Глава 6

Врач, наблюдавший за Хэджином, зашёл к Лайлу перед самым отъездом. Лихорадка и последствия внезапного гона наконец отступили, так что его дальнейшее пребывание в особняке больше не требовалось.

— Я несколько раз настойчиво рекомендовал господину Брайту психиатрическое обследование, но он наотрез отказался, — сообщил доктор, поправляя очки.

— ...Он объяснил, почему? — Лайл нахмурился.

Этот вопрос и ему не давал покоя. Если Хэджин продолжит так болезненно, до судорог, реагировать на каждое прикосновение или медицинскую иглу, их дальнейшее сосуществование превратится в кошмар. Более того, из-за повреждённой ноги ему всё ещё могли понадобиться процедуры, которые невозможно провести вне госпиталя, а везти его туда в таком состоянии было бессмысленно.

— Видите ли... Он сказал, что ему достаточно «просто выглядеть нормальным со стороны». У вас есть предположения, что это может значить?

Лайла захлестнула волна глухого раздражения. Его слова о том, что Хэджин должен уйти отсюда на своих двоих, здоровым и окрепшим, тот истолковал с каким-то пугающим искажением: лишь бы казаться целым снаружи. Воротник рубашки внезапно стал слишком тесным, сдавливая горло.

— Послушайте, постоянное давление по поводу психиатра само по себе может стать источником стресса, — добавил врач, заметив помрачневшее лицо альфы. — Особенно при таком истощении. Сейчас критически важно восстановить его физические силы. Но поскольку это не мой профиль, я всё же советую найти хорошего специалиста.

— Я приму это к сведению, — сухо ответил Лайл.

Распрощавшись, доктор вышел из кабинета лёгкой, почти летящей походкой. Его можно было понять: он уносил с собой чек на внушительную сумму и оставлял за спиной крайне проблемного пациента и его тяжёлого в общении опекуна.

В отличие от него, Лайл погрузился в мрачные раздумья. Для любого лечения требовались силы, но Хэджин угасал на глазах. Отчёты прислуги не радовали: аппетит у него по-прежнему отсутствовал.

Каждый раз одно и то же. Лайл с силой рванул узел галстука, пытаясь унять пульсирующую в висках боль. Фраза о том, что Хэджин «просто будет ждать конца контракта», занозой сидела в мозгу, вызывая необъяснимую злость.

«Хочет уйти — пусть уходит. Я же не собираюсь держать его здесь вечно» — подумал Лайл, глядя в окно на серую пелену Хэви-Рейн.

Он ведь и сам планировал лишь временно привезти его сюда, чтобы найти другой выход. Как всё пришло к этому?

С того дня, как он вернул Хэджина в особняк, пообещав свободу через три месяца, прошло три недели. Значит, осталось чуть больше двух месяцев.

От этой мысли в груди снова спёрло дыхание. Лайл непроизвольно коснулся шеи, лишь через секунду вспомнив, что уже снял галстук. Дни в этом доме становились невыносимо удушливыми.

Хэджин замер, отрешённо глядя на старую фотографию в своём кошельке. Его пальцы едва заметно дрожали, поглаживая пожелтевший край снимка.

Он всё ещё мог, закрыв глаза, отчётливо вызвать в памяти черты лица брата. Но вот лица родителей предательски стирались, подменяясь образами их иссохших, восковых тел на больничных койках. Ему отчаянно хотелось помнить их другими — счастливыми, полными жизни. Поэтому каждую свободную минуту он доставал своё единственное сокровище, впитывая каждую деталь, словно пытаясь закрепить их в сознании.

После того кошмарного «инцидента» во время течки, когда он наконец пришёл в себя, первой его мыслью был бумажник. К счастью, кто-то из слуг нашёл его зажатым между секциями кровати и переложил на тумбочку. Видимо, решили, что он просто случайно выронил его.

Теперь в комнате ежедневно меняли постельное бельё и полотенца, а уборка стала до пугающего тщательной. Хэджину больше негде было прятать свои вещи, поэтому он спрятал кошелёк в старый обшарпанный чемодан. По крайней мере, здесь его вряд ли кто-то украдёт — в этом доме у вещей была иная ценность.

В дверь постучали. Хэджин судорожно сжал бумажник в ладони, словно лица близких на фото могли дать ему крупицу защиты.

— Войдите.

В комнату вплыл тяжёлый серебряный поднос. Каждый его день превратился в бесконечный цикл серости. Иногда время ускорялось, стирая целые сутки, но часы приёма пищи всегда тянулись вечно. Взгляд прислуги, следящий за каждым движением его челюстей, колол не хуже игл.

Хэджин заставил себя поднести ложку ко рту. Если ценой его ухода была способность твёрдо стоять на ногах, он сожрёт всё, что ему дадут.

«Только бы продержаться. Только бы выйти отсюда и больше никогда не возвращаться в этот холодный дом» — пронеслось в его голове.

Когда тарелка опустела, горничная поспешно забрала поднос. На её лице промелькнула удовлетворённая улыбка.

— В последнее время вы так хорошо кушаете, — щебетала она, и её мягкий, лишённый злобы голос казался Хэджину оглушительным.

Омега промолчал, не в силах выдавить ни слова. Заметив, что её присутствие тяготит больного, девушка быстро покинула комнату.

Оставшись один, Хэджин обессиленно откинулся на подушки и начал судорожно бить себя кулаком в грудь. Еда комом стояла в горле, вызывая невыносимое чувство распирания. В памяти внезапно всплыло лицо прежнего управляющего в чёрном костюме — того самого, который силой впихивал в него еду, сжимая челюсти.

