Глава 12

Юнхёк перекладывал беспорядочно сваленные кирпичи на заплечные носилки*.  Ледяной ветер просачивался даже сквозь плотные рабочие перчатки. Каждый выдох превращался в облачко пара, которое тут же рассеивалось в морозном воздухе. Небо затянуло тяжёлыми свинцовыми тучами; стало влажно и душно — верный признак того, что вот-вот пойдёт снег.

В оригинале это 현장 지게 (строительное чиге) — приспособление, предназначенное для переноски грузов. Представляет собой раму в форме буквы «А» с полкой. В современной Корее чиге на стройках используют редко, обычно там, где не может проехать техника (узкие улочки, крутые склоны холмов). Это подчёркивает, что Юнхёк работает в тяжёлых условиях, на износ, там, где экономят на оборудовании, заменяя его человеческой силой.

Утром по радио в машине передали, что на Рождество ожидается снегопад. Снег любил только Хан Джисо. Впрочем, и он радовался ему лишь в первые мгновения, а потом начинал изнывать от тревоги, боясь, как бы не перемёрзли водопроводные трубы или газовый кран.

Под конец года на стройке появилось много молодёжи. Кто-то хотел заработать на подарок любимому человеку, кто-то пытался примерить на себя роль кормильца семьи — Юнхёк не знал их мотивов, да и не хотел знать.

Он вытер затянутой в перчатку рукой вспотевший лоб. Откинул голову назад, всматриваясь в хмурое небо, а затем снова согнулся, чтобы подхватить последнюю партию кирпичей. Привычно присел, продевая руки в лямки. Обычно этот вес не казался ему чем-то значительным. В последнее время боль в плече усилилась, но он был уверен, что сможет перетерпеть. Именно поэтому то, что произошло дальше, стало для него полной неожиданностью.

Колени подкосились. Юнхёк рухнул прямо на землю. Кирпичи с грохотом посыпались во все стороны. Сдавленный вскрик, вырвавшийся у него, был негромким, но его хватило, чтобы привлечь внимание всех вокруг. От Юнхёка — всегда невозмутимого и крепкого — такого никто не ожидал. Бригадир, гревшийся у костра и изучавший перечень задач, с округлившимися от испуга глазами бросился к нему.

— Хёк, ты чего? Живой?!

Юнхёк сжал своё плечо, из его горла вырвался хриплый стон. Он до крови закусил губу, пытаясь сдержать рвущийся наружу крик боли. Лицо исказилось в жуткой гримасе. Пальцы, судорожно вцепившиеся в плечо, мелко дрожали. Такой боли он не испытывал никогда в жизни. Ему казалось, что кто-то вонзил в руку раскалённый нож и медленно проворачивает его, раз за разом вонзая лезвие в сустав. От лица до самых пят его прошиб холодный пот.

Бригадир помог ему освободиться от лямок и подхватил под мышки. Он быстро переговорил со знакомым рабочим, попросив подменить его на час, пока он отвезёт парня в больницу. Юнхёк не мог выдавить из себя ни слова. Он хотел сказать, что всё в порядке, что пара таблеток обезболивающего поставят его на ноги, но язык не слушался. А может, он это и произнёс, просто сам не осознал — в голове всё спуталось в один болезненный ком.

· · ·

Слова врача прозвучали как приговор. Юнхёк предпочёл бы услышать, что завтра умрёт.

Он впервые видел свои кости на снимке. Врач сухо пояснил, что из-за каторжного труда с юных лет его плечи изношены, как у старика. Юнхёк с трудом сглатывал сухую слюну. Инструкции «поднимите руку», «поверните в сторону» были невыполнимы — тело просто отказывалось подчиняться.

— Когда начались боли?

— Несколько месяцев назад.

— И почему не пришли раньше? Теперь реабилитация под большим вопросом. Кем, вы говорите, работаете?

Юнхёк замялся. Стоит ли говорить этому человеку в белом халате, что он обычный чернорабочий? За него ответил бригадир:

— Он строитель. Работает по найму.

Юнхёк горько усмехнулся. «Строитель» — звучало почти благородно.

Врач долго рассуждал о воспалении и каких-то сложных терминах, которые Юнхёк едва понимал. До сознания долетали лишь обрывки фраз: «нужна реабилитация», «смена деятельности». Это не было советом — это было предупреждением: если он продолжит в том же духе, нагрузка перейдёт на позвоночник, и он останется инвалидом до конца своих дней. «Вы же ещё молоды, зачем так себя гробите?» — привычное нравоучение от человека, не знающего нужды.

Это был смертный приговор. Сидя в машине бригадира по пути в кадровое агентство, Юнхёк смотрел в окно, и город за стеклом казался ему враждебным как никогда. Куда более суровым, чем в тот день, когда он подростком остался на улице. Тогда он просто хотел найти крышу над головой для себя и Джисо. Теперь же всё было гораздо сложнее.

