Глава 7

— Этот ребёнок станет доминантным, прямо как я.

Это было самое старое воспоминание о матери, которое запечатлелось в памяти Лайла. Его родители обожали выставлять сына перед гостями, демонстрируя его золотистые волосы и пронзительно-голубые глаза. Сияющие, словно отлитые из чистого золота пряди считались неоспоримым символом крови альфы. Глядя в его глаза, и мать, и многочисленные родственники расплывались в улыбках, предвкушая пробуждение доминантных генов.

Особенно гордилась этим мать — сама доминантная омега.

В этих бесконечных похвалах никогда не было ни слова о стараниях самого Лайла. Любые его достижения воспринимались как нечто само собой разумеющееся, как неизбежное приложение к его происхождению. Даже когда ему было пять, и он, старательно сопя и путаясь в собственных пальцах, сделал из бумаги цветок, чтобы подарить его матери, ничего не изменилось.

В тот день, когда идеальный бумажный бутон обнаружился в мусорной корзине, в душе Лайла впервые зародилось сомнение.

«Если отбросить мою сущность, что во мне останется?» — подумал он, глядя на смятую бумагу.

— Этот ребёнок станет доминантным, как я! Доминантным альфой из рода Вермутов!

Вопреки страстным желаниям матери, Лайл проявил свою природу лишь в четырнадцать лет — в период обычного полового созревания, как и большинство сверстников.

Доминантные особи обычно заявляют о себе в раннем возрасте. Когда Лайлу исполнилось двенадцать, а пробуждения всё не случалось, отец начал заводить любовниц. Мать твердила, что эти измены — целиком и полностью вина Лайла, не оправдавшего ожиданий. Должно быть, так оно и было.

Она, казалось, совершенно не замечала собственного поведения, граничащего с одержимостью, или того, как сама презирала мужа за то, что тот не был доминантным.

Несмотря на юный возраст, Лайл больше не позволял манипулировать собой с помощью разговоров о крови. Подумаешь, отсутствие феромонов — его жизнь всё равно протекала на самой вершине пищевой цепочки. Его оценки были лучшими, а тело росло так стремительно, что он уже был на голову выше сверстников. Лишь мать продолжала смотреть на него так, словно ему чего-то не хватало.

На вопрос, терзавший его в детстве, теперь нашёлся твёрдый ответ. Даже если он так и не пробудится как альфа, Лайл останется Лайлом. Законным наследником семьи Вермут, человеком выдающихся способностей.

Поэтому, когда в четырнадцать он всё же пробудился — причём как обычный, а не доминантный альфа — Лайл воспринял это равнодушно. Лишь мимолётно подумал, что эти новые «феромоны» приносят слишком много хлопот.

— Хм-м. Так это ты здесь молодой господин?

Внезапный неприятный запах коснулся кончика носа. Тот злополучный день всегда всплывал в памяти именно через эту вонь. Недавно пробудившийся Лайл мгновенно осознал — это это феромоны омеги. Они разительно отличались от тёплого аромата матери. Этот запах был липким, вызывающим тошноту и необъяснимую тревогу.

Понимание природы феромонов было делом инстинктов. Даже новичок в этом мире, Лайл без труда распознал намерения этой женщины. И уж точно какой-то подстилке его отца не следовало источать подобное в его присутствии.

— Убери свою вонь.

— Какое хамство. Разве в школе тебя не учили, что называть феромоны вонью — дурной тон? — омега игриво изогнулась, и в каждом её движении сквозило привычное кокетство. Она вела себя так, будто именно этим всегда завлекала его отца.

Неудивительно, что это вызвало у мальчика лишь острый приступ гадливости.

Лайл не скрывал своего презрения. С тех пор, как родители начали бесконечные скандалы, а отец стал приводить любовниц прямо в поместье, в душе мальчика пустила корни ненависть.

Однако пока что преобладающим чувством была скука. Бесполезные родственники, уповающие лишь на статус альф; отец, теряющий голову от омежьих запахов и превращающий дом в поле битвы; и, прежде всего, мать, медленно сходящая с ума на почве одержимости доминантностью.

Ему не нравилось здесь абсолютно всё.

Лайл не понимал, как какая-то содержанка посмела заговорить с ним в его собственном доме. Куда смотрела охрана? Впрочем, он давно перестал пытаться понять, что творится в голове его отца, допустившего подобное.

— Как ты вообще смеешь открывать рот в моём присутствии?

Это был вопрос, лишенный злобы, лишь недоумение. О чём думала эта женщина, ведя себя так вызывающе и продолжая источать этот мерзкий аромат?

Лайл, читавший книгу в саду на окраине поместья, где наконец-то выглянуло редкое солнце, решил позвать охрану. Это был его дом, и уходить самому было бы против логики.