— Ук... — Хэджин подскочил, едва не запутавшись в простынях.

Он бросился в туалет, почти не чувствуя острой боли в лодыжке. Рухнув перед унитазом, он содрогнулся в первом приступе рвоты. Всё, что он с таким трудом проглотил, вырывалось наружу вместе с накопившимися слезами, которые он так и не выплакал.

— Кхэ... у-у-ук...

Чужие взгляды всё ещё оставались непосильной ношей.

— Установка системы видеонаблюдения завершена.

— Вы проверили все слепые зоны? Сервер должен автоматически дублировать данные в главный офис, — распорядился Лайл.

Двухуровневая система контроля давала призрачное чувство безопасности. Ему было противно осознавать, что он идёт по стопам покойного отца, превращая дом в крепость, но игнорировать риск он не мог. Больше никто не посмеет скрывать от него происходящее в этих стенах.

— Да, сэр. Желаете взглянуть?

Секретарь протянул ему планшет. На экране сменялись виды коридоров: вот горничная с охапкой свежего белья, вот пустой холл.

Лайл помедлил, а затем, поддавшись импульсу, приказал:

— Покажи комнату... Джина.

На экране появилось изображение гостиной, примыкающей к спальне Хэджина. В самой спальне и ванной камер, разумеется, не было — Лайл оставил ему это крошечное пространство приватности, хотя и предупредил, что за шкафами в гостевом крыле ведётся особое наблюдение. Хэджин тогда лишь безучастно кивнул.

Экран показывал пустую комнату, но внезапно в кадре мелькнула макушка с чёрными волосами. Лайл дёрнулся, порываясь выключить планшет, но тело словно онемело.

С этого ракурса, сверху вниз, Хэджин казался совсем крошечным, почти прозрачным. Секретарь уверял, что омега начал есть, но его плечи под тонкой домашней одеждой всё ещё выглядели пугающе острыми.

Хэджин медленно, припадая на одну ногу, направился к гардеробной. Лайл затаил дыхание, наблюдая за каждым его движением, пока дверь не закрылась. В этот момент он остро почувствовал себя вуайеристом.

Щелчок — и экран погас. Секретарь тут же забрал устройство.

— Говоришь, он хорошо ест?

— Да, сэр. Доложили, что сегодня он не оставил на тарелке ни крошки.

Лайл промолчал, но перед глазами всё ещё стоял хрупкий силуэт. Сомнение, ставшее привычкой, вновь зашевелилось в душе.

Новый управляющий, которого он нанял, был человеком проверенным — он служил ещё его отцу до того скандала. И всё же... прежнему управляющему Лайл тоже когда-то доверял. Почему он тогда не заметил, как за его спиной творится беспредел?

— Вечером я зайду к Джину.

— Слушаюсь. Я предупрежу управляющего, чтобы...

— Не нужно. Я приду без предупреждения.

Он должен увидеть всё своими глазами. Убедиться, что его снова не водят за нос.

Лайл вернулся домой как раз к ужину. Сверившись с часами на запястье, он удовлетворённо хмыкнул: Хэджин как раз должен был заканчивать трапезу.

Он шёл по коридорам особняка, мимо скрытых глаз камер, вмонтированных так искусно, что они не портили антикварный интерьер. Лайлу было плевать на сохранность отделки, но работа была выполнена безупречно. По пути ему попадались слуги — лица новые, биографии чистые. Но тревога не отпускала.

Подойдя к комнате Хэджина, Лайл коротко постучал. Не дождавшись ответа и решив, что прислуга уже ушла, он толкнул дверь гостиной.

Тишина. Но стоило ему подойти к дверям спальни, как изнутри донёсся резкий, панический возглас:

— Господин Брайт! Что с вами?!

Услышав имя Хэджина и сорвавшийся голос горничной, Лайл, не раздумывая, ворвался внутрь.

Девушка деликатно стучала в дверь маленького санузла, спрятанного за спальней. Это была крохотная каморка, где стояла лишь раковина — совсем не та роскошная ванная, что примыкала к гостиной. Из-за двери доносились звуки, от которых кровь Лайла застыла в жилах.

Дверь, запертая изнутри, не поддавалась. В самой спальне царил хаос: поднос с ужином был грубо отброшен в сторону, а остатки еды неряшливыми пятнами расплескались по дорогому ковру.

— Господин Брайт! Умоляю, откройте! Мне вызвать врача? — голос горничной срывался на крик.

— Что здесь происходит? — Лайл замер в дверях, его лицо исказилось от гнева.

Девушка вздрогнула, побледнев при виде хозяина, и дрожащей рукой указала на ванную.

— Господину Брайту внезапно стало плохо, он вбежал туда... Прошло уже много времени, но он не отвечает!

— Джин. Открой дверь.

Лайл оттеснил служанку. В отличие от её осторожного стука, его удары были тяжёлыми, требовательными. От них содрогалось не только дверное полотно, но и, казалось, сам воздух в комнате.

В ответ — лишь мертвенная, леденящая тишина. Лайла захлестнула волна нерационального, почти животного страха. И в этот момент он почувствовал это — запах.

Феромоны Хэджина. Едва уловимые, горькие, как пепел догорающего заката, они были пропитаны липким, первобытным ужасом.

— Джин!

В глазах Лайла полыхнуло багровое пламя. Он ударил в дверь плечом с такой силой, что дерево застонало. Ответа не последовало. Сердце альфы словно зажали в раскалённые тиски, и, не выдержав этого давления, он обрушился на преграду всем своим весом.