· · ·

Бригадир и директор агентства буквально силой затащили его в кабак. Юнхёк пытался отказаться, ворчал, но они настояли: «Ты нам как сын, хоть поешь по-человечески». За столом сидела и сотрудница офиса, с которой Юнхёк пару раз ездил на объекты. Она, видимо, уже знала о его диагнозе; её попытки пошутить и разрядить обстановку выглядели жалко. Атмосфера была гнетущей.

Юнхёк молча глушил соджу. Перед ним булькал густой суп из трески, но от запаха еды воротило. Когда-то, когда Чхэ Ёнсок впервые угостил его соджу, Юнхёк удивлялся: как люди пьют эту горькую гадость? Теперь же алкоголь был его единственным спасением.

— Не слишком ли вы много пьёте? — тихо спросила девушка и накрыла его руку своей.

Её ладонь была маленькой, бледной и очень мягкой. Она заинтересовалась Юнхёком в тот день, когда он, не раздумывая, помог ей донести тяжёлую коробку. С тех пор она проявляла к нему знаки внимания, которые его только тяготили. Юнхёк посмотрел на её руку — она едва закрывала половину его широкой ладони.

— Оставь его, — бросил кто-то за столом.

Юнхёк рывком освободил руку и осушил очередную стопку.

— Слушай, Хёк, — подал голос директор агентства.

— ...Да.

— Скажу тебе и как твой босс, и как человек, которому ты не чужой.

— Слушаю.

— Больше не приходи на смены. Хватит с тебя.

Юнхёк вскинул голову. Он медленно провёл языком по зубам и опустил взгляд. Он был пьян, но эти слова врезались в мозг с пугающей чёткостью. Дальнейшие оправдания — «это для твоего же блага», «мы видели, как ты горстями глотаешь таблетки», «сейчас ты злишься, но мы тебя спасаем» — пролетали мимо ушей. Ему советовали пойти на завод или прибиться к тому «хёну», которому он иногда помогал. Юнхёку стало смешно. Весь этот фарс вызывал у него истерический смешок.

— Директор, а вы знаете, почему я вцепился именно в эту работу? — его голос дрогнул.

За столом воцарилась тишина. «Боже, я же даже не главный герой этой грёбаной истории, за что на меня сыплется столько дерьма? Без остановки. Мне просто хотелось жить как все, сука». Боль в плече не утихала, соджу не помог её притупить. Напротив, казалось, что всё его тело превращается в один сплошной очаг воспаления. Словно он уже не человек, а ходячий труп. Отработанный материал.

— Хан Джисо постоянно болеет. Наш дом... да там от замков одно название, любой может вломиться. А он... он хромой. Он даже убежать не сможет. Если те ублюдки снова придут, он просто будет стоять и сносить всё, что с ним делают. Его можно ударить, можно растоптать — он не защитится. Это же Джисо...

— ...

— Я не могу работать там, где есть график. Мне нужно иметь возможность сорваться к нему в любую минуту.

Что толку объяснять. Эти люди не знали кто такой Джисо, для них он  —  «младший братишка», не больше. Откуда им знать...

«Сука, как же тошно...»

— Я пойду, — Юнхёк резко встал.

Он коротко поклонился и вышел на улицу. Возле рыночных кабаков толпились такие же, как он — офисные клерки, бездельники, работяги в синих куртках. Юнхёк прислонился к холодной стене и закурил. Табачный дым на пустой желудок вызвал тошноту. К горлу подкатил кислый ком.

— Хёк...

Это был бригадир. Он нерешительно протянул Юнхёку помятый конверт.

— Тут немного... Скинулись с директором.

— ...

— Глупо называть это подарком на Рождество, да и увидимся ли мы ещё — кто знает. Но послушай... я правда относился к тебе как к сыну.

Юнхёк молчал, глядя на конверт.

— Мой собственный сын... он в приюте был, то ли усыновили его, то ли что — двадцать лет прошло, бог знает, где он теперь. Я сам долго бомжевал по вокзалам, пока здесь не осел. Встретил тут много хороших людей. Ты — один из них. Сначала ты показался мне диким, злым, но... ты искренний. И пашешь так, как сейчас уже не умеют. Всё это мне по нраву. Ты нигде не пропадёшь. У тебя всё получится, парень. Заходи как-нибудь, выпьем по стопке соджу.

Бригадир, не дожидаясь ответа, поспешно вернулся в тепло кабака. Юнхёк проводил его взглядом и медленно сполз по стене. Он закрыл лицо ладонями, с силой надавливая на веки, а затем, наконец, нашёл в себе силы подняться.

