расспрашивать он не стал.

После лёгкого завтрака Юнхёк надел строгий костюм. Джисо, привалившись к стене, молча наблюдал за ним. Он был уверен: хён всё-таки лукавит и собирается помочь Чхэ Ёнсоку. Обычно равнодушный к своему внешнему виду, сегодня Юнхёк даже тщательно уложил волосы. Он застегнул белоснежную рубашку, накинул пиджак. Как и всегда, одежда сидела на нём безупречно, подчёркивая статную фигуру.

Джисо заворожённо смотрел на него снизу вверх. Юнхёк, поправив воротник перед зеркалом, подошёл к нему.

— Хён, ты сегодня такой красивый, — с искренней улыбкой произнёс Джисо.

Юнхёк ничего не ответил. Вместо этого он протянул ладонь.

— Дай свой телефон.

— А? — Джисо непонимающе склонил голову, а затем глянул в сторону двери, где висел на зарядке аппарат.

— Я заберу его с собой.

— …зачем?

Юнхёк уже всё решил. Прошлой ночью он выудил номер из списка контактов Джисо. Квон Ёнджэ ответил сухо, велел прийти в офис и продиктовал адрес. Казалось, он заранее знал, о чём пойдёт речь.

· · ·

Здание агентства было не высоким, но современным и подчёркнуто элегантным. На ресепшене Юнхёк коротко бросил, что пришёл к Квон Ёнджэ. Сотрудница, сделав быстрый звонок, кивнула: третий этаж. В горле пересохло. Внутри его встретил другой администратор.

— Господин Юнхёк? Проходите, я провожу вас в кабинет.

Квон Ёнджэ занимал целый этаж. Просторное помещение подавляло своей лаконичностью: интерьер ограничивался лишь кожаным диваном, стеллажами до потолка, плотно уставленными книгами, и массивным рабочим столом. Хозяин кабинета уже ждал, расположившись на диване. Юнхёк подошёл к нему без лишних приветствий.

— Принесите чаю, — распорядился Ёнджэ, обращаясь к вошедшему сотруднику.

Как только дверь за подчинённым закрылась, Юнхёк сел напротив. Он молча выложил на стол пухлый конверт и телефон Джисо.

— Что это? — притворно удивился Ёнджэ. Его обычная вкрадчивая улыбка исчезла, уступив место ледяной вежливости.

— Деньги, которые вы одолжили Хан Джисо.

— ...

— Здесь ровно четыре миллиона вон. Можете пересчитать.

Ёнджэ с явной неохотой заглянул в конверт. Тот был туго набит пятидесятитысячными купюрами — пачка была настолько плотной, что её было трудно даже вытащить.

— Я одалживал их Джисо-сси. Почему он не принёс их лично?

— Не всё ли равно, кто возвращает долг.

— Джисо-сси на меня злится?

Для Ёнджэ Джисо был всего лишь «чем-то, стоимостью в четыре миллиона», но для Юнхёка он значил всё. Этот холёный мужчина вряд ли мог понять, какую бездну он пытается заполнить своими подачками. А злится Джисо или нет — не дело Квон Ёнджэ. Юнхёк не стал пускаться в объяснения. Это лишь сотрясание воздуха. Ёнджэ, не потрудившись пересчитать деньги, отложил конверт в сторону.

— Мне кое-что любопытно, можно спросить?

— Не собираюсь отвечать.

— Почему Джисо так отчаянно за вас цепляется? В смысле... мне интересно, как вам удалось так запудрить ему мозги?

Вопрос не стоил ответа. Юнхёк бросил взгляд на часы. Он потратил немало времени на дорогу до Сеула и не собирался тратить на этого человека ни одной лишней секунды.

— И долго вы собираетесь прозябать в этой дыре? — не унимался Ёнджэ. — Посмотрите правде в глаза: у Джисо больная нога. Ваше жильё опасно для жизни. Сколько бы вы ни надрывались на стройках, на нормальное будущее вам не заработать.

Юнхёк молчал, чувствуя, как внутри закипает глухая, тяжёлая ярость. Желваки на его лице напряглись.

— Чхэ Ёнсок рассказывал, — продолжал Ёнджэ, — что вы из кожи вон лезете, прикрываясь заботой о мальчике, и просто губите своё здоровье. А ведь, кроме как махать кулаками или таскать кирпичи, вы ничего не умеете.