Дверь, до этого казавшаяся неприступной, с сухим треском поддалась. Лайл ворвался внутрь, мгновенно вычленяя взглядом источник горького запаха.

— Джин! Приди в себя! Врача сюда! Живо! — прорычал он, оборачиваясь к застывшей в дверях прислуге.

Хэджин сидел на полу, привалившись к холодному боку раковины. Его лицо было мокрым — то ли от слёз, то ли от воды, — а взгляд, пустой и остекленевший, был устремлён в никуда. Он даже не вздрогнул, когда дверь с грохотом разлетелась в щепки.

Лайл опустился перед ним на колени, судорожно обхватывая его за плечи. Он слегка встряхнул омегу, пытаясь поймать его взгляд, но тот оставался неподвижным. Лайл лихорадочно осмотрел его тело — ни ран, ни крови.

— Джин, что случилось? Посмотри на меня!

— Глаза... — едва слышный, надтреснутый шепот сорвался с его бледных губ.

— Что?

Лайл придвинулся ближе, почти касаясь ухом его лица. Хэджин мелко дрожал в его руках, и эта дрожь, казалось, прошивала самого альфу насквозь.

— Глаза... они всё время смотрят. Не переставая.

— Смотрят? Кто? Посмотри на меня, ты узнаёшь меня? — Лайл чувствовал под пальцами каждую косточку его хрупкого скелета.

Его охватило невыразимое чувство беспомощности. Сердце, зажатое в тисках, ныло всё сильнее. Не зная, как унять эту дрожь, Лайл просто подхватил омегу на руки. Тот не сопротивлялся — его руки безвольно повисли, словно у сломанной куклы.

— ...И этот стук. Я всё время слышу стук в дверь.

Бессвязные слова Хэджина заставляли Лайла действовать быстрее. Он вынес его из ванной, чувствуя, как внутри закипает глухое отчаяние.

Врач, покинувший особняк лишь день назад, выглядел растерянным, будучи вызванным вновь. После беглого осмотра он лишь развёл руками: физически Хэджин был здоров, если не считать крайнего истощения. Проблема лежала в области психики. Единственным выходом был стационар и глубокое обследование, но Лайл понимал: в таком состоянии любая попытка увезти Хэджина силой спровоцирует припадок.

Уложив омегу в постель, Лайл вызвал к себе горничную. Девушка, едва сдерживая слёзы, клялась, что всё было хорошо: в последние дни господин Брайт ел на удивление исправно.

— Я просто сказала, что рада за него, что он пошёл на поправку... И тут раздался стук. Вы постучали в дверь, и он вдруг... — она запнулась, пряча лицо в ладонях.

Стук. Хэджин ведь тоже твердил о нём. Неужели обычный стук стал триггером?

Лайл устало потер лицо. Он не мог знать наверняка, говорит ли прислуга правду — в спальне не было камер. Несмотря на то, что новая горничная казалась добросовестной, червь сомнения грыз его изнутри.

— Где управляющий? — резко спросил он.

Оказалось, что новый дворецкий отлучился по личным делам. Лайл в раздражении мерил шагами гостиную, не в силах уйти далеко от спальни. Мысль о том, что Хэджина рвало, не давала покоя. «Может ли это быть беременность?» — догадка обожгла его. Он никогда не интересовался подобными вопросами и не знал, когда проявляются симптомы.

Если это нежеланный ребёнок, неудивительно, что Хэджин впал в панику.

Лайл бросил взгляд на потолок, где поблёскивала линза новой камеры. «Глаза всё время смотрят...» — повторил он про себя слова омеги. Неужели Хэджин воспринял видеонаблюдение как акт агрессии? Лайл хотел контроля ради безопасности, но для израненного разума Хэджина это могло стать очередной пыткой.

Вина тяжёлым свинцом осела в груди. Ведь именно Лайл был первопричиной всех его травм.

В этот момент раздался стук в дверь.

Все присутствующие в комнате невольно вздрогнули. Сегодня этот звук казался раскатом грома. После слов Хэджина он вызывал почти физическое отвращение.

По знаку Лайла горничная открыла дверь. На пороге стоял управляющий.

— Почему вы отсутствовали в такое время? — холодно спросил Лайл.

— Должен объясниться, господин. У меня есть важные сведения.

Лайл тяжело опустился в кресло, жестом предлагая дворецкому сесть напротив. Старик выглядел необычайно серьёзным.

— Я встречался с одним из бывших слуг, уволенных после того... инцидента.

— И что? — Лайл нахмурился.

Пожилой мужчина дождался, пока ему подадут чай, и сделал глоток, словно собираясь с духом.

— Признаюсь, мне пришлось притвориться, что я недоволен службой в этом доме, чтобы развязать ему язык.

— Ближе к делу. Я оплачу любые издержки, просто говорите.

Интуиция подсказывала Лайлу, что это касается состояния Хэджина. Управляющий горько усмехнулся и внезапно посерьёзнел.

— Джеймс... этот подлец совершил нечто непоправимое.

Лайл молча ждал. Дворецкий, словно ему было трудно произносить эти слова, продолжил:

— Перед самым увольнением они завели правило: кто-то из слуг должен был стоять над душой у господина Брайта и следить за каждым его глотком. Буквально не сводить глаз, пока тарелка не опустеет.

«Так вот что значило это «кто-то смотрит»...»

Лайла словно ударили под дых. Он знал, что Хэджин голодал, но не предполагал, что его подвергали такому систематическому надругательству. Это началось как раз тогда, когда Лайл приказал «лучше кормить» омегу.