Но его вопрос, видимо, задел омегу за живое.

— Ха. «Смеешь»?

— Если поняла, проваливай.

Как только Лайл холодно бросил эти слова, на него обрушилась плотная, тяжёлая волна феромонов.

— Даже не подумаю. Мелкий щенок... мнишь себя хозяином только потому, что носишь фамилию Вермут?

Это была атака, преследующая низменную цель. Так нельзя было поступать с ребёнком, который только что пробудился. У подростков феромонные железы ещё не окрепли, и внешнее воздействие могло легко их повредить. Это было смертельно опасно — риск остаться калекой на всю жизнь.

Но омега, казалось, вознамерилась любой ценой увидеть Лайла распростёртым у своих ног, и вкладывала в этот удар все силы.

Сердце Лайла забилось так яростно, словно хотело выскочить из груди. Он ненавидел то, как его собственное тело отзывалось на эту сырую, душную вонь.

— Что... ты творишь...

— Пожив здесь, я поняла, Вермуты — ничего из себя не представляют. Тебе не стоит так высоко задирать нос.

«Чёрт...»

— Каково это — когда тебя втаптывают в грязь? Наш господин, небось, впервые такое чувствует?

Это ощущение беспомощности напоминало падение в вязкое болото. Мрачное, тяжёлое, оно грозило поглотить его целиком. Обжигающее отвращение вспыхнуло внутри Лайла, используя чужую вонь как топливо. Ему было до тошноты противно от собственной слабости перед этим ничтожеством.

Лайл стиснул челюсти так, что зубы скрипнули, и в этот миг внутри него вспыхнуло пламя совсем иного рода. Почувствовав силу, способную сокрушить эту жалкую атаку, он не стал сдерживаться. Единственным его желанием было стереть это мерзкое лицо из поля зрения.

— Это что... сука... доминантный?! Г-а-ах!..

— Исчезни с моих глаз.

Феромоны, вырвавшиеся из мальчика, были слишком тяжёлыми и мощными для его возраста. Омега, мгновенно побледнев, задрожала и, скуля, поползла прочь, оставляя за собой позорные следы.

Лайл провожал её ненавидящим взглядом, скрипя зубами. Он не мог представить себе ничего более жалкого, чем отец, притащивший в дом подобную грязь.

Тогда он надеялся, что этот инцидент останется лишь неприятным воспоминанием.

Если бы только в ту ночь не началась та ужасная головная боль, которая будет преследовать его всю жизнь.

— Что с ним такое?! Врача сюда!

— Вы... не контактировал ли он в последнее время с большой дозой чужих омежьих феромонов?..

— Что? В этом доме из омег только я и... Эта проклятая шлюха, неужели она...

Сквозь жар и лихорадку Лайл слышал срывающийся голос матери и лепет перепуганного доктора. Он смутно осознавал происходящее:

«Моё тело болит из-за тех феромонов».

Спустя несколько дней Лайл наконец поднялся с постели, чувствуя свинцовую тяжесть в голове. Повторное обследование вынесло вердикт: он — доминантный альфа.

Но мать не обрадовалась.

Когда он спросил о причинах боли, врач в замешательстве снова обложил его датчиками. Оказалось, что его органы чувств, отвечающие за восприятие феромонов, развились до запредельного уровня.

Ему сказали, что это признак выдающегося доминанта, но Лайл остался безучастен. Какой прок от этой «выдающести», если теперь он будет острее чувствовать вонь, от которой раскалывается череп? Слова о том, что ему придётся сбрасывать напряжение чаще и интенсивнее, чем другим, прозвучали как смертный приговор.

— Ты стал доминантным, наглотавшись вони этой девки? Ты такой же, как твой отец!

Увидев результаты, мать впала в настоящую истерику. Но Лайлу было уже всё равно. Он просто игнорировал её, считая эти бессвязные обвинения недостойными внимания. Он слишком рано понял, что слова родителей не стоят и ломаного гроша.

— Доминантный, значит?

Реакция отца при встрече была сухой и безжизненной. Равнодушие, ставшее оборотной стороной материнской истерии.

Лайлу стало абсолютно плевать на всё это. Раздражала лишь тупая, непрекращающаяся боль в висках.

Вскоре после того, как он стал доминантом, произошло «то самое происшествие».

Леденящие душу звуки разорвали ночную тишину.

Лайл, и без того спавший чутко из-за мигрени, медленно сел в постели. Даже сквозь дымку в голове он понял — звуки были странными.

Когда суета снаружи стала нарастать, к Лайлу пришло странное предчувствие — он должен проверить, что происходит. Как только он переступил порог комнаты, прогремел ещё один выстрел.