· · ·

Жизнь — на редкость паршивая штука. Он родился в нищете, под гнётом вечно усталых и обессиленных родителей. Насилие стало привычным фоном, в котором укоренилась глухая апатия. Смерть матери, хромота Джисо, побои отца, торговля телом... и тот роковой момент, когда Джисо проломил родителю голову. В кино смерть злодея — это хэппи-энд, но в реальности дни просто шли своим чередом: серые, безликие. Порой в них проскальзывало счастье, а чаще — нет.

Юнхёк вернулся домой. Джисо кормил кошку, которая забрела к ним впервые за долгое время. Он стоял спиной к двери, с головы до ног одетый в вещи Юнхёка. Джисо медленно обернулся. Его лицо сияло даже в полумраке комнаты. «Красивый, — подумал Юнхёк. — Ему здесь совсем не место».

— Хён, ты опять пил? — Джисо быстро подошёл к нему. — Опять? Снова? — он повторял это с шутливой настойчивостью, заглядывая в глаза.

Юнхёк просто прикрыл ему рот ладонью.

— Да что ты заладил. — буркнул он, не желая обидеть, но прозвучало грубовато.

Джисо лишь рассмеялся, щурясь от удовольствия. Юнхёк отвернулся к окну. За виниловой завесой раскинулся их район: серые крыши, чернильное небо, а где-то вдалеке — неоновый красный крест церкви. И тут с неба посыпались крупные хлопья снега, прикрывая этот безрадостный пейзаж.

— О, снег пошёл! — Джисо распахнул дверь.

Узкий прямоугольник проёма выхватил из темноты танцующие снежинки. Юнхёк смотрел на его узкую спину и вдруг тихо позвал:

— Хан Джисо.

— Да?

— Хочешь, понесу на спине?

Джисо замер, его лицо мгновенно осунулось, взгляд стал тревожным.

— Хён, что-то случилось?

Юнхёк покачал головой:

— Просто захотелось.

Он присел, подставляя спину. Джисо, немного поколебавшись, обхватил его за плечи. Парень был пугающе лёгким. Юнхёк перехватил его бёдра поудобнее и медленно вышел во двор. Они дошли до конца переулка и повернули обратно. Плечо разрывало от боли, но Юнхёк терпел — это плечо всё равно уже было мёртвым.

В детстве он часто носил его так. Тогда Юнхёк и сам был ещё мал, но Джисо — совсем кроха. Юнхёк боялся, что тот сломается, и прятал его от соседских мальчишек. Джисо был очаровательным, ярким, и Юнхёк ревновал его ко всему миру, до дрожи боясь, что кто-то проявит излишний интерес. Когда он носил его раньше, Джисо довольно болтал ногами. А теперь лишь крепче прижимался к спине, пряча лицо.

— Снега-то сколько... — тихий шёпот Джисо коснулся уха.

Вернувшись в дом, Юнхёк пошёл умываться, а Джисо в это время подкрутил регулятор тепла на простыне. До полуночи оставалось пять минут. Скоро наступит Рождество. Юнхёку не было дела до Бога или Иисуса, ему было достаточно и этого тёплого, уютного покоя. А то, что рядом был любимый человек, наполняло момент исключительной, щемящей глубиной. Джисо не сводил глаз с часов — пять минут казались ему вечностью.

Юнхёк зашёл в комнату и повалился на одеяло. От него пахло мятной пастой и едва уловимо — соджу. Джисо сидел, обхватив колени, а Юнхёк лежал, уставившись в потолок. В тесном пространстве комнаты их мысли разминулись, хотя оба думали лишь об одном — друг о друге.

— Наступило! — радостно воскликнул Джисо и нырнул под бок к Юнхёку.

Он обнял Юнхёка за талию, прижавшись к его груди, а затем начал осыпать его лицо короткими поцелуями. Юнхёк только болезненно поморщился.

— Хён, ты ведь знаешь, что я тебя люблю? Больше всех на свете. Честно-честно.

— Спи давай.

— Ну вот, никакой романтики... — проворчал Джисо.

Юнхёк встал, выключил свет и телевизор. Джисо ещё какое-то время ворочался и ныл: «Ты правда спишь? Эй, ну хён!», тщетно пытаясь привлечь внимание, но вскоре затих, выбившись из сил, и уснул. Юнхёк ждал этого момента. Когда дыхание парня стало ровным, он приподнялся и всмотрелся в спящее лицо. Бледный свет, пробивающийся сквозь окно, мягко очерчивал приоткрытые губы и длинные ресницы. Джисо казался воплощением чистоты — ни единого изъяна на фарфоровой коже. Юнхёк был его полной противоположностью. Он долго смотрел на Джисо, прежде чем бесшумно выбраться из постели и выйти на улицу.