Квон намеренно бил по больному, нащупывая трещины в его броне. «У меня есть деньги!» — сквозило в каждом его жесте, в каждом заносчивом слове. Юнхёк стиснул зубы. «Ну и что с того?» — едва не сорвалось с губ, но он сдержался.

— Вы ведь и сами прекрасно понимаете, кто может сделать Джисо счастливым. Кто обеспечит ему комфорт.

«Как думаешь… мы когда-нибудь будем счастливы?» — перед глазами всплыло бледное лицо Джисо. 

В их мире на счастье не оставалось сил — жизнь была слишком тяжёлой ношей. В «Могильнике» так жили все: люди, подобно крошечным муравьям, тратили силы на то, чтобы просто не сгинуть. Их дни проходили в бесконечной борьбе за право не сдохнуть в тесноте переулков, не стать обузой для других и сохранить остатки человечности. У них и счастье-то измерялось совсем иными мерками.

— Не думаю, что человек вроде вас способен сделать его счастливым, — огрызнулся Юнхёк, оскалившись.

Ёнджэ лишь усмехнулся. За свою жизнь он видел грязи не меньше, чем Юнхёк. Если хотел — прибирал к рукам, а теряя интерес — выбрасывал.

— Счастливым, может, и нет. Но я могу обеспечить ему комфорт. Потому что у меня есть средства. А у вас — нет.

Едва Ёнджэ закончил фразу, Юнхёк резко поднялся с места. В этот момент дверь открылась, и вошёл сотрудник с подносом.

— Даже чаю не попьёте? — равнодушно поинтересовался Ёнджэ.

— Мне это не интересно.

Он уже развернулся к выходу, но его остановил звук шагов. Ёнджэ не спеша подошёл к рабочему столу и достал оттуда бумажный пакет. Шаги гулко раздавались в тишине кабинета: тук, тук, тук. Юнхёк обернулся.

— Джисо оставил это у меня несколько дней назад, — Ёнджэ протянул ему пакет.

— Я не собираюсь вам проигрывать.

— Хм. Ну, как скажете.

Ёнджэ не стал настаивать. После вчерашнего голова раскалывалась, и ввязываться в затяжную перепалку было выше его сил. Юнхёк вышел, даже не попрощавшись.

Ёнджэ задумчиво посмотрел ему в спину.

— Ишь, как рисуется, — пробормотал он, глядя на пакет в своей руке.

«Меня что, бросили?» — мелькнуло в мыслях. Он криво усмехнулся и тряхнул головой, избавляясь от этого наваждения.

· · ·

Джисо сосредоточенно тёр пол сухой тряпкой. На нём были вещи Юнхёка — и штаны, и олимпийка сидели мешковато, скрывая его и без того хрупкую фигуру. «Почему я на его фоне совсем как ребёнок?» — подумал парень, поправляя сползающий пояс. Хоть Джисо и не считал себя низким, в одежде хёна он всегда казался себе маленьким и хрупким. Он обернулся на звук открывающейся двери.

На пороге стоял Юнхёк. Он выглядел почти так же, как когда уходил, разве что в руках держал пакет из салона связи.

— Ты вернулся? — спросил Джисо.

Юнхёк ничего не ответил. Он поставил пакет на пол, шагнул к парню и без лишних слов впился в его губы поцелуем. Джисо, опешив от такого напора, до белизны в костяшках сжал в кулаке тряпку. От хёна веяло уличной прохладой, но дыхание было обжигающе горячим. Джисо прильнул к нему, отвечая на выпад, чувствуя, как переплетаются их языки. Звук поцелуя, влажный и жадный, будоражил кровь.

Юнхёк поспешно рванул замок олимпийки вниз. Его губы обжигали каждый участок обнажившейся кожи: ямку под ключицей, грудь, живот, оставляя за собой влажные дорожки и короткое эхо поцелуев. Стянув с парня штаны, Юнхёк уложил его на пол. Уборка почти закончилась, электропростыня была свёрнута и прислонена к стене. Линолеум обжёг холодом.

— Холодно, хён... холодно, — жалобно захныкал Джисо.

Юнхёк в ответ лишь шире раздвинул его бёдра. Джисо послушно закинул руки ему на плечи, притягивая ближе. «А...» — Юнхёк вновь ощутил тупую ноющую боль в мышцах, но близость с Джисо была важнее. Он протянул ладонь к лицу Джисо:

— Плюй.