— И последнюю трапезу перед увольнением бывший дворецкий принёс лично. Он заставил его есть силой.

Перед глазами Лайла всплыл образ Джеймса — человека, который всегда подобострастно склонял голову, а на деле превратил приказ хозяина в изощрённую пытку, обращаясь с Хэджином как с домашним скотом.

Лайл откинулся на спинку кресла, закрывая глаза ладонью. Ошибки прошлого опутывали его, словно липкая паутина, из которой не было выхода.

— Кажется, господин Брайт воспринимает мой образ слишком болезненно, — негромко добавил старик, глядя на свой безупречный чёрный фрак. — Моя одежда, статус дворецкого... всё это для него — напоминание о боли.

Лайл резко выпрямился. Если причина ясна, нужно действовать немедленно.

— С этого дня, — голос альфы звучал жёстко, — смените одежду на неформальную. И забудьте об обращении «дворецкий». Я буду называть вас по имени.

— Как пожелаете, господин.

Лайл нервно коснулся губ, прокручивая в голове всё услышанное. Каждое слово Хэджина теперь обретало зловещий смысл.

— И ещё. Больше никакого стука в двери в этом доме.

— Простите? Совсем?

— Да. Запретите это всей прислуге. Придумайте другой способ — повесьте колокольчики или используйте иные сигналы. Но стука он слышать не должен.

Лайл невольно посмотрел на закрытую дверь спальни. Он мерил шагами гостиную, но его взгляд неизменно возвращался туда. Даже с закрытыми глазами он видел перед собой хрупкий силуэт омеги, чья жизнь превратилась в бесконечный кошмар по его вине. И этот призрак обещал преследовать его ещё долго.

— Господин.

— Говорите.

— Ваша рука... её стоит обработать.

Лайл отрешённо перевёл взгляд на свою ладонь. Только сейчас он заметил, что по коже тонкими алыми ручейками стекает кровь — видимо, зацепило щепой, когда он выламывал дверь. Странно, но боль пришла лишь теперь, когда он увидел рану, до этого она тонула в оглушительном шуме его собственного пульса.

В горле невыносимо пересохло. Сколько же он проспал?

Хэджин открыл глаза, но продолжал лежать неподвижно, пытаясь собрать осколки реальности в единую картину. Возвращаться из забытья в этот мир всегда было мучительно. Память услужливо подсовывала обрывки: он давится едой, горничная что-то ласково говорит... и тут этот звук. Стук в дверь.

Он ведь убеждал себя, что всё в порядке. Привычно уговаривал своё тело не дрожать, но тошнота, поднимавшаяся из самых глубин, не желала подчиняться разуму. А потом — этот грохот, словно весь его хрупкий мир окончательно рухнул.

Что же было дальше?

Хэджин попытался приподняться, но его тут же сотряс сухой, лающий кашель. Хотелось пить, но графин на столике казался недосягаемым, словно находился на другом краю пропасти. Комната стала слишком большой, расстояния — пугающими. Омега бессильно уронил голову на подушку. У него не было сил даже на то, чтобы просто протянуть руку.

Внезапно тишину прорезал звон.

«Что это?»

Это не был резкий звук телефона или будильника. Мягкий, чистый перелив маленького колокольчика нежно вплёлся в атмосферу комнаты.

— Джин. Если ты проснулся, я войду.

Хэджин замер, глядя на дверь. Раздался негромкий щелчок, и в спальню ворвался свет из гостиной. Видимо, лампы там горели на полную мощность всё это время.

Омега невольно поморщился от яркости, и Лайл тут же замер на пороге. Заметив, что Хэджин прикрывает глаза ладонью, он поспешно закрыл дверь, оставляя лишь мягкий полумрак.

Его шаги звучали непривычно тихо. Казалось, ковры в комнате стали ещё толще и мягче, скрадывая каждый звук. Хэджин почувствовал укол вины, вспомнив, какой беспорядок устроил в ванной и как отшвырнул поднос. Он вовсе не хотел быть обузой.

— Как ты себя чувствуешь? — голос Лайла звучал непривычно приглушённо.

— ...Нормально.

Ответ запоздал на несколько секунд — Хэджин слишком долго подбирал слово. Впрочем, какая разница? Даже если бы он умирал, он всё равно ответил бы так же.

Лайл долго стоял рядом, всматриваясь в его лицо. Из-за контраста со светом в гостиной его фигура казалась массивной тёмной тенью, а черты лица тонули в сумерках.

— С этого дня... больше никто не будет стучать в твою дверь. Никто в этом доме.

Хэджин судорожно сжал край одеяла. Он посмотрел на Лайла снизу вверх, и в памяти всплыли обрывки его недавнего срыва. Ему было стыдно за свою слабость, за тот неконтролируемый ужас, что выставил его на посмешище. Тем не менее он благодарно кивнул. Если ему дают право не терпеть то, что причиняет боль, глупо было бы отказываться.

В комнате воцарилось тяжёлое молчание. Лайл не уходил, он словно чего-то ждал, не сводя глаз с осунувшегося лица омеги.

— Тебе нужно что-нибудь ещё? — спросил он наконец. Его голос слегка надломился, приобретая странный, незнакомый оттенок.

В этой ночной тишине, когда реальность казалась зыбким сном, Хэджин вдруг почувствовал странную смелость. В его поле зрения возникли льдисто-голубые глаза альфы, которые он когда-то видел так близко...

— Мне не нравится одежда дворецкого, — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать.

Хэджин тут же пожалел о сказанном. Это прозвучало как каприз, как нелепая жалоба. Он ведь обещал себе ничего не просить и не ждать от этого человека.