Осознав, что это именно стрельба, Лайл бросился вперёд. Кто посмел стрелять в поместье Вермутов?

Пока он раздумывал, не стоит ли вооружиться для самообороны, снова грохнуло. Двор пронзили редкие крики, а затем воцарилась гробовая тишина.

Ноги сами несли его в одну сторону. В какой-то момент он начал различать запахи: тошнотворную вонь той омеги, феромоны матери и тяжёлый аромат отца.

Как назло, ночь была лунной и ясной. Ступив на траву в дальнем углу двора, Лайл только тогда заметил, что вышел босиком.

— ...

Он видел, как к нему бегут слуги, пытаясь остановить. Но Лайл, не отрывая взгляда от цели, шёл вперёд. Он холодно отталкивал руки, хватавшие его за плечи. После нескольких попыток его оставили в покое.

Он знал, что за спиной замерло множество людей, но вокруг стояла жуткая тишина. Такая, что был слышен каждый шорох его шагов по траве.

Там, в самом конце сада, лежали его мать и отец.

Зрелище было чудовищным. У отца в районе сердца зияла дыра. Лицо матери было изуродовано до неузнаваемости. Пистолет в её руке не оставлял сомнений в том, кто был виновником ночного кошмара.

Лайл слегка наклонил голову, и в его душе снова возник вопрос. Что же это за «сущность» такая, раз из-за неё происходят подобные вещи?

Внезапно он почувствовал, как ступни намокли. Густая алая кровь, вытекавшая из тел, добралась до него. Казалось, сама судьба метит его, показывая, как передаётся по наследству это проклятие крови.

Марк, бывший в то время дворецким, первым пришёл в себя и окликнул его. В отличие от его дрожащего, охрипшего от ужаса голоса, Лайл отдавал приказы пугающе спокойно:

— Всем присутствующим закрыть рты. Вызывайте службу безопасности. И свяжитесь с главным офисом, пусть доставят записи с камер наблюдения.

Поражённый Марк пытался увести его, но Лайл был непреклонен. Глядя на свои босые ноги, полностью залитые кровью родителей, он просто осознал одну истину.

Он никогда, ни за что не сможет полюбить свою природу.

В тот день Лайлу только исполнилось пятнадцать.

***

В ту же ночь в поместье обнаружили ещё одно тело. Это была любовница отца.

На записях с камер видеонаблюдения было отчётливо видно, как мать хладнокровно выпускает пули ей в живот и в голову. Позже вскрытие подтвердило, что  женщина была беременна от отца. Причина, по которой дуло пистолета первым делом было направлено в область живота, стала пугающе ясной.

Вязка альфы — это всегда акт осознанной воли. Лайл не мог понять одного: почему отец сделал такой выбор? Почему он позволил этому случиться?

Своё прошлое Лайл никогда не считал достойным жалости. Подобные вещи могли казаться ранами лишь в далёком детстве, когда он был совсем мал. Когда же трагедия наконец разразилась, в его душе не осталось места для скорби — её до краёв затопили ненависть и ледяное презрение.

Именно поэтому он не мог поверить в случившееся. Тот самый поступок, который он презирал до глубины души, он совершил сам — по отношению к Хэджину.

И ещё меньше он понимал своё нынешнее состояние. Несмотря на содеянное, желание удержать Хэджина подле себя вспыхивало в нём с новой пугающей силой.

— Сообщают, что господин Брайт отказался даже от ужина.

Услышав от секретаря новости из особняка, Лайл в приступе тревоги провёл ладонью по лицу. После того, что он сотворил прошлой ночью, Хэджин перестал принимать пищу. Известие о том, что омега с самого утра лежит, накрывшись с головой одеялом, сводило с ума.

Он коё-как продержался в офисе до вечера, почти не помня, как прошёл этот день. Призраки прошлого и груз собственных ошибок сплелись в тугой узел, вызывая тошнотворную волну самоненависти.

Впервые в жизни Лайл ощутил дикое  желание приставить пистолет к собственному виску.

— На сегодня это все вопросы, требующие вашего внимания. Прикажете подать машину к пентхаусу?

— ...Нет. В особняк.

Он больше не мог это выносить. Едва дотянув до конца рабочего дня, Лайл решил прекратить поиски причин своего состояния. Сейчас это было неважно. Важно было лишь одно: Хэджин должен съесть хоть что-нибудь, иначе сам Лайл просто не сможет дышать.

В комнате царил полумрак. Хэджин, забившись под одеяло, затаил дыхание.