Джисо на мгновение замер, вглядываясь в лицо Юнхёка, но тот выглядел как обычно — серьёзным и сосредоточенным. Джисо послушно приоткрыл рот, чувствуя, как пересохло в горле. Он несколько раз увлажнил губы языком, прежде чем тягучая слюна потекла на ладонь хёна.

Пальцы, смоченные слюной, скользнули вниз, дразня и поглаживая плотное кольцо мышц. Джисо прерывисто выдохнул, напрягаясь всем телом. Юнхёк ввёл сразу два пальца, расширяя проход. Там, как и всегда, было узко, словно в первый раз. Джисо убрал руки с плеч хёна и упёрся локтями в холодный пол, приподнимая торс. 

Юнхёк продолжал бесцеремонное движение пальцев внутри. Джисо изо всех сил старался расслабиться, но это давалось непросто. С закушенной губой и разведёнными ногами он выглядел невероятно соблазнительно.

— А, а...

Вместе с тихими стонами изо рта вырывалось горячее дыхание. Соски и бледная кожа в тех местах, где Юнхёк оставлял засосы, налились багровым цветом. Наконец пальцы, терзавшие его плоть, вышли.

Джисо потянулся к паху Юнхёка. Тот, в своём строгом костюме, выглядел невероятно статным и в то же время каким-то бесконечно одиноким, но очень красивым. Джисо принялся одну за другой расстёгивать пуговицы на его рубашке. Он коротко прикладывался губами к твёрдым мышцам груди. Чмок, чмок. С этим влажным звуком его руки опустились к ремню.

Он расстегнул ширинку и обхватил горячую плоть. Напряжённый член лёг в руку. Джисо провёл по нему ладонью и осторожно сжал яички. Юнхёк рвано выдохнул и в ответ начал ласкать самого Джисо. Смазка тут же обильно потекла по пальцам, смачивая головку.

— А, хён, подожди... — Джисо мягко упёрся ладонью в грудь Юнхёка. Юнхёк, до этого ритмично двигавший рукой, вскинул голову. «Какой же он красивый!» — Подумал Джисо, замирая от восхищения. Он закинул ногу на мускулистое бедро Юнхёка, приподнялся и едва коснулся его губ своими, почти невесомо.

— Просто... боюсь, если я сейчас кончу, тебе будет сложно войти.

Он знал за собой эту черту — упрямиться, потом жаловаться на боль, затем умолять трахать сильнее, а после снова начинать ныть.

— Просто войди в меня. Хочу двигаться вместе.

Джисо погладил хёна по плечу, приглашая. Юнхёк навис над ним, удерживая свой член у самого входа. Джисо замер в ожидании, но медлительность хёна только распаляла жажду.

— Давай же, просто сделай это, — взмолился он.

Юнхёк толкнулся резко, до самого основания. У Джисо вырвался сдавленный крик, он откинулся на спину, уставившись в потолок. Юнхёк перехватил его бёдра и начал методично, мощно вбиваться внутрь. С каждым толчком член Джисо болтался, влажно ударяясь о живот. Хлюпающие звуки заполняли комнату. Джисо судорожно хватал ртом воздух. Ему безумно нравилась сила, подчиняющая его себе. Нравилось осознание того, что Юнхёк смотрит только на него, что он никогда не делил эту страсть ни с кем другим.

— А-а, хён, хорошо... больно... ещё...

Джисо протянул руки и обхватил спину Юнхёка, зарываясь лицом в изгиб его плеча, кусая, впиваясь ногтями в лопатки. Когда Юнхёк наклонялся ниже, Джисо тёрся своим возбуждённым членом о жёсткие волосы на его лобке, захлёбываясь от наслаждения.

— Люблю, когда ты во мне... Хён, твой член... так глубоко…

Его дыхание опаляло шею Юнхёка. От одного этого жаркого дыхания у самого уха Юнхёк становился ещё твёрже. При каждом глубоком толчке он щурился. Между бровей пролегла глубокая складка, а мышцы спины натягивались, как струны.

— А, хён...

Голос Джисо, хриплый от слёз, звучал надрывно. Юнхёк смотрел на него сверху вниз, и в этом взгляде было почти осязаемое желание. Видел ли Джисо себя со стороны? Свои распухшие губы, лихорадочный румянец, пятна на коже, расцветающие от каждого прикосновения. Тело парня одеревенело от напряжения, он выгнулся дугой и с тихим стоном излился прямо на живот Юнхёка.

