Глава 4

— Диагноз подтвердился: основная проблема носит ментальный характер.

Лайл сидел в гостиной, примыкающей к его спальне. Его вид выдавал крайнюю степень изнеможения: он даже не нашёл в себе сил сменить испачканную одежду. Это было совершенно не в духе Лайла, который всегда отличался безупречным, почти маниакальным самоконтролем.

Секретарь, украдкой наблюдая за его осунувшимся лицом, снова заговорил:

— Из-за его яростного сопротивления нам не удалось взять кровь на анализ, но... даже на первый взгляд очевидно, что проблема с истощением никуда не делась. Психологические травмы часто влекут за собой потерю аппетита, так что в будущем нам стоит уделять этому особое внимание.

Хэджин сейчас находился не в больнице, а в своей комнате в главном особняке. Лайл сам, сорвавшись с места, отвёз его в клинику, но стоило им оказаться у входа, как омега зашёлся в такой отчаянной, почти смертной истерике, что здание пришлось немедленно покинуть.

— В больницу... нет, нельзя... не надо...

Этот шёпот, пропитанный липким, первобытным ужасом, сочился сквозь его феромоны. Лайлу казалось, что он задыхается в этом густом мареве чужой боли. Ему пришлось вызвать врача прямо к машине, чтобы осмотреть Хэджина на заднем сиденье. Но даже тогда юноша извивался, пытаясь оттолкнуть любого, кто к нему прикасался, — он отбивался всем телом, каждой слабеющей мышцей.

Услышав, что корень бед кроется не в физиологии, а в изломанной психике, им пришлось развернуться и поехать обратно в поместье.

Прибывший на дом врач после долгого и осторожного осмотра подтвердил подозрение на тяжёлую травму. Лайл постарался как можно подробнее описать внезапный приступ Хэджина. Когда доктор спросил, не случалось ли с пациентом в последнее время чего-то шокирующего в подобной обстановке, Лайлу оставалось лишь молча сглотнуть горький ком в горле.

— Про... простите... что не пришёл...

Слова, которые Хэджин вытолкнул из себя перед тем, как окончательно лишиться чувств, были адресованы кому-то вполне определённому. Очевидно, известие о смерти родителей, полученное с таким опозданием, ударило по нему гораздо сильнее, чем Лайл мог себе вообразить. Сам Лайл, привыкший после смерти близких лишь к бесконечной череде дел и сухой логике, был искренне обескуражен такой реакцией.

«Как можно быть настолько близким к смерти от одного лишь горя?» — пронеслось в его голове.

Из-за того, что Лайл лично занимался перевозкой, возникло множество деликатных моментов, которые требовалось скрыть от посторонних глаз. Секретарь, которого выдернули из постели на рассвете, не проронил ни единого слова жалобы, продолжая методично докладывать ситуацию:

— Ему бы не помешала капельница с питательным раствором, но, судя по всему, у него развилась фобия игл.

Стоило Лайлу вспомнить бледное, почти прозрачное лицо Хэджина, как в районе сердца отозвалась тупая, тянущая боль. Слово «игла» прозвучало так резко, будто его самого кольнули в незащищённое место.

Хэджин впадал в панику не только от шприцев, но и от вида белых халатов. Врачу пришлось приложить немало усилий, чтобы его облик никак не напоминал о больничной стерильности.

Лайл, чьё внимание сейчас было приковано к состоянию омеги как никогда раньше, погрузился в тяжёлые мысли. Пальцы, которыми он подхватил обмякшее тело Хэджина, до сих пор едва заметно подрагивали.

Этими же самыми руками он совсем недавно грубо волок его в ту комнату. Он сам затолкнул его в эпицентр того самого кошмара.

«Он ведь просто немного похудел. Стоило ли это такой ярости?»

— ...

К горлу внезапно подступила тошнота. Лайл поспешно прикрыл рот ладонью, пытаясь подавить рвотный позыв. Мелкая дрожь прошла по коже и ушла куда-то глубоко внутрь. Пришло время признать очевидное: что-то пошло не так. То, что он считал мимолётным импульсом или странной аномалией, затянулось. Это не было случайным сбоем. Он больше не мог сохранять ледяное безразличие к состоянию этого мальчишки. Особенно после тех последних слов.

В памяти всплыл вопрос врача: не нашёл ли он случайно омегу с идеальной совместимостью? Сейчас это казалось единственным разумным объяснением его собственного состояния.

— Если мы решим расторгнуть контракт сейчас, придётся заново обговаривать условия компенсации... Учитывая, что условия договора ни разу не были исполнены, мы вправе потребовать неустойку. Как прикажете поступить?

Лайл резко вскинул голову. Секретарь произносил эти слова с видимым усилием, словно его самого мучила совесть.

— Нет... нет, не делай этого.

Ответив слишком поспешно, Лайл зажмурился. Снова это давящее чувство в груди. Измождённое лицо Хэджина словно отпечаталось на внутренней стороне его век. Воздуха стало катастрофически не хватать. В этом водовороте необъяснимого смятения и хаоса Лайл сумел распознать одну доминирующую эмоцию.

Липкий, густой страх.

Но это был не его страх. Феромоны Хэджина всё ещё витали вокруг него едва уловимым шлейфом. То, что омега выплеснул в момент обморока, было смесью глубочайшего отчаяния и ужаса. И этот запах, горький, как закатные сумерки, намертво вцепился в Лайла, не желая отпускать.

Образ Хэджина, ловящего ртом воздух, преследовал его.

— Сделай так, чтобы против Джина не возбуждалось никаких судебных исков. Впредь.

— Слушаюсь. И ещё... врачи настаивают, что вам необходимо срочно решить проблему с застоем ваших собственных феромонов.

— Знаю я.

Секретарю не хотелось быть вестником дурных новостей в такой момент, но он был прежде всего исполнителем. Жалость к Хэджину — это одно, а работа — совсем другое.

— Я обеспечу господину Брайту лучшую медицинскую помощь.

— Займись этим.

— И я начну поиски нового партнёра для контракта.

Секретарь, проанализировав слова врача и состояние своего начальника, пришёл к логичному выводу: заставлять Хэджина продолжать — значит совершать преступление. Дальнейшие шаги казались очевидными.

Однако Лайл думал иначе.

— С этим... давай пока подождём.

— Но, господин председатель, мистер Брайт сейчас в таком состоянии...

— Я знаю. Я не собираюсь принуждать Джина к чему-либо.

Лайл устало потёр переносицу и опустил голову. Только сейчас он заметил, в каком беспорядке находится его одежда. С того момента, как Хэджин рухнул на пол, он совершенно потерял счёт времени и связь с реальностью.