· · ·

Рождество ничего для них не меняло. Праздник существовал лишь по ту сторону экрана. Стоило выключить телевизор, и мир погружался во тьму. Юнхёк стоял в углу двора, глядя на промёрзшую землю и кучи мусора. Он достал телефон. «Лучше бы я не ходил в больницу», — пронеслось в голове. Острую боль в плече, будто его пронзают раскалёнными стрелами, он бы вытерпел. Почему всё навалилось именно сегодня? Он понимал, что больше не сможет работать. Даже если пойти в другое агентство, тело просто не выдержит нагрузки. Шансов ноль.

Возможно, он давно это предчувствовал. На первый объект он вышел в шестнадцать. С чужим паспортом искал работу на стройках, где остро не хватало рук. Был рослым и крепким, поэтому на юное лицо закрывали глаза. Но теперь он — отработанный материал.

Он не опускал головы. Не смотрел на больное плечо. Только медленно моргал, запечатлевая в памяти очертания посёлка. Снег продолжал падать, укрывая серые шиферные крыши белым саваном.

В беспросветной мгле его жизни Джисо был единственным маяком, тем самым красным неоновым крестом, сияющим в ночи. Чтобы следовать за этим сиянием, Юнхёк расплачивался собственным телом. А теперь платить стало нечем. Увольнение. Смертный приговор. Иных слов и не подберёшь. В один миг он лишился всего. Юнхёк никогда не берёг себя, просто пытался добыть кусок хлеба на день. Не смазанный вовремя механизм окончательно развалился. Теперь он не мог даже защитить его.

Терпеть боль и оставаться рядом — это роскошь для сытых. Юнхёку пришлось сделать выбор: худший для него, но лучший для Джисо. Это было самое ясное решение в его жизни. В тишине морозной ночи, когда весь мир затаил дыхание, раздавались длинные гудки. Снег валил хлопьями. Это было по-настоящему белое Рождество.

· · ·

— Хан Джисо.

Джисо проснулся от ровного, спокойного голоса. Он подскочил, глянул на часы — восемь утра.

— Хён, а как же работа? Ты проспал?

— ...

— Подожди. Надо позавтракать... Секунду!

Он заметался, но Юнхёк перехватил его за руку.

— Успокойся. Сегодня я никуда не иду.

— ...Почему?

— Потому что Рождество.

Это слово прозвучало из его уст непривычно. Юнхёк был в тяжёлой рабочей куртке. На немой вопрос в глазах Джисо он коротко пояснил: съездил в контору и взял там машину. По нему и не скажешь, что вчера пил — лицо оставалось бесстрастным и спокойным. Джисо, всё ещё ожидавший какого-то подвоха, внимательно всматривался в глаза хёна, но Юнхёк первым отвёл взгляд.

Они быстро позавтракали в тишине. Джисо намеренно не тянулся к пульту — не хотелось впускать в дом фальшивый праздничный шум из телевизора, понимая, в каком положении они находятся. Он видел, как Юнхёк изматывал себя в последнее время, работая без продыху. Нужно быть слепцом, чтобы не заметить, какой ценой им даются эти деньги. Собрав пустые миски в стопку, Джисо хотел было унести их, но Юнхёк перехватил поднос.

— Посуду я помою сам. Иди в душ.

— Ладно.

— И переоденься. Мы уходим.

Джисо замер, вслушиваясь в его будничный, сухой голос. Куда?  Если бы на работу, хён бы так и сказал. А раз нет... Он молча проводил взглядом Юнхёка, который подхватил столик и вышел на кухню, а затем, теряясь в догадках и смутных опасениях, поплёлся в ванную.

Джисо мелко дрожал от холода, пока намыливал голову и тело дешёвым мылом, смывая с себя сонную негу. Вода в красном тазу быстро остывала. Пена от шампуня лезла в глаза, и он опрокидывал на себя ковш за ковшом. Кожа покраснела от трения, но тепла не прибавилось.

Когда он вышел, растирая голову полотенцем, зубы выстукивали дробь — влага на коже мгновенно остывала, заставляя тело содрогаться. Он наспех натянул чистую одежду и вернулся в комнату. Юнхёк тоже переодевался.

Сегодня хён выглядел на редкость опрятно. Его мощному телосложению и широким плечам шла любая одежда. Увидев включённый в розетку фен, Джисо стянул полотенце с шеи, чувствуя, как влажные пряди неприятно липнут к затылку.

— Хён... высушишь мне волосы?

Юнхёк, собиравшийся накинуть куртку, обернулся. С волос Джисо всё ещё капало, тяжёлые иссиня-чёрные пряди облепили бледное лицо. На вопрос, не холодно ли ему, парень лишь жалобно шмыгнул носом.