Лайл на мгновение замер, коснувшись пальцами губ. В его жесте промелькнуло нечто похожее на растерянность.

— Я распоряжусь об этом, — ответил он сухо, его голос снова стал жёстким. — Кто-то из прислуги... тебя обижает?

Хэджин медленно покачал головой. Он вспомнил новых людей в доме. Нет, они были добрыми. Даже не зная его имени, они смотрели на него с той тихой жалостью, которую вызывают лишь глубоко израненные существа.

Хэджин не умел ненавидеть тех, кто проявлял к нему искреннюю заботу. С самого детства он привык, что любовь и внимание — это то, что надо заслужить, о чём нужно молить. Семья когда-то заполняла эту пустоту в его душе, позволяя ему притворяться нормальным, цельным человеком.

Возможно, именно поэтому холод и пренебрежение, с которыми он столкнулся позже, ранили его так глубоко. Ему следовало быть сильнее.

— Нет. Все очень добры ко мне.

— Если они тебе угрожают или...

Лайл явно хотел продолжить свои расспросы, демонстрируя несвойственную ему заботу, но Хэджин прервал его коротким жестом.

— Дело не в них. Просто... со мной что-то не так.

Он произнёс это просто, озвучив первую же пришедшую в голову мысль. В спальне снова повисла гнетущая тишина. Хэджину показалось, что феромоны Лайла на мгновение дрогнули, отозвавшись едва уловимой вибрацией.

Это была странная, тревожная ночь.

Последующие дни прошли в атмосфере зыбкого, пугающего мира.

Хэджин смотрел в окно на блёклое солнце Хэви-Рейн и не мог избавиться от чувства, что всё это — лишь затишье перед бурей. Ему казалось, будто на высоком шкафу прямо над его головой балансирует острый нож. Стоит ему сделать шаг — и лезвие сорвётся вниз, вонзаясь в плоть.

Теперь слуги не стояли над душой во время еды. Чтобы сообщить, что он закончил, Хэджину достаточно было позвонить в колокольчик на подносе. Ощущение, что за каждым его глотком следят сотни невидимых глаз, постепенно притупилось. Благодаря этому он начал съедать чуть больше.

По его просьбе дворецкий —  Марк — принёс тест на беременность. Конечно, анализ крови в клинике дал бы точный результат, но одна мысль о больнице вызывала у Хэджина дрожь. Он уговаривал себя, что пойдёт туда позже, когда окрепнет.

Тест оказался отрицательным. В ту секунду, когда Хэджин увидел единственную полоску, из его груди вырвался вздох такого облегчения, что закружилась голова. «Слава богу. Только не это. Я бы не выдержал».

Но имело ли всё это смысл?

Иногда, механически пережёвывая пищу, он проваливался в пучину экзистенциальной тоски. К счастью, Марк часто заходил в комнату, не давая ему окончательно утонуть в собственных мыслях.

Рацион Хэджина изменился. Теперь на тарелке часто появлялся его любимый хрустящий бекон. Лайл и люди, работающие в доме, подстраивались под его вкусы, проявляя внимание, о возможности которого Хэджин раньше и не догадывался.

Постель сияла белизной, на мебели не было ни пылинки. Каждая мелочь в доме способствовала его комфорту, и это вызывало у омеги чувство глубокого замешательства.

«Как это называется? Забота? Или просто плата за моё молчание?»

Закончив обед, Хэджин потянулся к колокольчику. Тот всегда был под рукой, в какой бы части комнаты он ни находился.

— Да, господин Брайт, — в дверях показался Марк.

— ...Мистер Марк.

— Просто Марк, господин.

Старик добродушно улыбнулся. Он больше не носил строгий чёрный фрак, который так пугал Хэджина. Теперь на нём была уютная коричневая жилетка поверх простой рубашки. Он признался, что старая униформа всегда была ему не по душе, и теперь он с радостью носит то, что нравится. Хэджин понимал — это было сделано ради него.

— Молодой господин сегодня задержится на работе. Он просил передать, чтобы вы не ждали его и ложились спать пораньше.

— .......

Хэджин промолчал. Слова Марка звучали так, будто между ним и Лайлом существовала некая связь, почти семейная близость. Видимо, дворецкий неверно истолковывал их отношения.

Раньше Лайл не заходил к нему так часто, но после случая в ванной он появлялся в его комнате каждый вечер. Стоило Хэджину оставить в тарелке хоть кусочек, как Лайл тут же присылал Марка с расспросами о самочувствии.

Прислуга стала относиться к нему с удвоенной нежностью. Та девушка, которую Лайл едва не обвинил в халатности, теперь ухаживала за ним с особым рвением.

Достаточно было лишь крупицы внимания со стороны Лайла, чтобы мир вокруг Хэджина изменился. Омега вдруг осознал: то странное чувство, от которого он пытался отмахнуться, окончательно пустило корни в его сердце. И игнорировать его больше не получалось.

— Похоже, у него возникли трудности с поиском адвоката.

— Он не идиот. Рано или поздно пойдёт за государственным защитником. Приставь туда своих людей.

— Слушаюсь.

Уволенный дворецкий Джеймс в отчаянии метался в поисках юридической помощи. Лайл с холодным презрением рассматривал фотографии со слежки. Некогда холёное, полное лицо мерзавца заметно осунулось.

Смертельно устав от этого зрелища, Лайл швырнул снимки в корзину для мусора. Затем он спросил о том, что по-настоящему занимало его мысли весь день:

— Как Джин?

— Ему передали, что вы задержитесь. Сказали ложиться спать.