Джисо окончательно обмяк после разрядки, однако член, пронзающий изнутри, игнорировать было невозможно. Но Юнхёк не остановился. Его темп стал ещё яростнее.

— Хён, я всё... ах... я уже кончил...

— Терпи.

— Да нет же... а, ух, а, слишком... Да, хорошо, хорошо, хён!

Джисо сжал внутренние мышцы, царапая пальцами пол. Он закусил губу, еле сдерживая слёзы от избытка чувств. Рассудок едва справлялся с нахлынувшим удовольствием. 

Юнхёк наклонился и накрыл его губы своими, всасывая язык, заглушая стоны. Джисо закинул ноги ему на спину, скрестив их. Последний мощный толчок — и Юнхёк излился глубоко внутрь. Они лежали, тесно прижавшись друг к другу, деля один рваный выдох на двоих. Джисо не выпускал язык Юнхёка изо рта. Он чувствовал его зубы, ощущал, как сплетаются их горячие языки. Наконец Юнхёк медленно отстранился и вышел из Джисо. Между телами протянулась тонкая белёсая нить. Джисо лежал с затуманенным взором, его лицо горело. Юнхёк опустился ниже и, раздвинув его колени, приник губами к истерзанному входу.

— Хён, грязно же! — Джисо слабо потянул его за волосы. Юнхёк проигнорировал протест. Он продолжал дразнить Джисо языком, заставляя его вновь судорожно вздыхать. Тело Джисо, ещё не остывшее после близости, снова начало дрожать и выгибаться.

Джисо смотрел в потолок. Обои в разводах от сырости, плафон, забитый мёртвыми насекомыми, вечный запах «Могильника», дешёвого табака и теперь — резкий запах спермы. Под ними был ледяной пол, но телам было жарко. В этот момент всё остальное казалось совершенно неважным. Джисо хотел было оттащить Юнхёка за волосы, но в итоге лишь крепче обнял его голову, прижимая к себе.

· · ·

Юнхёк вскоре вернулся из кухни с подносом. Джисо уже успел обмыться и залезть под согретую электропростыню. После такой разрядки, тело стало болезненно чувствительным к холоду. На подносе дымились две миски риса, стояла обжаренная кимчи и сушёная морская капуста. Сквозняк из-под двери лизнул щиколотки, когда Юнхёк вошёл, но Джисо лишь глубже зарылся в одеяло. Есть не хотелось, тело было ватным и блаженно тяжёлым.

— Ешь.

Юнхёк поставил невысокий столик посреди комнаты. Джисо, всё ещё кутаясь в одеяло, лениво качнул головой.

— Совсем нет аппетита.

— Сказал: иди и ешь, — в его голосе прозвучало не то раздражение, не то грубоватая забота — что-то, чего Джисо никогда не мог уловить до конца.

Парень обиженно надул губы, но всё же поднялся. Он нехотя переполз на край электропростыни, поближе к столу. Юнхёк устроился прямо на голом холодном полу и принялся за еду в полном молчании. Телевизор не включали, и тишина в комнате казалась почти осязаемой, нарушаемой лишь негромким стуком палочек. Джисо лениво ковырял рис, пока не поймал на себе тяжёлый взгляд.

— Хён, ты сменил телефон? — Джисо прервал затянувшееся молчание и кивнул в сторону пакета, оставленного у двери.

Юнхёк проглотил кусок, запил его водой и коротко ответил:

— Это твой.

— Мой?

— Угу.

Джисо хотел было возразить, что у него уже есть телефон, но тут же вспомнил, что утром Юнхёк его забрал. «Зачем он купил новый?» — парень в замешательстве поворошил рис палочками, избегая смотреть хёну в глаза.

— Хён, ты всё-таки виделся с Квон Ёнджэ?

— Виделся.

— Вернул ему телефон?

— И деньги тоже.

— Но откуда у тебя столько...

Джисо осёкся и испуганно вскинул голову.

— Я не к тому, что ты не можешь заработать! — поспешно добавил он.

Юнхёк лишь кивнул. Он не обиделся. Джисо имел право так говорить. Они всегда жили в нищете, и блеск чужого богатства никогда не вызывал у Юнхёка зависти — только глухую горечь от невозможности обеспечить Джисо хотя бы малую долю этого комфорта. Он давно для себя решил: если однажды появится человек, способный по-настоящему позаботиться об этом хрупком мальчике, он его отпустит. В конце концов, корень его неполноценности всегда крылся в любви к Джисо. И никакие нападки Ёнджэ не могли ранить его сильнее, чем осознание собственного бессилия. Презрение и жалость окружающих стали для Юнхёка привычным фоном с ранних лет.