Разум твердил, что секретарь прав. Если он хочет сохранить здоровье и рассудок, нужно отбросить брезгливость и немедленно найти другого омегу.

— Вы уверены, что всё будет в порядке?

Но ничего не было в порядке. Совершенно ничего. Пытаясь осознать это странное, пугающее оцепенение в теле, Лайл медленно закрыл глаза.

Ему почему-то казалось, что с того момента, как Хэджин добровольно покинул этот особняк, а затем вернулся, мир безвозвратно изменился.

— Как Джин?

— Всё ещё у себя в комнате.

Перед тем как лечь в постель, Лайл, поборов странную нерешительность, вызвал дворецкого.

Прошло уже два дня с момента того приступа. Изначально он планировал навестить омегу, как только тот придёт в себя. Но Лайл с удивлением обнаружил, что какая-то неведомая сила удерживает его на месте.

Человек, который никогда не пасовал перед неопределённостью, вдруг замер. Обычный путь до чужой спальни казался теперь непосильно сложной задачей.

У него были веские оправдания. Зная, насколько глубоко Хэджин травмирован, Лайл обязан был проявить ответственность. Секретарь готовил новый план лечения и схему компенсаций, не связанных с контрактом. Лайл убеждал себя, что просто ждёт готовности документов, чтобы прийти не с пустыми руками.

Но на самом деле его придавливало тяжёлое предчувствие. «Стоит мне увидеть его лицо — и пути назад уже не будет» — подумал Лайл и нахмурился.

— ...

Он перестал доверять своей интуиции. В отношении Хэджина все его суждения до сих пор оказывались катастрофически ошибочными.

«Действительно ли это стоит таких терзаний? И что мне сказать, когда мы встретимся?»

— Проследи, чтобы Джин вовремя ел. Чтобы у него было всё необходимое.

— Да, господин.

В итоге он снова выбрал тактику отлагательства. Погружённый в хаос собственных чувств, Лайл не заметил, какой странный блеск мелькнул в глазах дворецкого.

— Опять ничего не тронул?

— Именно так, господин дворецкий.

Поднос, вынесенный из комнаты Хэджина, был практически полон. Глядя на нетронутую еду, дворецкий подавил в себе яростное ругательство.

Приказ Лайла «проследить за питанием» он истолковал по-своему: накормить любой ценой. На этот раз он велел слугам не просто оставлять поднос, а заходить внутрь и стоять над душой у омеги, пока тот не проглотит всё до последней крошки. Чтобы у Хэджина даже мысли не возникло о капризах.

Этот омега вёл себя дерзко, когда выставил дворецкого за дверь, но приказы хозяина были законом. Теперь, когда контракт фактически зашёл в тупик, не было ни одной причины потакать его бесполезному упрямству.

После этого Хэджин перестал сопротивляться и начал есть. Пусть и крошечными порциями, от которых дворецкого воротило.

— Проклятье.

По особняку поползли змеиные слухи о случившемся. Когда дворецкого вызвали в тот день, он увидел лишь, как Лайл на руках выносит Хэджина из дома.

Потом они якобы уехали в больницу, но вернулись подозрительно быстро. И вот теперь омега уже который день не встаёт с постели, хотя при нём нет ни капельниц, ни видимых увечий.

Лайл лично объяснил дворецкому, что это последствия психологической травмы, но тот не желал в это верить. «Если у него такие травмы, какого чёрта он вообще сюда вернулся?»

Не зная, что Хэджина вернули практически силой, дворецкий рассудил просто: если бы смерть родителей так его подкосила, он бы и на порог этого дома не ступил. Это убеждение помогло ему окончательно задушить остатки совести.

С молчаливого одобрения дворецкого сплетни обрастали сочными деталями. Слуги шептались, что Хэджин просто симулирует болезнь, чтобы манипулировать Лайлом. Омеги, бывавшие в этом доме раньше, пускались и не на такие хитрости, чтобы привязать к себе хозяина, так что версия казалась всем весьма правдоподобной. Дворецкий не только не пресекал эти разговоры, но и своим вечно недовольным видом подливал масла в огонь.

Всё было точно так же, как в первый день появления Хэджина в поместье. Дворецкому с самого начала не нравился этот выскочка-рецессив, которому оказывали незаслуженное внимание. Он был уверен, что тот скоро сломается и исчезнет, как и все прочие высокомерные омеги до него.

Поэтому сплетни, гулявшие по коридорам, казались дворецкому истиной в последней инстанции. И с каждым часом его раздражение на «притворство» Хэджина только росло.

Хэджин легонько постучал ладонью по груди, но давящее чувство в грудной клетке никуда не исчезло. Он заставил себя выпрямиться и сделал крошечный глоток воды. Каждая попытка проглотить хотя бы ложку еды превращалась в изнурительную пытку: горло словно сузилось, не пропуская ничего, кроме горечи.

«Почему Лайл молчит?» — пронеслось в голове.

Прошло уже несколько дней, но альфа так и не появился. Хэджин был уверен, что тот ворвётся в комнату, охваченный яростью из-за невыполнения условий контракта, но тишина особняка оставалась невозмутимой.

Стоило Хэджину вспомнить события того дня, как по спине пробежал ледяной пот. Он судорожно допил воду, прижимая дрожащие пальцы к одеялу, пытаясь унять внутреннюю дрожь.

Пока он не осознавал своего страха, было легче. Но теперь, когда ужас пустил корни в его сознании, стало слишком поздно. Он понимал, что не сможет даже приблизиться к той комнате без того, чтобы его не парализовало от паники. Мысли путались, воля была подавлена; страх перед этим местом стал настолько осязаемым, что теперь даже упоминание о врачах или больнице вызывало удушье.

«Может быть, он отпустит меня? Теперь, когда увидел, насколько я сломлен?» — эта мысль вспыхнула слабой надеждой, но тут же растворилась в холодном воздухе. На её место пришло привычное предчувствие беды. Оно висело над ним, материализуясь в тяжёлых взглядах слуг, которые следили за каждым его движением, точно надзиратели, проверяющие, съел ли он свою норму.

Почему они вдруг стали так одержимы его питанием?

С самого утра Лайла преследовала мигрень. Таблетки не помогали, боль пульсировала в висках, становясь невыносимой. Лимит выносливости был исчерпан.

Ему пришлось отменить все дневные встречи и вернуться в поместье. В моменты острых кризисов даже короткий отдых в тишине мог принести хоть какое-то облегчение.

— Фу-ух…

В последнее время его состояние стремительно ухудшалось. Лайл держался из последних сил, но понимал: любая слабость станет подарком для стервятников вроде его дядюшки, который только и ждал повода вмешаться в дела компании.