— Он что-нибудь ответил?

— Ничего, сэр.

— .......

Лайл прекрасно знал, что Хэджин не станет его ждать. Ему, скорее всего, было всё равно. И всё же альфа не мог удержаться от того, чтобы снова и снова не спрашивать о нём.

Не то чтобы он питал тщеславные иллюзии, будто Хэджин действительно ждёт его возвращения. Нет, Лайл не был настолько самонадеян. Его беспокоило иное: он приучил омегу к своим ежедневным визитам, и если бы он вдруг не пришёл без предупреждения, это могло привести к недопониманию. Сама эта мысль была инородной, почти пугающей — Лайл никогда прежде не заботился о том, что чувствуют другие.

В последнее время ноги сами несли его в комнату Хэджина сразу после работы. Поначалу он не планировал делать это традицией, но по прибытии в особняк маршрут выстраивался сам собой.

Даже в офисе он ловил себя на том, что ждёт новостей о состоянии Джина. Краткие отчёты по телефону не приносили облегчения, лишь разжигали непроизвольную тревогу.

«Что это? Гипертрофированное чувство ответственности или что-то иное?» — раздражённо думал Лайл, пытаясь сосредоточиться на бумагах.

— Свободен, — бросил он секретарю.

— Слушаюсь, председатель.

— ...И если поступят какие-либо новости, докладывай немедленно.

— Будет исполнено.

Оказавшись в заветной комнате, Лайл обычно даже не переступал порог спальни. Он замирал в гостиной, довольствуясь возможностью мельком увидеть лицо омеги. Одного этого взгляда хватало, чтобы утихомирить зудящее беспокойство, терзавшее его весь день. Он уже почти привык к тому, с каким замешательством Хэджин смотрит на него. В конце концов, их отношения никогда не предполагали мирных посиделок и задушевных бесед.

Судя по докладам, Хэджин шёл на поправку. Его щёки, прежде совсем впалые, начали едва заметно округляться, хотя болезненная бледность всё ещё не сходила с лица.

Лайл опасался, что его внезапное исчезновение сегодня вечером могло заронить в душу Хэджина ненужные мысли. Он и сам понимал, что эта забота выглядит избыточной, почти нелепой, но не мог заставить себя остановиться.

Он попытался вытряхнуть из головы образ мягких чёрных волос Хэджина и погрузился в чтение документов. Однако сопротивление было бесполезным: чёрные буквы на белой бумаге внезапно стали казаться ему длинными, опавшими ресницами омеги.

Лайл добрался до особняка лишь в предрассветный час.

Обычно, если работа затягивалась до такого времени, он предпочитал оставаться в  городском пентхаусе. Но сегодня его неодолимо тянуло домой. Зная, что это лишь усложнит его утро, он всё же поддался этому иррациональному импульсу.

В холле его встретил Марк.

— С возвращением, молодой господин.

— Что-нибудь случилось? — Лайл задал дежурный вопрос, не ожидая ничего особенного.

Но Марк, вместо того чтобы просто кивнуть, жестом пригласил его отойти в сторону. Лайл напрягся, ожидая дурных вестей, но слова дворецкого заставили его замереть в изумлении.

— Ничего серьёзного, сэр, но... господин Брайт ждёт вас.

— Ждёт?

Смысл сказанного не сразу дошёл до его сознания. Хэджин искал встречи с ним по своей воле лишь однажды — в ту ночь, когда просил разрешения навестить родителей.

Лайл почувствовал, как сердце на мгновение подпрыгнуло, а затем тяжёлым камнем рухнуло вниз. Он горько усмехнулся своим мыслям и ускорил шаг. Забыв о намерении зайти к себе, он сразу направился к комнате омеги. Стоило ему позвонить в колокольчик, как дверь гостиной тут же распахнулась.

— ...Мне сказали, ты звал меня.

Взгляд чёрных глаз, устремлённый на него, казался почти физически ощутимыми путами. Лайл почувствовал нелепое, почти детское напряжение. Подумать только: он, доминантный альфа, нервничает из-за того, что этот измождённый мальчишка захотел его видеть.

— Да. Проходите.

После этой короткой фразы тело Лайла словно обрело способность двигаться. Он прошёл к указанному креслу, чувствуя себя марионеткой на невидимых нитях. Придя в себя, он снова облачился в маску холодного спокойствия. Зачем Хэджин позвал его? Возможно, чтобы попросить больше не приходить?

Но то, что произнёс Хэджин, оказалось для Лайла куда более страшным кошмаром.

— Я чувствую, что достаточно окреп. Завтра я намерен покинуть этот дом.

Кошмар. Иного слова Лайл подобрать не мог. Он ещё не спал, но уже чувствовал, как этот чёрный сон сдавливает ему горло. Он инстинктивно осмотрел Хэджина — тот по-прежнему выглядел пугающе хрупким. Его тело, которое Лайл недавно держал на руках, казалось почти невесомым, а кожа была белее простыней. Даже если сравнивать с критическим состоянием трёхнедельной давности, нынешний вид омеги никак не вязался со словом «здоровье».

— Ты ещё не готов. О чём ты вообще говоришь?

Лайл едва узнал собственный голос — он прозвучал как низкое, утробное рычание. Гнев, смешанный с паникой, затопил его грудь. Хэджин просто хочет сбежать, как и всегда. Это не должно было стать шоком, но почему же тогда сердце бьётся так неистово, словно пытается проломить рёбра?

Лицо Хэджина при этих словах окаменело.