Их взгляды встретились. Джисо, чьи губы мгновение назад были капризно поджаты, вдруг мягко и открыто улыбнулся. Эта улыбка всегда действовала на Юнхёка обезоруживающе. С ней приходило обманчивое чувство, что всё наладится, но следом тут же накатывал ледяной страх потери. Юнхёк отложил палочки.

— С завтрашнего дня я буду работать ежедневно.

— ...

— Буду звонить, как закончу. Жди меня дома.

— ...

— И никуда не уходи.

Джисо слушал его, зажав палочки в зубах. В груди странно защемило. Юнхёк редко говорил так много о своих планах, и эта неожиданная прямота отозвалась внутри чем-то тёплым и мягким. Он смущённо спрятал нижнюю губу под верхней, стараясь скрыть вспыхнувшие чувства.

— Хорошо, — выдохнул он, внезапно почувствовав странную робость.

Иногда по ночам Джисо охватывал ужас: ему казалось, что Юнхёк, лежащий рядом, внезапно перестал дышать. Хён спал очень тихо, почти не издавая звуков. В такие моменты Джисо прижимался ухом к его широкой груди, и только услышав мерный, сильный стук сердца, облегчённо закрывал глаза. «Живой».

· · ·

Телевизор не умолкал: предновогодняя суета, Рождество — повсюду трубили о празднике, будто мир превратился в один сплошной фестиваль. Но в «Могильнике» время словно застыло: дни тянулись серой вереницей, становясь лишь холоднее. Несколько раз выпадал снег, укрывая грязные переулки белым саваном.

Зимой повреждённая нога болела сильнее. То ли от холода, то ли от того, что Джисо стал меньше двигаться, но колено постоянно ныло. Парень сладко потянулся, аккуратно коснулся ладонью щеки спящего Юнхёка, который проигнорировал будильник, и, оставив на его скуле короткий поцелуй, поднялся.

На завтрак он приготовил горячий суп из сушёного минтая с нежным тофу и яйцом. Промыл рис, поставил его в пароварку и потёр замёрзшие ладони, согревая их дыханием. Даже в куртке дома было зябко — зима окончательно вступила в свои права и пробралась под их крышу. Через двадцать минут стол был накрыт. Из ванной пробивался тусклый оранжевый свет и доносился шум воды  — Юнхёк проснулся.

Джисо пристроил поднос с едой прямо на одеяло и прилёг рядом, там, где ещё сохранилось тепло их тел. По телевизору как раз передавали прогноз. Девушка-метеоролог в нарядном пальто бодро рапортовала о погоде на неделю. До Рождества оставалось всего два дня.

Год пролетел незаметно. Джисо казалось, что чем старше он становится, тем быстрее бежит время. В школе время тянулось мучительно долго, но после того, как он бросил учёбу, всё изменилось. Дни были бесконечными и тяжёлыми, но месяцы и времена года сменяли друг друга с пугающей скоростью. В тепле, под одеялом, его разморило. Он зевнул, вытирая выступившие в уголках глаз слёзы, и зарылся лицом в подушку, натянув край пледа до самого подбородка.

В комнату вошёл Юнхёк. Джисо следил за его тенью из-под ресниц.

— Хён, ешь, — сонно пробормотал он.

Юнхёк работал на износ. Уходил в пять утра, возвращался в пять вечера. Порой он просыпался среди ночи в холодном поту от изнеможения. Джисо в тревоге трогал его, проверяя температуру, но жара не было. Юнхёк неизменно отвечал, что всё в порядке, хотя Джисо уже несколько раз находил пустые блистеры от сильных обезболивающих, которые хён принимал тайком.

«Это всё из-за меня», — думал Джисо, глядя, как Юнхёк ест. — «Из-за того, что ему пришлось вернуть те деньги Квон Ёнджэ». Хрупкое равновесие их бедной, но стабильной жизни было разрушено.

Порой, глядя на измождённое лицо Юнхёка, Джисо против воли вспоминал отца. Перед глазами всплывали жуткие картины: как отец винил его в побеге матери; как хватал за шиворот и с остервенением втаптывал его лодыжку в пол, ломая и калеча. Джисо снова видел себя, маленького, дрожащего от ужаса и прячущегося в тёмном шкафу. И тут же — маленького Юнхёка, который мазал его раны дешёвой мазью и старался впихнуть в него хоть кусочек еды. Чувство вины тяжёлым камнем легло на плечи.