После душа Лайл бессильно опустился на диван. Перед глазами непроизвольно возник образ Хэджина. Эти навязчивые видения стали чем-то вроде дурной привычки, от которой невозможно избавиться. Тело требовало своего — оно жаждало немедленной разрядки, выброса накопившихся феромонов.

«Чертовски бесполезная физиология», — раздражённо подумал он, пытаясь расслабиться. В этот момент в дверь постучали.

— Войди.

Дворецкий, как всегда чуткий к потребностям хозяина, принёс всё необходимое. Заметив бледность Лайла, он сразу заговорил о том, что, по его мнению, было сейчас самым важным.

— Господин, я прикажу немедленно подготовить мистера Брайта.

— Что?

Лайл нахмурился. Перед глазами вдруг всплыло лицо Хэджина в тот момент, когда тот узнал о смерти родителей, и то, как дворецкий в тот день игнорировал чувства омеги в угоду комфорту хозяина. Сейчас ситуация повторялась. Что этот старик предлагает делать с человеком, который впадает в истерику при одном взгляде на ту комнату?

Несмотря на многолетнюю преданность дворецкого, его рвение сегодня казалось чрезмерным и неуместным. Лайл, доведённый болью до предела, не стал скрывать раздражения.

— Управляющий.

— Слушаю, господин.

Лайл уже отдавал приказ оставить Хэджина в покое. Подобная инициатива была не просто дерзостью — она граничила с нарушением прямого распоряжения. Если только старик не считал своего господина законченным подонком, способным тронуть человека, находящегося на грани смерти, такие слова не должны были звучать.

— Кажется, я ясно выразился: оставить Джина в покое. Ты решил, что мои приказы — это просто сотрясание воздуха?

— Но, господин, ваше состояние…

— Если ты так печёшься о моём здоровье, тебе следовало предложить вызвать другого омегу. А не нести этот вздор про человека, который не в силах даже выйти из своей комнаты.

К тому же, сегодня запах собственного феромона дворецкого — тоже альфы — казался Лайлу на редкость отталкивающим. Это вызывало почти физическую тошноту.

— Не смей больше произносить его имя при мне. Пошёл вон.

— …Как прикажете.

Дворецкий покорно склонил голову и отступил. Лайл со вздохом откинулся на спинку кресла. Эмоциональная вспышка только усилила пульсацию в голове.

«Нужно будет принять меры в отношении его поведения», — решил Лайл. Это раздражение, копившееся по капле, теперь жалило его, словно остриё иглы. Завтра перед выездом придётся ещё раз жёстко напомнить слугам об их месте.

Он был уверен, что этого предупреждения достаточно. Дворецкий всегда славился своим беспрекословным подчинением. Лайл и представить не мог, к чему приведёт эта слепая уверенность.

Шагая по тёмному коридору, дворецкий в ярости сжимал кулаки. Теперь сомнений не осталось: Лайл вёл себя крайне странно.

Застой феромонов мешал работе, а Лайл всегда ненавидел любые помехи в делах больше всего на свете. Не было ни единой логичной причины потакать капризам какого-то омеги. С тех пор как Лайл занял пост председателя, он ни разу не возвращался домой по болезни.

Особое беспокойство у дворецкого вызывало то, как хозяин начал опекать этого рецессивного мальчишку. Сначала отменил привычную «подготовку», а теперь изводит всех требованиями следить за его питанием. Это было слишком похоже на поведение альфы, который оберегает свою пару. Дворецкий, сам будучи альфой, пусть и слабым, остро чувствовал эти перемены.

— Ну конечно.

Как бы Лайл ни презирал омег из-за грехов своего отца, он оставался альфой. Дворецкий, искренне восхищавшийся своим господином, никогда не понимал его тяги к воздержанию. Зачем терпеть, если смешение феромонов — это естественный процесс?

Если бы хозяин просто нашёл способ разрядки, всё было бы проще. Но проблема заключалась в том, что объектом этого странного внимания стал Хэджин.

Дворецкий нервно потёр ладони, перебирая в уме свои грехи. Его родственник, которого он устроил водителем в обход всех проверок, всё ещё работал в особняке. Это было грубым нарушением правил, настоящим превышением полномочий.

Он не знал, промолчал ли Хэджин или Лайл просто проигнорировал его слова. Но одно было ясно: если бы Лайл захотел наказать водителя, он бы уже это сделал.

Но виноват был не только водитель. Недавно дворецкому доложили, что из гардероба Хэджина снова пропали вещи. Слуги, почувствовавшие вкус безнаказанности, не смогли удержаться. Один из них и вовсе столкнулся с омегой лицом к лицу, когда выносил одежду из комнаты.

— Идиоты… — прошипел дворецкий сквозь зубы.

Воровать нужно было так, чтобы не оставлять следов. Теперь, когда Хэджина перевели в главный корпус, любое незаконное проникновение в его покои могло быть истолковано превратно.

Но глупые слуги не знали меры. Когда дворецкий спохватился, было уже поздно.

Отказ отвезти Хэджина в больницу в день смерти родителей, расхищение его имущества… Список прегрешений дворецкого рос. То, что начиналось как мелкие пакости, превратилось в гору проблем, тень от которой уже готова была поглотить его самого.

И если в этой ситуации Лайл решит оставить омегу при себе…

— Нет, этого нельзя допустить.

Если это случится, дворецкий потеряет работу, которой посвятил всю жизнь. В лучшем случае его просто уволят. В худшем — затаскают по судам, оставив без гроша к старости.

А что, если Хэджина вышвырнут из дома?

— …

Если омега исчезнет, все тайны уйдут вместе с ним. Если Лайл один раз переступит через своё отвращение, ничто не помешает ему найти другого партнёра.

Хэджин должен уйти. И как можно скорее, пока Лайл не осознал в себе это собственническое, звериное начало.

Придя в себя, дворецкий огляделся. Коридор, ведущий к его комнате, был пуст.

— Кхм.

Нет, он делает это не из страха разоблачения. Он делает это ради блага хозяина.

Отец Лайла ушёл слишком рано, и дворецкий был единственным взрослым, кто оставался рядом с молодым господином после того скандального увольнения предыдущего управляющего.

Лайл никогда не нуждался в опеке, но сейчас дворецкий убедил себя, что обязан вмешаться. Разве хозяин не потерял ясность рассудка из-за феромонов? Значит, пришло время действовать. Даже если придётся впервые нарушить приказ.

У него как раз было подходящее средство. Войдя в свою комнату, дворецкий достал из потайного ящика шкафа маленький пузырёк. Прозрачная жидкость без вкуса и запаха — идеальное дополнение к любому напитку.

— Это поможет…

Стимулятор течки для омег.