— Господин Вермут, — произнёс он холодно. — Между нами нет и не будет ничего, кроме условий контракта. Мне не нужны ваши подачки.

Ответ был нанесён быстро и безжалостно.

Лайл прикрыл рот рукой, чувствуя себя загнанным в угол. Неужели его визиты действительно были для Хэджина в тягость? Он полагал, что просто проявляет заботу, не требуя ничего взамен, но у омеги было иное мнение. Хэджин ясно давал понять: он не хочет иметь с Лайлом ничего общего. И это ранило сильнее, чем если бы его ударили ножом.

— ...Я никогда не требовал от тебя ничего подобного, — выдавил Лайл.

Хэджин сузил глаза. То странное чувство, что грызло его с самого обеда, наконец обрело чёткие контуры. Сначала это было лишь лёгкое покалывание, но теперь оно превратилось в открытую, кровоточащую рану.

Зачем Лайл это делает? Зачем приходит каждый вечер, зачем засыпает вопросами о его здоровье? Если бы он хотел откупиться за причинённую боль, он бы просто выписал чек — это было бы в его стиле.

Да, еда и комфорт — это часть «ответственности». Но условие «выйти из дома здоровым»... Чем больше Хэджин думал об этом, тем более зловещим оно ему казалось.

Он читал статьи. Слухи о том, как в особняке Вермутов издеваются над омегами, о специфических наклонностях Лайла... Даже их недавний визит в больницу оброс грязными подробностями. Хэджин знал, что реальность была иной, но это не отменяло главного вопроса: какое дело Лайлу до его здоровья, если он не собирается снова использовать его тело?

В душе Хэджина всколыхнулась волна глубокой тревоги. Может, Лайлу просто нужен «исправный инструмент»? Здоровый омега, способный выдержать его давление и помочь сбросить сексуальное напряжение?

Другой вариант — искренняя забота — казался Хэджину абсурдным. Зачем Лайлу ломать свой характер и носиться с ним, если не ради собственной выгоды?

В этот момент Хэджин понял: то жгучее чувство, что он принимал за недомогание, было яростью. И он не собирался её подавлять.

— Вам снова нужна разрядка? Требуется помощь с феромонами?

— О чём ты, чёрт возьми, говоришь?!

Слова Хэджина ударили Лайла прямо в сердце, лишая возможности дышать. Он совершенно не понимал, какие демоны терзают разум омеги и почему тот так превратно толкует его действия.

Лайл пытался уцепиться за остатки здравого смысла, но сознание плыло. Стоило Хэджину заговорить об уходе, как внутри альфы начал разгораться нездоровый жар. Кровь закипела, словно он проглотил раскалённый уголь. Феромоны Хэджина, хоть и были слабыми, обжигали кожу Лайла, как невидимое пламя.

Каждая клетка его тела требовала контроля. Яростное пламя грозило превратить его в пепел.

«Почему ты всё время пытаешься меня бросить?»

— Теперь я вряд ли буду вам полезен, — продолжал Хэджин, не замечая состояния собеседника. — Вы ведь хотели покорную куклу, не так ли?

— Джин, замолчи. Я уже говорил: дело не в этом.

В голосе Лайла прорезалась сталь, но Хэджин лишь устало отвёл взгляд. Его измождённое лицо, на котором отпечаталась бесконечная тень разочарования, терзало Лайла сильнее любых упрёков. Каждый вздох омеги был подобен удару стилета.

— Тогда просто скажите, что вам нужно моё тело. К чему эта фальшивая забота? Она только мешает. Мне... неуютно от этого.

В ту же секунду последняя нить, удерживавшая рассудок Лайла, с треском лопнула.

Между ними всегда стояла стена — толстая, непроницаемая броня из обид и социального статуса. Лайл сам воздвиг её когда-то. Но теперь её существование стало невыносимым.

Его трясло от осознания того, что Хэджин отвергает его, отталкивает с такой лёгкостью. Дикий, первобытный страх захлестнул его: казалось, если Хэджин уйдёт сейчас, само сердце Лайла перестанет биться.

Он резко поднялся. Один широкий шаг — и он оказался вплотную к омеге. Но даже на таком расстоянии Хэджин казался ему бесконечно далёким.

От резкого движения Лайла бесстрастное лицо омеги дрогнуло. Альфа навис над ним, вцепившись в подлокотники кресла с такой силой, будто собирался раздавить их в щепки, и Хэджин невольно вжался в спинку, пытаясь оказаться как можно дальше.

— Если я скажу, что это необходимо?..

— …Кх…

Лайл наклонился почти вплотную, и его окутал густой аромат омеги. С недавних пор Лайл мог с пугающей лёгкостью вызвать этот запах в памяти, даже когда Хэджина не было рядом. Но сейчас, в этой близости, ему казалось, что весь мир сузился до одного-единственного человека. Рецессивный омега не должен был обладать такой властью над чувствами доминанта, но Лайл тонул в этом ощущении, испытывая почти болезненный восторг.

Рассудок капитулировал. Перед глазами всё плыло, окрашиваясь в багровые тона. Феромоны, которые он каждую секунду старательно держал под замком, вырвались на волю, заполняя собой всё пространство вокруг Хэджина.

— Фе… ромоны… кх… — Хэджин судорожно глотнул воздух.

— Если я скажу, что ты мне нужен, ты будешь сидеть здесь смирно?

Лайл прекрасно понимал его мотивы. Знал, что Хэджину не нужны ни его забота, ни его показное великодушие. Холодный разум твердил, что именно Лайл виноват в этом бесконечном, пуленепробиваемом недоверии. Но он не мог совладать с этой вспышкой примитивной страсти. Только не тогда, когда тот снова пытался уйти.