Он лежал на боку, наблюдая за Юнхёком, и наконец тихо произнёс:

— Хён.

— М?

— Может, мне снова выйти на работу?

Джисо знал: всё, что он умеет — это торговать своим телом и фальшивыми улыбками. Ничем другим он в жизни не занимался. Но и позволять Юнхёку надрываться за двоих он больше не мог.

Юнхёк замер, медленно опустил ложку в миску и посмотрел на него. Его взгляд мгновенно стал колючим и злым.

— Не неси чепухи. Сиди дома. Просто сиди дома!

Джисо судорожно сглотнул. Он не мог разгадать тайну этого взгляда. В нём было всё сразу: и изматывающая привязанность, и болезненная одержимость, и искажённая любовь. Он не нашёл в себе сил спорить.

— Ладно, — тихо отозвался он и накрылся одеялом с головой.

Ему казалось, что если он сейчас не спрячется, то обязательно расплачется.

· · ·

Обедали в «хамба» — тесной и шумной столовой при рынке, расположенной неподалёку от стройплощадки. Бригадир, пришедший на десять минут раньше, уже сделал заказ на всех и теперь нетерпеливо поджидал остальных. Время на обед было строго ограничено, поэтому ели быстро, почти не переговариваясь. То ли из-за начавшихся в университетах каникул, то ли из-за недавно окончившихся экзаменов, но среди привычных угрюмых работяг сегодня мелькало подозрительно много свежих лиц. Совсем ещё мальчишки, они неуютно озирались по сторонам, то и дело тушуясь под тяжёлыми взглядами старших. Стоило кому-то из опытных строителей обратиться к ним, как они торопливо, по-детски испуганно лепетали: «Да-да, конечно», напоминая перепуганных воробьёв.

Юнхёк, наблюдая за их неловкими движениями, привычным жестом закинул в рот горсть таблеток. Бригадир Чхэ, который всегда относился к нему с необъяснимой симпатией, нахмурился.

— Ты чего это, Хёк? — спросил он, прищурившись. — Простыл, что ли?

— Спина ноет, — коротко отозвался Юнхёк, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Обычный мышечный спазм.

— Гляжу я на тебя, парень, ты в последнее время совсем себя не жалеешь. Пашешь без продыху, каждый божий день на смене. Так и загнуться недолго, здоровье-то не резиновое.

— Всё нормально, — бросил Юнхёк.

Последнее время он выходил на работу даже по субботам и воскресеньям. Труд в выходные был изматывающим, но оплачивался выше, а деньги были нужны как никогда. Сослуживцы в шутку спрашивали, не на свадьбу ли он так отчаянно копит. Юнхёк лишь криво усмехался в ответ. «Если бы всё было так просто», — думал он, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой узел.

Первые приступы боли случились несколько месяцев назад, но в последние недели они стали почти невыносимыми. Дозировка обезболивающих неуклонно росла. Если раньше одна таблетка давала передышку на полдня, то теперь тупая, грызущая боль не отпускала даже ночью. Иногда он просыпался на рассвете от того, что поясницу словно прижигали раскалённым клеймом. Джисо, спавший рядом и чутко реагировавший на каждое его движение, ворочался во сне и встревоженно шептал: «Хён, что случилось? Опять болит?», но Юнхёк лишь плотнее стискивал челюсти и молчал, не желая пугать.

Юнхёк взял бумажный стаканчик с обжигающим кофе из автомата. Тонкая струйка пара дрожала на ветру, быстро растворяясь в холодном воздухе рынка. Вокруг сновали люди, погружённые в предпраздничную суету, а он и бригадир стояли у входа, ожидая остальных рабочих.

— Вот и год к концу подходит, — вздохнул Чхэ, зябко поёжившись под курткой.

— Угу.

— Не тоскливо тебе одному-то? Такой крепкий, видный парень, а ни с кем не встречаешься!

— Всё в порядке, мне и так хорошо.

— Ты вроде говорил, что с младшим братишкой живёшь? — Чхэ смял пустой стаканчик и прицельно бросил его в картонную коробку, служившую урной. — Оно, конечно, дело благородное, по-человечески правильно. Но как ни крути, если так и будешь с ним вечно возиться, своей жизни не построишь. Будете вдвоём вековать, никого себе не найдёшь.