— Садись.

Обычно Юнхёк ворчал и отправлял его сушиться самому, но сегодня он сразу согласился. Джисо снова ощутил укол странной, пугающей тревоги. «Может, это и есть мой рождественский подарок?» — подумал он, опускаясь на пол и поджимая под себя колени. Он замер в ожидании, нервно шевеля пальцами ног.

Шум фена заполнил комнату. Кожи головы коснулся горячий воздух. Грубые пальцы Юнхёка перебирали пряди — движения были резкими, отрывистыми, но в них не чувствовалось злости. Капли воды летели на шею и лицо, Джисо жмурился, подставляя голову под тяжёлые, тёплые руки хёна.

Наконец они вышли на улицу. Джисо ковылял следом, глядя под ноги и стараясь не отставать, но на каждый его неуверенный шаг Юнхёк делал два. Джисо с трудом забрался на пассажирское сиденье, стараясь не тревожить больную ногу, и уставился на лобовое стекло, полностью занесённое снегом.

Юнхёк завёл мотор и сразу включил обогрев. Печка надсадно загудела, выплёвывая в салон сухой, горячий воздух. Достав скребок из дверного кармана, он вышел наружу. Скрежет по стеклу резал слух, снежная пыль летела во все стороны, оседая на куртке. В салоне быстро стало душно, и Джисо убавил напор горячего воздуха. Когда Юнхёк вернулся за руль, парень несмело накрыл его ладонь своей.

— Хён, ты замёрз?

— Пусти. Нормально всё.

— И всё-таки... куда мы едем?

— Разве я не сказал?

Юнхёк взглянул на него с лёгким замешательством, словно забыл, что так и не объяснил цель поездки. Он не удивился вопросу, чувствуя, как Джисо напряжён, лишь убрал его руку со своей.

— За одеждой.

— ...

— Купим тебе что-нибудь, потом поедим в нормальном месте.

— ...

— Рождество же. Ты ведь хотел выбраться.

Напряжение, застывшее в уголках губ Джисо, медленно растаяло, сменившись робкой радостью. Юнхёк отвернулся к окну, кадык на его горле дёрнулся. «Нужно было сделать это гораздо раньше», — подумал он, с горечью вспоминая, как часто отмахивался от просьб парня, прикрываясь усталостью. Теперь же выбор был сделан и оставалось лишь молчать. Джисо, уже совершенно успокоившись, включил радио и начал тихо подпевать какой-то рождественской песенке. Машина медленно тронулась, оставляя «Могильник» позади.

· · ·

— Сколько же людей! — Джисо то и дело вертел головой, заворожённо разглядывая толпу.

Его не пугал пронизывающий ветер, он даже не замечал, как облачка пара срываются с губ — всё его внимание было поглощено праздничной суетой. Одиночек в этой пёстрой массе почти не было: мимо проплывали семьи с детьми, компании друзей и влюблённые пары, крепко держащиеся за руки. Джисо подставил ладонь небу. Крупная пушистая снежинка опустилась на неё и мгновенно превратилась в прозрачную каплю. Он на мгновение опередил Юнхёка, проскользнув вперёд, но тут же остановился и крепко ухватил его за запястье.

— Не отставай, хён. Идём вместе!

Его лицо сияло такой чистой радостью, что Юнхёк не находил в себе сил отстраниться. Он послушно шёл следом, позволяя водить себя за руку по многочисленным магазинам. Всюду было не протолкнуться. Когда Юнхёк предлагал выбрать что-нибудь, Джисо лишь мялся и растерянно поджимал губы. В итоге его выбор всё равно падал на простые чёрные водолазки — почти такие же, как те, что уже лежали у них дома.

— Как тебе эта? — спрашивал он, показывая очередную, и Юнхёку оставалось только кивать.

— И пальто тоже бери, — веско добавил хён, не принимая возражений.

За обедом Джисо старался не вспоминать о деньгах, хотя Юнхёк сегодня явно не скупился. Они полностью обновили его гардероб, даже купили новые ботинки, хоть парень и уверял, что старые ещё вполне крепкие.

В центре города все приличные места были забиты до отказа, так что их в конце концов занесло в неприметную закусочную в самом тупике переулка, где подавали пудэ-ччигэ.

Джисо задумчиво смотрел в окно. Снег и не думал утихать. Несмотря на то что от холода ломило пальцы, люди на улице не переставали улыбаться. Их носы и щёки раскраснелись, но они выглядели по-настоящему счастливыми. Джисо едва верилось, что ещё пару минут назад они с Юнхёком были частью этой сверкающей сказки. Он перевёл взгляд на зал.