Дорогое лекарство, которое он когда-то купил для собственных нужд, надеясь развлечься с каким-нибудь строптивым омегой, теперь нашло другое применение. Оно решит проблему застоя феромонов у Лайла и одновременно избавит дом от Хэджина.

Когда Лайл удовлетворит инстинкты и придёт в себя, его разум снова станет холодным. Дворецкий планировал всё подстроить так, будто это Хэджин подсыпал препарат, в отчаянной попытке соблазнить хозяина.

Некоторые рецессивные омеги порой использовали свою течку как последний шанс. Без узла вероятность зачатия крайне мала, но в период гона или течки природа брала своё. Дворецкий слышал, что омеги часто идут на это, надеясь, что обезумевший от похоти альфа в порыве страсти всё же сделает «ноттинг».

Лайл всегда ненавидел навязчивость. Дворецкий прекрасно помнил, какое отвращение он испытывал к Хэджину во время его последней течки. Если Хэджин снова начнёт источать этот приторный запах нужды, это воскресит былую ненависть Лайла.

А когда хозяин очнётся и поймёт, что этот никчёмный омега пытался обманом забеременеть от него… Гнев будет страшен. Хэджина вышвырнут вон в ту же секунду.

И всё это, конечно же, только ради Лайла.

Вечер уже почти догорел. Хэджин застыл у окна, провожая взглядом лениво плывущие облака, когда в дверь постучали. Он вздрогнул всем телом, пытаясь унять мгновенно взлетевший пульс, и обернулся.

«Это не тот стук. Совсем не тот, что в прошлый раз», — уговаривал он себя, судорожно сжимая пальцы.

Но стоило двери отвориться и явить чёрный силуэт безупречного пиджака, как Хэджин до боли стиснул зубы.

— Мистер Брайт.

Как и в предыдущие дни, в комнату внесли поднос. Слуги уже привыкли входить к нему без спроса, будто его согласие или протест не имели ровным счётом никакого значения. Хэджин для них был лишь неодушевлённым объектом в расписании дня.

Но сегодня появился сам дворецкий. Это было странно — после того как Хэджин в прошлый раз твёрдо выставил его за дверь, старик старательно избегал встреч.

— Время ужина.

На лице управляющего снова застыла та самая приклеенная улыбка, от которой Хэджина подташнивало даже сквозь пелену апатии. Ему был противен и этот человек, и этот поднос, который ему навязывали с пугающим упорством. Хэджин не собирался объявлять голодовку, но сама мысль о еде под надзором этих ледяных глаз вызывала отторжение. Ему хотелось лишь одного — чтобы его оставили в покое, дали раствориться в серой тишине комнаты.

— Ну же, приступайте. Вам нельзя так мало есть.

— ...Позже.

— Мистер Брайт.

— ...

Есть под пристальным взглядом дворецкого было выше его сил. Воспоминание о пережитом ужасе вновь кольнуло разум, окончательно убивая остатки аппетита. Хэджин, который последние дни смиренно подчинялся, на этот раз позволил себе открыто выразить протест.

В ту же секунду улыбка сползла с лица дворецкого, обнажая холодную решимость. Он шагнул вперёд. Грубо схватив руку омеги, старик силой вложил в неё вилку. Хэджин поморщился от чрезмерного давления — пальцы управляющего впились в его кожу, словно железные тиски. Дворецкий подцепил кусок мяса и поднёс его прямо к губам юноши.

— Хозяин приказал накормить вас. Вы обязаны повиноваться.

— Кх...

Хэджин отшатнулся, вынужденно пережёвывая кусок, который буквально впихнули в него. Дворецкий, удовлетворившись этим, отступил на шаг. Хэджину ничего не оставалось, кроме как сидеть с низко опущенной головой, глотая вместе с пищей горький привкус собственного бессилия и обиды.

«Когда же это кончится?»

В ушах всё ещё стоял тот призрачный стук, а перед глазами — чёрная ткань пиджака, преследовавшая его даже в редкие минуты забытья.

— Вот так, ешьте медленно. Продолжайте.

Хэджин изо всех сил сжимал дрожащую вилку. Он решил, что если быстро запихнёт в себя всё содержимое тарелки, старик уйдёт быстрее. Дворецкий молча наблюдал, не отводя глаз. С каждым проглоченным куском Хэджин боролся с подступающей тошнотой. Еда казалась безвкусной массой, застревающей в горле.

— Вижу, вы закончили.

Хэджин прикрыл рот ладонью, не в силах ответить. Дворецкий, явно довольный пустым подносом, удовлетворённо улыбнулся и забрал посуду.

Проводив его взглядом, Хэджин снова начал машинально растирать грудную клетку. Судя по настойчивости старика, приказ Лайла был предельно жёстким.

«Какая ему разница, сколько я вешу? Зачем всё это... зачем так насильно?»

Той ночью Хэджин долго не мог уснуть. В желудке всё бурлило, а в душе клокотало желание сорваться с места и бежать прочь из этого проклятого дома. Глухая тоска душила его. Если бы Лайл не проявлял эту странную, извращённую заботу о его питании, Хэджин мог бы надеяться, что о нём просто забудут и со временем отпустят.

Он провалился в тяжёлый сон лишь под утро, но вскоре был вырван из него липким, мучительным жаром.

— Хы-ы...

Сердце колотилось так сильно, что в груди стало больно. Кожу жгло, её хотелось разодрать в кровь, чтобы унять этот зуд. Хэджин судорожно цеплялся за одежду, но тянущая, выматывающая боль внизу живота только нарастала.

Он стал омегой не так давно и пережил всего несколько циклов, но инстинкты безошибочно подсказали: это течка.

Однако затуманенный мозг уловил странность. Его циклы были нерегулярными, но тело всегда подавало сигналы за несколько дней до начала. Вечером не было ни одного предвестника. Ни одного.

«Может, из-за стресса? Из-за того, что я так подавлен... такое бывает?»

Но перед глазами вдруг всплыло лицо дворецкого, с пугающим упорством запихивающего в него еду. Липкое беспокойство охватило его. Феромоны начали бесконтрольно сочиться из пор, наполняя комнату запахом горького заката, словно из тела начали прорастать невидимые, острые шипы.

В безлунной тишине ночи дверь его спальни внезапно распахнулась.

— Хм. Надо же, омежья натура всё-таки взяла своё.

Дворецкий вошёл, прижимая к лицу платок, чтобы не вдыхать аромат. Глядя на него, Хэджин почувствовал, как проваливается в бездну отчаяния. Почему его худшие подозрения всегда сбываются?

— Вставай.

— Н-нет... не надо...

— Замолкни. Только проблем от тебя прибавляется. Ц-ц.