Юнхёк лишь неопределённо хмыкнул. В этот момент двери столовой распахнулись, и на улицу гурьбой вывалились остальные рабочие.

— По коням, мужики! Холодина такая, лучше шевелиться поактивнее, быстрее закончим — быстрее по домам! — скомандовал бригадир, увлекая людей за собой.

Юнхёк допил остатки горького напитка, выбросил стакан вслед за Чхэ и молча последовал за удаляющимися спинами коллег, чувствуя, как очередная волна боли медленно подкрадывается к пояснице.

· · ·

Зимы в «Могильнике» тянулись бесконечно долго. Хотя теперь здесь и прибавилось новых построек, а людей, топящих печи угольными брикетами, стало заметно меньше, всего пять-десять лет назад едкий дым окутывал каждый переулок. Джисо с самого детства знал, как правильно менять перегоревший уголь, но даже этот опыт не спасал от коварного угарного газа — пару раз он едва не задохнулся во сне, выжив лишь чудом.

Именно поэтому нынешняя жизнь казалась ему чудесной. Пусть кто-то другой посмеялся бы над его участью, Джисо знал цену этому покою: путь к нему лежал через море страданий. Он верил, что так будет и дальше. Пока Юнхёк рядом, любая беда казалась преодолимой.

За окном лениво кружились снежинки. Телевизор, работавший с самого утра, вовсю трубил о приближающемся Рождестве. На экране мелькали влюблённые парочки и семьи, у которых брали интервью на ярко украшенных улицах. Молодые айдолы, ровесники Джисо, выстроившись в ряд, улыбались в камеры и наперебой рекламировали свои новые песни. В студии царила тёплая, почти сказочная атмосфера, так не похожая на холод за стенами их дома.

Джисо, только что вернувшийся в комнату, нырнул под одеяло.

— Холодно, холодно, — пропел он себе под нос, придумывая на ходу незатейливый мотив.

Он замер, привалившись к стене, и безучастно уставился в телевизор. Вытянув руку поверх одеяла, он начал лениво щёлкать каналы.

Вскоре до его слуха донёсся знакомый натужный гул мотора. Это Юнхёк вернулся с работы. Конец года — горячая пора даже для тех, кто на подработке. Особенно для таких, как Юнхёк, кто годами трудился в одном агентстве: в это время часто устраивали корпоративные ужины для своих.

Гул стих, послышался глухой хлопок закрывающейся двери. Джисо затаил дыхание, не сводя глаз с порога. Шуршание виниловой занавески во дворе, тяжёлые шаги по настилу — и вот дверь распахнулась. В руках у Юнхёка покачивался чёрный пластиковый пакет. Не дожидаясь расспросов, он достал оттуда несколько крупных мандаринов и выложил их прямо на одеяло перед Джисо.

— Ого! — Джисо тут же впился короткими ногтями в пористую шкурку. Оторвав верхушку, он принялся очищать плод, так что кожура стала похожа на щупальца осьминога.

— Ты что, не пил сегодня?

— Нет.

— Разве у вас в офисе не было банкета?

— Просто поел и ушёл.

— Хён, открой рот. — Джисо протянул ему очищенную дольку, но Юнхёк лишь качнул головой, мол, ешь сам.

Он быстро стягивал рабочую куртку, явно не в настроении для перекусов. Джисо разочарованно поджал губы, но настаивать не стал. Мандарин оказался на редкость сладким — сок мгновенно наполнил рот, вызывая приятную щекотку под языком. Кажется, он мог бы съесть ещё десяток за один присест.

— Я в душ, — бросил Юнхёк и вышел.

Как только дверь за ним закрылась, Джисо мгновенно вскочил. Он бесшумно подошёл к брошенной куртке и запустил руку во внутренний карман. Пальцы наткнулись на картонную коробочку. Обезболивающее. Название было уже другим, не тем, что в прошлый раз. Джисо закусил губу: он не знал, сколько таблеток хён глотает в день, но лекарства менялись пугающе часто. Тревога колючим комом застряла в горле, неведение изводило: где именно болит? Насколько сильно? Но расспрашивать Юнхёка бесполезно, он всё равно ничего не скажет.