Здесь контингент был попроще: в основном мужчины средних лет и пожилые пары, прожившие вместе не один десяток лет. Юнхёк заказал три порции рагу, двойную порцию ветчины и две чашки риса. Пока варево булькало на огне, Джисо увлечённо вылавливал кусочки мяса — видимо, долгая прогулка пробудила в нём нешуточный аппетит.

Когда суп дошёл до готовности, Юнхёк привычно наполнил тарелку Джисо. Он положил побольше ветчины и пельменей-манду, добавил немного лапши, но аккуратно выудил все грибы, зная, что тот их не жалует.

— Ах, чуть не забыл!

Джисо залез в карман и извлёк оттуда серебристую прямоугольную зажигалку Zippo. Он купил её на собственные сбережения, когда Юнхёк отлучился к кассе.

— Хён, это тебе... подарок. Я знаю, ты сегодня потратил уйму денег, и это... ну, в общем, мелочь, но всё же...

Юнхёк молча смотрел на зажигалку, лежащую на ладони Джисо. На дешёвом металле был выгравирован аляповатый дракон — вещь в стиле Чхэ Ёнсока, безвкусная и грубая. Однако он без слов принял подарок, протягивая взамен тарелку с горячим супом. Джисо принялся разминать ветчину ложкой и с удовольствием надкусил дымящийся манду. Юнхёку было всё равно, что есть, поэтому он просто наполнял свою тарелку тем, что попадалось под черпак.

После обеда, спасаясь от ледяного ветра, они зашли в первое попавшееся здание. Джисо явно выдохся. Он тяжело дышал и то и дело просил:

— Хён, подожди, давай чуточку помедленнее.

В бурлящем потоке людей Юнхёк замирал на месте, подобно массивной скале, разделяющей реку, давая Джисо возможность перевести дух. В какой-то момент их взгляд упал на кофейню. Люди там сидели в уютном полумраке, неспешно потягивая напитки. Юнхёк уверенно шагнул внутрь. Джисо, не понимая, куда его ведут, лишь крепче вцепился в край его куртки.

Внутри тоже было многолюдно. Они примостились за крошечным круглым столиком, где едва хватало места для двоих. Юнхёк заказал ледяной американо, чтобы унять жажду после острого рагу, а Джисо выбрал какой-то сложный, приторно-сладкий коктейль с клубникой, печеньем и сырным кремом. К этому добавился кусок торта, украшенный шоколадным Сантой — теперь места на столе не осталось даже для телефона.

Они почти не говорили. Юнхёк пил кофе крупными глотками. Джисо же растягивал удовольствие: глоток напитка, кусочек торта, долгий взгляд на прохожих. Несколько раз он сталкивался глазами с людьми за соседними столами и тут же смущённо опускал голову.

Через полчаса они покинули заведение.

— Подержи, — Юнхёк передал Джисо пакеты с покупками, пока сам относил поднос к стойке.

Джисо застенчиво переминался с ноги на ногу у выхода, ожидая хёна. Когда тот вернулся и забрал вещи, парень потянул его за рукав:

— Хён, поехали домой... я так устал!

Юнхёк пристально посмотрел на него. В его взгляде промелькнуло что-то странное, но Джисо поспешил отогнать тревожные мысли, списав всё на рождественскую суету и собственную мнительность.

На обратном пути они застряли в пробке.

— Хорошо, что мы выехали пораньше... — пробормотал Джисо, прижавшись лбом к холодному стеклу и наблюдая за бесконечной вереницей огней.

Вроде бы они не делали ничего особенного, но день пролетел незаметно, и город уже окутала густая зимняя тьма. Было едва за семь, но из-за короткого светового дня казалось, что наступила глубокая ночь.

— Наверное, из-за снега такие заторы, да, хён?

— Угу.

Загорелся красный. Машина замерла на оживлённом перекрёстке. Юнхёк сверился с часами. Надо быть дома к восьми. Не позже и не раньше. Джисо, осмотрев его профиль, смущённо опустил глаза и принялся теребить пальцы.

— Хён, знаешь... у меня в жизни ещё не было такого весёлого Рождества.

— Да что мы такого сделали-то.

— Ты купил мне одежду, мы вкусно поели... и даже в кофейню сходили, было здорово. Я ведь там ни разу не был.

Юнхёк промолчал, плавно выжимая педаль газа. Машина постепенно продвигалась вперёд. Как только они покинули оживлённые кварталы, транспортный поток поредел. Дворники мерно ходили по стеклу, смахивая липкий снег, прокладывая путь во тьме. Когда они уже сворачивали в знакомые переулки, Джисо облизнул пересохшие губы.

— Хён.

Он не обижался на молчание. Он знал — Юнхёк любит его больше всех на свете. Ведь именно хён был единственным, кто поддерживал его все эти годы.