Поскольку одна рука старика была занята платком, он рывком стащил Хэджина с кровати одной рукой. Юноша не мог сопротивляться — его собственное тело предало его, став ватным и непослушным под давящим присутствием альфа-феромонов дворецкого. Старик тоже был рецессивным, и в обычном состоянии Хэджин мог бы попытаться отбиться, но сейчас, в разгар внезапной течки, он едва удерживал сознание.

— А-а... кх...

Дворецкому было плевать, спотыкается омега или падает. Он волок его по длинному тёмному коридору, словно мешок с мусором. Хэджин, едва прикрытый ночной рубашкой, ощущал спиной и коленями холод мраморного пола. Унижение жгло сильнее жара течки.

Сначала он в ужасе подумал, что старик сам решил надругаться над ним. Но когда Хэджин понял, куда именно его ведут, остатки его мира окончательно рухнули.

«Если я сейчас столкнусь с Лайлом... если его феромоны коснутся меня в таком состоянии... это конец».

Хэджин пытался вырваться, но руки лишь беспорядочно сучили по воздуху. Коридор был пуст, ни одного слуги вокруг. Ему оставалось лишь радоваться, что никто не видит этого позора, хотя сама эта мысль — забота о чужих взглядах в такой момент — причиняла ему невыносимую боль.

Впереди показались массивные двери. Хэджин нутром почувствовал: за ними — Лайл.

«Так вот зачем меня кормили. Вот чего он хотел».

В его сознании всё сложилось в одну страшную картину. Это Лайл приказал подмешать ему препарат, вызывающий течку. Лайл хотел воспользоваться им, не тратя времени на уговоры. Раз Хэджин не мог исполнить контракт добровольно, альфа решил использовать самый грязный способ.

— О-о... нет, прошу... умоляю...

От невыносимого биения сердца и собственного бессилия Хэджин зарыдал. То, что из глаз текут слёзы, которые он не мог выдавить из себя даже после смерти родителей, казалось последней стадией падения.

— Заходи и веди себя тихо.

— Кх!

Дворецкий, напоследок мазнув по его телу похотливым, грязным взглядом, швырнул его на ковёр в гостиной Лайла. Дверь за спиной тут же захлопнулась, послышался сухой щелчок замка.

Хэджин вскинулся, подполз к двери и вцепился в ручку. Она не поддавалась. Заперто снаружи.

— Нельзя... только не это...

Воздух в комнате был пропитан Лайлом. Хэджин чувствовал это каждой клеткой, от этого запаха по телу пробегали электрические разряды. Он поднял голову и огляделся в огромной гостиной, примыкающей к спальне. Здесь было множество дверей, но он без труда определил, где находится хозяин дома.

Оттуда исходил мощный, почти осязаемый поток феромонов.

— Х-хы... а-а...

Колени подкосились. Между бёдер скопился вязкий, унизительный жар. У него не было иммунитета к таким сильным стимулам — обычно он успевал принять подавители при первых же признаках течки.

Рассудок начал стремительно гаснуть. Придя в себя на мгновение, он обнаружил, что уже дополз до порога спальни Лайла. Даже прикосновение мягкого ворса ковра к ладоням вызывало болезненно-острый отклик. Его собственное дыхание было настолько горячим, что казалось, оно обжигает лицо.

«Нет. Уходи. Беги назад».

Но мысли разлетались в прах. Его собственные феромоны, густые и отчаянные, заполняли пространство, оседая на полу тяжёлым шлейфом. Он сам чувствовал, насколько бесстыдным и умоляющим стал его запах.

Если бы Лайл, как обычно, контролировал себя, Хэджин мог бы выстоять. Но сегодня запах альфы был вызывающе плотным.

«Он делает это нарочно. Он ждёт, когда я сам приползу к нему».

Аромат доминантного альфы медленно, но верно ломал его волю.

«Нет...»

Звук собственных ногтей, скребущих по паркету, на миг вернул его в реальность. Но едва он пришёл в себя от боли, как мощная волна феромонов Лайла, стоявшая у самой двери, буквально ударила его в лицо. В эту секунду последние крохи самообладания покинули Хэджина.

— ...А-ах...

Словно в трансе, он заставил свои ватные ноги подняться. Тело двигалось само по себе, подчиняясь зову природы. Он сделал шаг, рухнул, но продолжил ползти к дверям спальни.

Это было безумие — видеть, как ты превращаешься в животное, и не иметь сил остановиться. Рука, не слушаясь воплей разума, легла на ручку двери. Туда, где лежал альфа.

«Альфа... он там...»

— ...

Дверь, идеально смазанная и тяжёлая, открылась без единого звука. Но стоило ей приоткрыться, как Хэджина захлестнула яростная, хищная аура.

Окутанный этим запахом, Хэджин окончательно потерял связь с реальностью. Рассудок отступил, уступая место первобытным инстинктам, которые теперь диктовали каждое его движение.

— ...Джин?

Лайл, измотанный бессонницей и болезненным застоем феромонов, приподнялся на постели. Обычно он держал себя в ежовых рукавицах, но сегодня позволил своей силе течь свободно — это была единственная временная мера, приносившая облегчение.

Он раздражённо нахмурился, услышав, как среди ночи открывается дверь, но стоило ему увидеть фигуру, нетвёрдой походкой входящую в его спальню, как глаза Лайла широко распахнулись.

В оцепенении, с затуманенным взором Хэджин продолжал идти вперёд. Ноги, ставшие ватными, заплелись, и он споткнулся о край ковра — здесь, в отличие от гостиной, ворс был густым и мягким.

Увидев, как омега падает, Лайл среагировал мгновенно. Он сорвался с места и подхватил Хэджина прежде, чем тот коснулся пола. В ту же секунду его обоняния коснулся запах — острый, колючий, словно мириады невидимых игл, прошивающих кожу.

Инстинкты взвыли. Это была течка.

— Что... что это значит?..

Лайл невольно вдохнул полной грудью, и остатки его разума забили тревогу, приказывая немедленно отпрянуть. Но тело не слушалось — оно, ведомое первобытной силой, лишь сильнее притягивало омегу к себе.

Хэджин сидел на полу, совершенно потерянный, и бессмысленно смотрел на него снизу вверх. Ночная рубашка измялась и сползла, обнажая бледное, хрупкое плечо. По его виду было ясно: он не осознаёт реальность.

В тот миг, когда их взгляды встретились, Лайл понял — его предчувствие не обмануло. Он не зря избегал Хэджина все эти дни. Он знал, что эта встреча перевернёт всё. Так и случилось. Каждая клетка его существа, измученная застоем феромонов, вопила о том, что Хэджин — это именно то, чего он жаждал так долго.

— Джин...