— Джин. Почему ты молчишь? Я спрашиваю: если я потребую соблюдения контракта, ты останешься здесь?

Перед глазами Лайла всплыла та ночь: Хэджин, едва переставляющий израненные ноги под проливным дождём; Хэджин, бросивший все свои жалкие пожитки, лишь бы исчезнуть навсегда. Это вечное стремление омеги вырваться из его рук действовало на Лайла как раскалённое клеймо.

Феромоны доминантного альфы мгновенно установили свою власть в комнате. Теперь всё было честно — Лайл уже давно задыхался от присутствия Хэджина, так пусть и тот почувствует то же самое.

Мертвенно-бледное лицо омеги быстро залил лихорадочный румянец. В каждом его выдохе теперь слышалась сладость возбуждённых феромонов. Этот запах сводил с ума. Поддавшись импульсу, Лайл придвинулся ещё ближе, почти касаясь кожей кожи.

Его взгляд, словно примагниченный, скользнул к изящной линии шеи. Лайл помнил, как однажды впился зубами в чувствительную железу на этом самом месте. Воспоминание о том, как из Хэджина тогда брызнул аромат дождя, заставило его сердце биться с удвоенной силой.

Каждое движение Хэджина, каждая попытка отстраниться лишь сильнее раззадоривали альфу. Ему хотелось сжать его в объятиях так крепко, чтобы тот никогда не смог пошевелиться.

«Опасно». Лайл уже не понимал, что именно опасно: потерять Хэджина или превратиться в то чудовище, которым он сейчас становился. Он заметил, что его метки на ключицах омеги полностью исчезли, не оставив и следа. И это бесило.

Он продолжал изливать свои феромоны. Это не было подавлением, которое он использовал против врагов или провинившихся слуг. Это было нечто куда более тёмное и примитивное — похоть, возведённая в абсолют.

Хэджин, вцепившись в собственные руки, мелко дрожал под его тяжёлым телом. Вид омеги, запертого в пространстве между его руками, вызывал у Лайла извращённое чувство удовлетворения. Особенно когда он видел, как вздрагивают бёдра Хэджина от непроизвольной реакции тела.

Никогда раньше Лайл не позволял себе такой распущенности. Он всегда презирал альф, которые используют свою природу, чтобы насильно вызвать течку у омеги.

Что же он делает сейчас?

Его рука сама собой потянулась к щеке Хэджина. Кожа была влажной и горячей, и Лайл невольно сглотнул слюну. Он видел, как на тонкой шее судорожно дёрнулся кадык. Тот почти полностью отдался инстинкту, если бы не одна деталь: Хэджин кусал свои губы до крови.

— Не кусай.

— Прекрати.

Лайл надавил ладонью на его челюсть, пытаясь заставить омегу разжать зубы, но Хэджин лишь сильнее вгрызался в собственную плоть. Его глаза закатились, взгляд стал отсутствующим — разум беглеца тонул в пучине шока.

Лайл и так уже разрушил всё внутри этого человека. Какое ему дело до какой-то царапины на губе? Но вид крови почему-то жёг ему глаза. Ослеплённый непонятной жаждой, он прошипел:

— Зачем ты это делаешь? Настолько не хочешь, чтобы я слышал твои стоны?

Ответ, прозвучавший сквозь всхлипы, заставил мир вокруг Лайла рухнуть.

— Я просто… не хочу… чтобы мне снова… разорвали рот… кх…

«Если не хочешь, чтобы тебе порвали пасть — заткнись. Слушать тошно».

Лайл замер, словно его окатили ледяной водой. Эти слова, когда-то брошенные прежним дворецким, эхом отозвались в его голове.

Он резко отпрянул. Морок рассеялся. Лайл вдруг осознал, что всё это время он не действовал как «холодный и рассудительный лидер». Он был рабом своих гормонов, обычным животным, упивающимся властью.

— Я…

Он не хотел этого. Он хотел искупить вину. Хотел, чтобы Хэджин ушёл отсюда окрепшим и сытым, просто потому, что ему было искренне жаль.

Но что он сделал только что?

— Я не…

Он не собирался давить на него феромонами. Не собирался загонять его в угол, зная о его травмах.

Зачем он это сделал?

— …Мне страшно.

Голос Хэджина, похожий на едва слышный шелест, заставил Лайла отпрянуть ещё дальше, словно от удара током. Страх, исходивший от омеги, теперь колол его кожу тысячами раскалённых игл.

Лайл отступал назад, чувствуя себя жалким и ничтожным. Хэджин, всё ещё обнимающий себя за плечи, смотрел на него с недоумением, в котором всё ещё читался затаённый ужас.

Он снова сделал это. Снова превратил Хэджина в жертву.

Осознание собственного уродства вызвало приступ невыносимой тошноты. Лайл бросился в ванную, примыкающую к гостиной. Желудок, пустой с самого обеда, скрутило спазмом, и наружу выплеснулась горькая желчь.

Он помнил день, когда его точно так же рвало от запаха другого омеги. Но сегодня всё было иначе. Сколько бы он ни склонялся над фаянсом, чувство омерзения не проходило.

Лайл плеснул в лицо ледяной водой, не заботясь о том, что заливает дорогую рубашку. Подняв голову, он увидел в зеркале своё искажённое отражение.

В этот момент он осознал чувство, которое поселилось в нём в день, когда Хэджин ушёл от него в грозу. Маленькое зерно, упавшее в почву его души, наконец дало всходы.

Это была лютая, беспощадная ненависть к себе.