Когда Юнхёк вернулся, посвежевший после воды, Джисо уже сидел на месте, мерно потирая колено. Зимой суставы становились совсем деревянными, и к этой тянущей боли невозможно было привыкнуть. Юнхёк молча подошёл к нему. Он обхватил тощую лодыжку Джисо и рывком подтянул парня к себе. Джисо послушно подался вперёд. Сильные пальцы хёна начали методично разминать мышцы над коленом. Джисо поморщился: это было не столько больно, сколько неприятно из-за сильного натяжения связок.

— Болит?

— Тянет под коленом.

— Меньше ползай на четвереньках по дому. Я же говорил.

Юнхёк знал, что зимой Джисо почти не двигается. Стоило хёну уйти на работу, как тот, переделав нехитрые дела, забирался под одеяло и не вылезал оттуда до самого вечера. Летом он хотя бы сидел на веранде у вентилятора, но сейчас и в комнате-то было не согреться.

Джисо коротко угукнул и снова уставился в экран. Там волонтёры Армии спасения звонили в колокольчики и давали интервью с радостными лицами. Какая-то пара восторженно рассказывала, что с любимым человеком никакие морозы не страшны.

— Хён, может, выберемся куда-нибудь на Рождество? — тихо спросил Джисо.

— Куда ты собрался?

— Ну, просто... мы же совсем никуда не выходим в последнее время.

Раньше, когда Джисо ещё торговал собой, им волей-неволей приходилось бывать на людях, иногда они даже заходили перекусить в кафе. Теперь даже за продуктами Юнхёк ходил один, а Джисо только и делал, что ждал его, убивая время за примитивными играми в телефоне. Ему осточертело это однообразие: телевизор, сон, ожидание. Тоска смертная.

— На улице будет не протолкнуться.

На самом деле Джисо любил гулять, но панически боялся людных мест. Глядя на весёлых сверстников, он невольно сникал, чувствуя себя неполноценным. Он из кожи вон лез, стараясь идти ровно, когда на него смотрели, а потом всю ночь мучился от судорог и боли. Юнхёк никогда не упрекал его за хромоту, но Джисо всё равно не мог избавиться от грызущего чувства неловкости.

— А! — вскрикнул парень, когда Юнхёк слишком сильно сжал его икру.

Хён тут же ослабил хватку. Ноги Джисо были совсем белыми, лишёнными даже намёка на растительность, а кожа — белой, почти прозрачной. Мышц под ладонями почти не ощущалось, лишь мягкая, податливая плоть. Юнхёк переместил руки ниже, массируя ступню и аккуратно вращая сустав лодыжки.

— Хён, на работе сейчас тяжело, да?

Юнхёк промолчал. Усталость была для него делом привычным, естественным фоном жизни. Каждый день — одно и то же: подъём до рассвета, тяжёлый труд, расчёт. Иногда приходилось поддаваться на уговоры и выслушивать пьяный бред бригадира в забегаловке, но чаще он просто возвращался домой к Джисо. В редкие вечера за бутылкой соджу Джисо, захмелев, засыпал прямо у него на груди. Эта рутина была для Юнхёка бесценной. То, что для других было обыденностью, для них — результатом ежедневного сражения за право просто быть вместе, которое они отвоёвывали у судьбы каждый день.

Не дождавшись ответа, Джисо накрыл своей ладонью тяжёлую руку Юнхёка. Массаж прекратился.

— Хён.

— Что?

— У тебя... правда ничего не болит?

— Я же сказал: нет.

Джисо, не веря ни единому слову, переплёл свои пальцы с его. Их руки представляли собой разительный контраст: бледные, изящные и тонкие пальцы Джисо на фоне тёмной, покрытой шрамами и грубыми мозолями ладони Юнхёка. В детстве, когда хён хватал его за руку, чтобы увести от разъярённого отца, кожа его рук была другой — не такой жёсткой, не такой израненной. Джисо крепко сжал его ладонь, слишком хорошо понимая, из-за кого она так изменилась.

Пытаясь разрядить обстановку, Джисо неловко пошутил:

— Кажется, это из-за тебя у меня с ногами неладно.

— ...Это ещё почему?

— Да потому, что хён слишком любит позу сзади.

Юнхёк опешил и ничего не ответил, а Джисо звонко рассмеялся, глядя на его озадаченное лицо.

— И чего ты ржёшь? — беззлобно буркнул Юнхёк, но спорить не стал.

Зимний воздух снаружи был острым, как лезвие бритвы, но здесь, между ними двумя, было по-настоящему тепло.