Голос Лайла сорвался на низкий, вибрирующий шёпот, почти рокот. Хэджин не двигался, лишь его кулаки были сжаты так крепко, что костяшки побелели. Он тоже боролся. Вёл свою отчаянную, заведомо проигрышную войну с инстинктами.

Лайл должен был остановиться. Даже в разгар течки у него, доминантного альфы, должно было хватить воли, чтобы оттолкнуть рецессивного омегу.

Должно было. Но что-то сломалось.

— Джин.

Мир вокруг исказился. Его собственное, обычно подавляющее присутствие больше не служило щитом. Напротив, едва уловимый, горьковатый аромат Хэджина без труда просочился сквозь все заслоны, проникая в самую кровь. Тело Лайла словно склоняло голову перед этой слабой силой, признавая её власть. Инстинкт нашептывал: «Дай ему то, чего он хочет».

Холодное оцепенение начало подниматься от кончиков пальцев Лайла, там, где воздух был пропитан чужим запахом. Это было похоже на то, как человека медленно поглощает стена проливного дождя. Студёная влага дюйм за дюймом забирала его кожу, пока всё тело до самой макушки не пронзило электрическим разрядом.

Сознание меркло, уступая место тьме. Когда Лайл снова сделал вдох, он обнаружил, что уже тянется к Хэджину. Его руки сами знали, что делать, ведь феромоны омеги звали именно его.

Нет, Хэджину не нужен был просто «альфа». Ему был жизненно необходим Лайл.

Ощутив эту потребность, Лайл словно поддался удару огромной волны. Это было похоже на судьбу — неотвратимую и сокрушительную. Опомнился он уже тогда, когда нёс Хэджина на руках к постели.

«Что-то идёт не так», — в последний раз попытался выкрикнуть рассудок, совершая предсмертную попытку вернуть контроль.

— А-ах!..

Но этот слабый голос был мгновенно раздавлен тихим, надтреснутым стоном Хэджина. Разум Лайла рассыпался в прах, не оставив после себя ничего. Остался только голод. Только желание обладать тем, кто был перед ним.

— Ах, хы-ы... а-а...

Звуки плоти и сбивчивого дыхания заполнили спальню. В унисон с тяжёлыми каплями дождя, барабанившими по стеклу, эти влажные звуки затопили постель, выходя из берегов.

Хэджину казалось, что он тонет в открытом море. Его бросало из стороны в сторону на волнах острой, почти болезненной эйфории. Он был щепкой в эпицентре шторма.

И сквозь этот туман на него неотрывно смотрел маяк — два пронзительных синих огня. Этот взгляд всегда преследовал его в особняке: холодный, надменный, заставляющий сжиматься от страха. Но сегодня в этих глазах горело иное пламя — пугающий, лихорадочный жар.

Хэджин на мгновение зажмурился, и синева исчезла, сменившись резкой болью в шее. Лайл впился зубами в его кожу.

Приходя в себя лишь на краткие миги, Хэджин осознавал, что лежит на спине, а Лайл, нависший сверху, движется в нём с неистовой силой. Тяжёлые, глубокие толчки заставляли омегу содрогаться всем телом. Он никогда в жизни не испытывал ничего подобного — его чувства были перегружены, сознание плавилось. Стоило жару внутри вспыхнуть с новой силой, как его поясница сама собой выгибалась навстречу альфе.

Это не было похоже на их прошлую близость. Тогда Лайл не скрывал брезгливости, глядя на Хэджина, который не знал, куда себя деть от стыда. Теперь же альфа вёл себя так, словно они были любовниками: он исступлённо терся лицом о шею Хэджина, кусал его плечи, терзал нежную кожу у ключиц.

От этих горячих, влажных прикосновений Хэджина била дрожь. Каждый раз, когда их потные тела сталкивались, его пронзал ужас — слишком реально, слишком близко.

— А-а, хы, а-ах!..

С губ без остановки срывались стоны. Хэджин не узнавал собственного голоса. Раньше секс был для него лишь тем, что нужно вытерпеть, стиснув зубы. Теперь же всё было иначе.

По телу разливался невыносимый зуд. Стоило ему закрыть глаза, пытаясь спрятаться от сжигающего взгляда Лайла, как тот немедленно атаковал его шею, кусая до крови, словно дикий зверь.

Хэджин до боли закусил губу, пытаясь удержаться за край реальности. Он знал, что как у рецессивного омеги его течки обычно коротки. Сколько прошло времени? Судя по тому, как густо феромоны Лайла заполнили комнату, пик должен был скоро миновать.

Запах альфы был невыносимо тяжёлым, подавляющим. Впервые столкнувшись с такой бесконтрольной мощью, Хэджин отчаянно пытался вырваться из-под её влияния. Но что он мог? Феромоны Лайла окружили его со всех сторон, проникая под кожу, заставляя каждую мышцу кричать о подчинении.

Инстинкты требовали от него лишь одного: радостно подставляться, обнимать Лайла, который продолжал неистово обладать им. Жалкое тело омеги желало прижаться к этому монстру. И это пугало Хэджина больше всего на свете.

Собрав последние силы, он поднял дрожащую руку и коснулся плеча Лайла. Альфа замер, словно поражённый громом.

— Хы-ы...

Пользуясь этой секундной заминкой, Хэджин из последних сил перевернулся на живот. В этой позе он наконец избавился от его взгляда, который, казалось, выжигал в нём дыру.

Он хотел отползти, сбежать, но ноги не слушались. Течка угасала, но омежья натура всё равно не желала покидать альфу, приковывая его к месту.

Хэджин уткнулся лицом в подушку, замирая, словно натянутая струна. Лайл не двигался, он просто смотрел на него сверху вниз. Сквозь пелену в глазах Хэджин видел: альфа тоже не в себе.

— Хы...

Лайл медленно склонился к нему, его лицо оказалось совсем рядом. Почувствовав чужое дыхание на своей щеке, Хэджин в ужасе отвернулся и зажмурился. Но Лайл не отступал. Его поведение было настолько странным и пугающим, что Хэджин буквально зарылся лицом в одеяло, вздрагивая от каждого шороха.

Почему он так смотрит? Что происходит?

— ...Джин.

Лайл позвал его, и в этом звуке слышалась нестерпимая жажда. Голос его был низким и хриплым. После месяцев мучительного застоя он впервые чувствовал такое избавление. Ощущение было настолько мощным, что оно на корню подавило его ледяной рассудок.

Феромоны Хэджина, словно невидимые нити, опутали его сердце. Они стали единственной истиной, проникая в позвоночник, заставляя желать большего. Этот аромат — сладкий и горький одновременно — был высшим наслаждением, которое он когда-либо знал.