— Я хочу, чтобы в следующем году мы были так же счастливы.

— Так и будет, — ровно ответил Юнхёк.

Джисо удивлённо вскинул брови, но промолчал. Дорога под колёсами превратилась в грязное месиво из подтаявшего снега и земли. Но даже по такому пути Джисо был готов идти, пока Юнхёк рядом. Машина остановилась у самого дома.

Прежде чем заглушить мотор, Юнхёк снова глянул на часы. 19:38. В доме их встретил пронизывающий холод. Джисо, дыша на замёрзшие пальцы, бросился к обогревателю. Он уже потянулся к розетке, чтобы включить электропростыню, но Юнхёк перехватил его руку.

— Хан Джисо.

— А?

— Иди в соседнюю комнату и примерь обновки.

— ...Зачем?

— Хочу посмотреть, как они на тебе сидят. Идут или нет.

— Давай я здесь переоденусь, там холодно, — заныл парень.

Раньше они никогда не стеснялись друг друга и просьба хёна показалась ему странной.

— Живо, — настойчиво повторил Юнхёк.

Джисо, недоумённо пожав плечами, подхватил пакеты и вышел. Юнхёк проводил его взглядом до самой двери. Как только послышался щелчок замка, он подошёл к полке и достал банковскую книжку, на которой долгое время копил деньги на имя Джисо.

Вскоре Джисо вернулся. От него пахло новой тканью, и хотя он всё ещё дрожал от холода, на лице блуждала улыбка. Тревога не исчезла, но он убеждал себя, что всё в порядке. Другого выбора у него просто не было. Джисо весело крутанулся на месте, словно танцор.

— Ну как, хён?

Юнхёк внимательно оглядел его и кивнул:

— Красиво.

Джисо надулся, подозрительно прищурившись.

— Фу, как официально...

— Что?

— Ты просто никогда так не говоришь. Странно.

— Уж и похвалить нельзя.

Юнхёк усмехнулся. Это был не весёлый смех — короткий, рваный, похожий на тяжёлый выдох. Он глубоко вздохнул, готовясь произнести слова, которые должны были прозвучать легко и обыденно.

— Квон Ёнджэ скоро приедет за тобой. Уезжай с ним. Будь паинькой.

Взгляд Джисо, ещё мгновение назад светившийся тихой радостью, мгновенно погас и остекленел. Улыбка сползла с лица, стирая остатки тепла и нежности.

— Поезжай. Заискивай, подлизывайся — обирай этого богача до нитки и живи в своё удовольствие, — Юнхёк протянул ему банковскую книжку, которую всё это время держал наготове. — Пароль — твой день рождения. Пользуйся, когда прижмёт. И держи лицо.

Джисо болезненно нахмурился. Реальность вокруг него затрещала по швам, отказываясь складываться в связную картину. Его зрачки лихорадочно метались: он смотрел то на Юнхёка, то на синюю книжку в его руке, то на расплывшееся пятно сырости на потолке. За окном в мутном свете фонаря кружились снежинки, кажущиеся теперь серым пеплом.

«Он шутит. Он ведь просто так шутит, да?» — отчаянно забилось в голове у Джисо, но каменное, непроницаемое лицо хёна не оставляло места для надежды. Сердце в груди пропустило удар, а затем забилось часто и мелко, отзываясь пульсацией в висках.

— Хён... что ты говоришь? — голос сорвался. — Что происходит, хён?!

Джисо сделал шаг к нему, его пальцы судорожно дёргались, пытаясь нащупать опору в пустоте. Но Юнхёк оставался неподвижен. Он смотрел на Джисо сверху вниз с пугающим спокойствием, словно этот момент был неизбежен и давно отрепетирован. В больших глазах Джисо закипела влага. Стоило ему моргнуть, как тяжёлые слёзы покатились по щекам, оставляя влажные дорожки, и одна за другой начали срываться с подбородка на пол.

— Почему... Хён, почему ты так со мной?!

— ...

— Я что-то сделал не так? Скажи, я всё исправлю!

Если бы Юнхёк потребовал, Джисо прямо сейчас упал бы на колени и принялся молить о пощаде. Гордость? Он давно забыл значение этого слова. Он был готов на всё, лишь бы остаться рядом. Но Юнхёк хранил молчание, намеренно отводя взгляд в сторону. Джисо мёртвой хваткой вцепился в его ладонь.

— Хён... ы-ы... ну скажи хоть слово... Пожалуйста!

Джисо рухнул на пол. Юнхёк снова бросил взгляд на часы. Время застыло, стрелки словно приклеились к циферблату. Квон Ёнджэ обещал быть к восьми, но на улице было тихо, лишь снег шуршал о крышу. Хрупкая спина Джисо сотрясалась от рыданий.