Но Хэджин, который только что извивался в его руках, внезапно изменился. Сквозь волны возбуждения Лайл уловил нечто иное. Тонкий, едкий запах страха.

«Почему он боится меня?»

Затуманенный мозг Лайла больше не помнил их прошлого. Он не помнил, как издевался над этим мальчиком. Он видел только то, что было здесь и сейчас.

Запах Хэджина всё ещё манил его, обещая рай. Лайл решил больше не искать его взгляда — он просто снова начал двигаться. Феромоны омеги, пахнущие дождём и закатом, диктовали ему этот ритм.

Такой интенсивной, всепоглощающей близости он не знал никогда. Лайл брал Хэджина снова и снова, одержимый, словно одержимый злым духом. Он не мог иначе.

В этой позе всё казалось странно знакомым. Прижимая Хэджина к матрасу, сминая его хрупкое тело под собой, Лайл ласкал его острые лопатки. Но при этом его не покидало чувство новизны. Гладкость кожи, этот родной и одновременно чужой запах... всё было иным.

Внезапно Хэджин снова вздрогнул, и новая волна эмоций захлестнула комнату. Снова страх.

Этот внезапный отпор, эта дрожь ужаса вызвали у Лайла приступ панического собственничества. В глубине его души, в самых тёмных закоулках инстинктов, что-то пробудилось. Это был его первый настоящий покой. Единственный запах, который не вызывал тошноты.

И это был Хэджин. Он не мог его упустить.

— А-а, ах, а-а-а...

Ведомый этим страхом потери, Лайл окончательно сдался зверю внутри себя. Он мертвой хваткой вцепился в Хэджина, который пытался отползти.

«Я должен был сделать это давным-давно», — мелькнула мимолётная мысль.

Головка его члена начала стремительно набухать. Податливое, влажное нутро Хэджина на этот раз без сопротивления приняло его полностью. Ощутив, как стенки омеги плотно обхватывают его, Лайл испытал такое колоссальное удовлетворение, что захотел остаться в нём навсегда.

— А-а... кх... хы-ы...

Тело Хэджина сотрясала жалкая, надрывная дрожь. Лайл прижал его к себе ещё крепче. Узел начал раскрываться, толкаясь в самую глубину, в запертую доселе дверь. И через мгновение инстинкт нашёл путь.

Грубо ворвавшись в шейку матки, он заполнил её собой. Лайл чувствовал, как становится частью омеги, как его тело раздувается внутри него, намертво сцепляя их воедино.

— А-а! А-ах... нет!..

Хэджина подбросило так сильно, что задрожал даже Лайл. Понимая, что в позе на животе омеге слишком тяжело дышать, он перекатил его на бок, не разрывая связи.

Лайл коснулся пальцами живота Хэджина. Там, под тонкой кожей, четко проступал бугорок — след его собственного присутствия. Это зрелище наполнило его первобытным триумфом.

«Не отпущу. Никогда».

— Хы...

Так они и лежали несколько часов. Лайл не двигался, оставаясь внутри, пока его семя, заполняя Хэджина до самых краев, не начало переливаться наружу. Он владел им. До конца. Окончательно.

Казалось, всё тело объято невидимым пламенем.

Хэджин с трудом разомкнул веки, чувствуя себя опустошённым, выжженным дотла. Внутри всё пересохло — неудивительно, что он вспыхнул так легко. Ещё недавно он тонул в липкой пучине похоти, но теперь всё его существо казалось пустым, словно феромоны, циркулировавшие в крови, выветрились без остатка.

С трудом сфокусировав взгляд, он осознал, что всё ещё лежит в постели Лайла. За окном забрезжил серый рассвет. Хэджин, превозмогая ватную слабость в мышцах, заставил себя пошевелиться.

Рядом спал Лайл. Вид безмятежно спящего после близости альфы казался настолько нереальным, что граничил с бредом. Лишь сейчас до Хэджина начало доходить: Лайл тоже был не в себе.

Впрочем, у него не было сил и времени искать причины. Хэджин буквально сполз с кровати и начал лихорадочно искать свою одежду. Руки так сильно дрожали, что он едва попадал в рукава. Тело было неприятно липким, и это ощущение смешивалось с густой, обволакивающей самобичеванием виной.

Он не знал, почему Лайл остался спать рядом с ним. Но одно было ясно: как только действие феромонов окончательно прекратится, альфа придёт в ярость. И тогда Хэджину снова придётся выслушивать холодные обвинения в том, что он не убрался в свою комнату вовремя. Его израненное тело и душа больше не могли выносить этого ледяного тона.

Слуги, толпившиеся у дверей и обменивающиеся едкими смешками, застыли, когда в дверях внезапно появился Лайл. Они поспешно склонили головы, пряча лица, но Лайл успел поймать одно из выражений, которое мгновенно врезалось ему в память.

Презрительно искривлённые губы, взгляды, полные нескрываемой насмешки.

Лайл ещё не до конца осознал смысл этого зрелища, но его взор тяжёлым грузом лёг на затылки слуг. Окружающий мир словно замедлился. Ему хотелось бежать, действовать, но время тянулось густой патокой.

Когда он наконец вошёл в комнату Хэджина и посмотрел прямо перед собой, дыхание перехватило.

— Я доложу о каждой твоей выходке. Как ты посмел... Нет, господин!

— ...

Стук собственного сердца в ушах был таким громким, что Лайл почти не слышал воплей дворецкого. Его взгляд намертво прикипел к фигуре на кровати.

К Хэджину. Растерзанному, жалкому, изломанному.

Дворецкий вцепился в ворот сорочки омеги и тряс его, точно тряпичную куклу. Хэджин безвольно качался из стороны в сторону, не в силах сопротивляться. Он вскинул руки, словно пытаясь защититься от удушья, но в них не было ни капли силы. Одежда, наспех наброшенная на тело, была в полном беспорядке — так же, как в ту ночь, когда он пришёл в спальню Лайла.

И на этой обнажённой бледной коже пылали отметины. Множество багровых пятен, оставленных Лайлом.

— Вы как раз вовремя, господин! Представляете, я зашёл прибраться и нашёл вот это!

Дворецкий что-то совал ему под нос, но Лайл не оборачивался. Красные следы на теле Хэджина расплывались перед глазами, словно капли густой краски, заливая всё вокруг. Нежные пастельные тона комнаты Хэджина внезапно окрасились для Лайла в цвет запекшейся крови. Он шагнул вперёд, двигаясь механически, как сломанный автомат. В голове, которая ещё недавно была ясной, теперь бушевал кровавый шторм. Лицо омеги пылало лихорадочным румянцем — было неясно, задыхается он от хватки дворецкого или сгорает от жара.

Именно в этот момент Хэджин медленно, невероятно медленно поднял веки и посмотрел на Лайла.

В его глазах не было даже ненависти. Только звенящая, абсолютная пустота.

— Этот негодяй посмел вытворить такое... Его нужно немедленно вышвырнуть... Кх-х, что... почему вы...

Лайл, уже стоявший вплотную, железной хваткой перехватил руку дворецкого. Давление было таким сильным, что послышался сухой хруст. Старик мгновенно сдулся и выпустил ворот Хэджина.

Юноша, лишённый опоры, рухнул на кровать, словно сорванный ветром лист. Лайл брезгливо отшвырнул руку дворецкого и непроизвольно подхватил омегу.

Взгляд на Лайла, казалось, отобрал у Хэджина последние крупицы жизни. Он крепко зажмурился, его длинные чёрные ресницы мелко подрагивали.

Тело в руках Лайла было подобно раскалённому углю.

— Господин, если вам не по себе...

— Позови...

— Простите?

Этот тупой, бестолковый вопрос стал последней каплей. Что-то внутри Лайла окончательно оборвалось. Он наконец оторвал взгляд от Хэджина и посмотрел на дворецкого. Красный туман, застилавший взор, стал почти чёрным.

Его феромоны, повинуясь бешеному ритму сердца, взорвались, заполняя комнату. Даже беты почувствовали, как по коже пробежал могильный холод от этой неистовой пульсации.

— Врача! Живо!

— Д-да, господин!

Один из слуг, стоявших у двери, сорвался с места, подстёгнутый яростным криком. Остальные замерли, парализованные страхом и непониманием.

Лайл не мог осознать их реакции. «Почему они удивлены? Они превратили его жизнь в балаган, выставили на всеобщее обозрение, и теперь их удивляет, что я зову врача?»

Вопреки его гневу, сердце продолжало стремительно падать в бездну. Хэджин в его руках был почти невесомым, но эта лёгкость давила на Лайла сильнее любого груза, перекрывая кислород.

«Что вы, чёрт возьми, натворили?»

Он попытался вытолкнуть этот вопрос из сдавленного горла, но голос прозвучал глухо, теряясь в пространстве комнаты.

В кабинете Лайла воцарилась удушающая тишина. Секретарь, которого срочно вызвали в особняк, чувствовал, как воздух буквально искрит. Если даже он, бета, ощущал это физически, то для дворецкого-альфы это давление должно было быть невыносимым. У старика, стоявшего перед столом, был такой вид, будто его невидимо душат.

Обычно Лайл контролировал свои феромоны до последней капли. Такая потеря самообладания означала лишь одно: он в ярости. В последний раз нечто подобное случалось, когда его дядя пытался очернить имя Вермутов, атакуя Лайла в прессе.

Размеренный стук пальцев по столу контрастировал с бушующей аурой. Секретарь подумал, что этот методичный звук пугает гораздо сильнее, чем открытый гнев.

«Неужели то, что говорит дворецкий — правда?» — Секретарь покосился на маленький стеклянный пузырёк, на который Лайл смотрел, не мигая.

— Повтори.

— Это... было найдено в комнате омеги. Кхм. В углу ванной, спрятано за вещами. Я... я поспрашивал знающих людей, это совершенно точно стимулятор течки.

Дворецкий запинался, но к концу фразы в его голосе прорезалась былая уверенность. Он даже попытался выпрямить спину, явно гордясь своей «находкой». Секретарь лишь мысленно покачал головой — старик не понимал, по какому тонкому льду он идёт.

Лайл продолжал сверлить взглядом пузырёк.

— У Джина было время, чтобы достать нечто подобное?

Вопрос прозвучал внезапно. Лицо дворецкого снова пошло пятнами. Он замялся, прежде чем ответить:

— Ну... об этом мне ничего не известно.

Стук пальцев по столу мгновенно прекратился. Тишина стала звенящей.

— Вон.

— Да. Но что касается этого омеги...

— Вон. Джина не трогать.

— ...Слушаюсь.

Дворецкий поспешно поклонился и почти выбежал из кабинета, явно радуясь возможности спастись от этого давления.

По версии управляющего, Хэджин сам принял препарат и явился в спальню Лайла. Когда секретарь осторожно спросил, зачем омеге это нужно, дворецкий с готовностью пояснил: цель ясна — забеременеть и привязать к себе главу дома.

История не склеивалась. Ни одна деталь не ложилась в общую картину. Но пузырёк был реальным веществом, найденным в комнате Хэджина. Были и показания слуг, видевших, как омега крадётся по коридору ночью.

«Неужели Хэджин, измученный травмами, решил пойти на это, чтобы просто покончить с контрактом в беспамятстве?»

— ...

Всё это казалось фальшивым. Неправильным. С того момента, как Хэджин вернулся, в душе Лайла поселилось беспокойство, которое теперь грозило перерасти в пожар.

Он и так собирался утром поставить дворецкого на место. Но события ночи спутали все карты.

«Хэджин... действительно ли он сделал это сам?»

— Каковы будут ваши распоряжения, председатель?

Секретарь тоже смотрел на злополучный пузырёк с явным недоверием. А Лайл в этот момент осознал ещё одну странную вещь.

«Почему дворецкий так плохо знает Хэджина?»

Дело было не в характерах. Когда он спросил, было ли у омеги время купить лекарство, старик ответил «не знаю». Но на вопросы о том, поел ли Хэджин, ответы всегда следовали незамедлительно. Обязанностью управляющего было знать каждый шаг гостя, быть его тенью.

Так почему же в ключевых моментах он всегда «не знал»?

— Приставь к Джину охрану. И... изолируй всех слуг.

— Всех? Вы уверены?

Приказ был слишком радикальным. Особняк огромен, в нём работают десятки людей.

Но слово «все» включало и дворецкого, который только что принёс «улику».

— Всех.

Лайл подтвердил приказ коротким кивком. Секретарь склонился, доставая телефон, чтобы связаться с внешней службой безопасности, но Лайл ещё не закончил.

— И начни расследование.

— Что именно мне искать?

Лайл наконец поднял глаза на секретаря. Его взгляд, который до этого казался бесстрастным, теперь полыхал холодным огнём. Секретарь невольно сглотнул, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

«Грядёт нечто ужасное».

— Всё. Начиная с того самого дня, как Джин впервые переступил порог этого дома.

Лайл понял, что упустил нечто фундаментальное. Только сейчас, не в силах даже унять бушующие феромоны, он с ужасом осознал: то, что он считал само собой разумеющимся и не подвергал сомнению, на самом деле могло быть ложью.

Это было горькое и запоздалое прозрение.

Конец 1-го тома. Продолжение следует во 2-м томе.