— Не бросай меня. Умоляю... Я всё исправлю! — Джисо завыл, обхватив ноги Юнхёка, прижимаясь лицом к грубой ткани его джинсов. — Я буду делать всё, что прикажешь. Честно! Снова пойду работать... буду приносить деньги... Я больше не стану ныть и просить чего-то. Только не прогоняй! Я ведь без тебя... я же совсем... Хён!

Юнхёк смотрел сверху на его вздрагивающую макушку. Пальцы Джисо, сжимавшие штанину, побелели и мелко дрожали. Юнхёк до боли стиснул челюсти, чувствуя, как внутри всё выгорает. «Не смей давать слабину», — приказал он себе, понимая, что должен исчезнуть из жизни Джисо.

«Если пристроить его к богатому ублюдку, и тебе станет легче, и ему, разве нет? Ну да, мы с тобой те ещё мрази, но… он такой же как мы. Тоже не может бросить несчастненьких, жалеет», — всплывали в голове чужие слова.

«Вы ведь и сами прекрасно понимаете, кто может сделать Джисо счастливым. Кто обеспечит ему комфорт».

«Потому что у меня есть средства. А у вас — нет».

«Мы просто два монстра, которые существуют, пожирая отчаяние друг друга. Чем дольше мы вместе, тем глубже тонем в этой трясине», — подумал Юнхёк, и эта мысль обожгла его. Он всегда был безоружен перед Джисо, но сейчас жалость была подобна яду.

Юнхёк резко отступил на шаг, вырывая ногу из захвата. Джисо, потеряв опору, ткнулся лицом в пол, но тут же вскинулся, захлёбываясь слезами. Тогда Юнхёк грубо схватил его за шкирку и вздёрнул вверх. Джисо обмяк, его тело сотрясала крупная дрожь. В расширенных зрачках застыл смертельный ужас — кажется, в этот миг он видел перед собой отца, готового к расправе.

— Хён, не надо... Пожалуйста... Не делай этого... — пролепетал он, вцепляясь в запястье Юнхёка.

— Ты мне надоел. Слышишь? Осточертел.

— ...

Джисо затрясся ещё сильнее. Юнхёк, не разжимая пальцев, с силой оттолкнул его. Глухой удар о стену отозвался в комнате страшным эхом. Джисо вскрикнул, сжался в комок, сползая вниз и инстинктивно прижимая к груди правую, вечно ноющую ногу.

В этот момент Юнхёк действительно стал для него воплощением отца — того, кто мучил его годами. Кто подавлял, калечил и запирал в темноте. Несмотря на то, что Юнхёк был для него целым миром, сейчас этот мир рушился, погребая его под обломками.

Юнхёк смотрел на него и чувствовал, как в груди разверзается чёрная дыра. Он хотел быть его ногами. Хотел быть его глазами, если бы тот ослеп. Его руками, если бы потерял силы. Он мечтал стать огромным зонтом, способным укрыть это хрупкое создание от любого ветра, дождя и ледяного снега.

«Моя жизнь принадлежит тебе. Ты был её смыслом. Поэтому, Джисо... Не люби меня».

— Тошно уже за тобой дерьмо разгребать, — выдавил он сквозь зубы.

— ...

— Так что давай уже...

Он хотел сказать «проваливай», но в памяти вдруг вспыхнул голос Джисо: «Ты очень надежный. С самого детства такой. Наверное, я родился, чтобы любить тебя».

Глаза Юнхёка мгновенно покраснели. Зрачки расширились, зрение поплыло. Он больше не мог на него смотреть. «Джисо, не люби меня. Пожалуйста, хватит. Найди того, кто сможет защитить. Не такого никчёмного калеку, как я. Того, кто окружит тебя заботой, поселит в тёплом, уютном доме... Живи в достатке, умоляю, Джисо».

Юнхёк тяжело, со свистом выдохнул. Он боялся моргнуть — знал, что слёзы выдадут его с головой. Облизнув пересохшие губы, он в последний раз посмотрел на пятно на потолке, резко развернулся и вышел из комнаты, оставив Джисо одного.

Только на улице он смог наконец вдохнуть полной грудью. Ледяной воздух обжёг лёгкие. Слёзы брызнули из глаз, и он яростно вытер их ладонями. Ему нужно было уйти как можно дальше, пока он не сорвался и не вернулся обратно. Он почти бежал по заснеженному двору, прочь из переулка.

В этот момент в проезде показались яркие фары. Машина медленно вкатывалась в тупик. Юнхёк замер, и его покрасневшие глаза встретились со взглядом Квон Ёнджэ. Тот вежливо, едва заметно улыбнулся из-за стекла.

Они разминулись в ночи, не сказав друг другу ни слова.