Если долго лежать вот так, не шевелясь, наступает момент, когда сознание резко проваливается куда-то вниз, в вязкую глубину. Это был странный транс — уже не явь, но ещё и не сон. Несмотря на то, что в помещении поддерживали идеальную температуру, Хэджину казалось, будто его окутывает ледяной воздух.

Где-то вдалеке пробил колокол. Он слышал его совсем недавно, но не мог понять — звенит ли он до сих пор или время просто перестало для него существовать, проносясь мимо короткими вспышками.

— Джин.

Хэджин не слышал, как открылась дверь, но низкий голос внезапно раздался совсем рядом. Он замер, затуманенно моргая, и почувствовал, как чьи-то осторожные пальцы ухватились за край одеяла и медленно потянули его вниз.

— ...

— Не голодай. Съешь хоть что-нибудь.

С трудом разомкнув веки, он увидел перед собой лазурные глаза. Лайл стоял прямо перед ним, глядя сверху вниз.

Хэджину на мгновение почудилось, будто он кожей чувствует феромоны альфы. Хотя было очевидно, что Лайл сейчас плотно сдерживает свою сущность.

Вчерашнее давление лишило последних сил, и у него просто не было воли, чтобы подняться и поесть. Стоило лишь вспомнить ту сцену, как энергия утекала сквозь пальцы. Словно те крупицы эмоций, что он по крохам собирал несколько дней, вновь были сметены сокрушительным цунами. Феромоны Лайла были слишком мощными, чтобы оставить хоть какой-то шанс его жалкому внутреннему миру.

И всё же, дрейфуя в своих полусонных видениях, Хэджин ловил странные ощущения. В тот момент он был смертельно напуган, ожидая, что Лайл возьмёт его силой, наплевав на любые протесты. Но теперь, мысленно перебирая шлейф оставшихся в памяти ощущений, он чувствовал замешательство.

«Мог ли он... действительно причинить мне вред?»

Это было необъяснимо. Странное чувство, похожее на тот первый раз в жизни, когда он осознал само существование феромонов. Ощущение, которое невозможно облечь в слова, но которое инстинкт улавливает мгновенно.

Но почему тогда Лайл сбежал, словно в страхе? И почему у него при этом был такой болезненный вид?

Вспоминая его лицо, Хэджин по привычке пытался вызвать в себе отвращение. В конце концов, это не те вопросы, которыми он должен задаваться. Лайл запугал его, и это оставалось неоспоримым фактом.

К тому же, очевидно, тот не собирался отпускать его до истечения трёх месяцев. Стоило лишь вспомнить ту яростную реакцию, как тело само собой каменело. В такие моменты Хэджин поспешно отпускал те странные, едва зародившиеся мысли и снова погружался на самое дно своего оцепенения.

— Я больше никогда так не поступлю... Поэтому, прошу тебя... поешь.

Пока Хэджин пребывал в своих раздумьях, лицо Лайла оказалось совсем близко. Оказалось, тот опустился на одно колено перед кроватью, чтобы их глаза были на одном уровне.

Этот прямой, открытый взгляд казался Хэджину чужим. Вся ситуация выглядела донельзя странной. Лайл снова источал едва уловимый аромат, который — вопреки его подавляющей натуре — ощущался почти абсурдно тёплым.

Хэджин медленно закрыл глаза. У него не осталось сил, чтобы разгадывать эти неразрешимые загадки.

— Фу-ух...

Возвращаясь в свои покои, Лайл тяжело выдохнул. В последние дни состояние Хэджина оставалось неопределённым.

Он всё так же часами сидел на кровати, погружённый в свои мысли. Однако теперь, когда дворецкий или прислуга приносили еду, он хотя бы делал попытки поесть. Порции по-прежнему были крошечными, но это было хоть что-то.

Несмотря на это, Лайла не покидало гнетущее чувство тревоги. Хэджин со своим безмолвным согласием напоминал механизм, который выполняет команды лишь потому, что так нужно для поддержания функционирования. Его феромоны, лежащие мёртвым грузом, только подтверждали эти догадки.

Из-за этого Лайл весь день чувствовал себя так, словно на шее затягивается петля. Он выкраивал каждую свободную минуту, чтобы зайти к Хэджину утром и вечером. Безумно хотелось буквально впихнуть в него побольше еды, но он сдерживался, боясь, что любое давление будет воспринято как очередное насилие.

Оставалось лишь раз за разом повторять, что подобное больше не повторится. Хотя сам Хэджин ни разу ни о чём его не спросил.

В отличие от Хэджина, который коё-как заставлял себя глотать пищу, Лайл сам потерял аппетит. Стоило ему вспомнить изломанный, надтреснутый запах омеги, как казалось, будто каждая клетка его собственного тела взрывается от боли.

«Что мне делать?»

Самым логичным решением было бы отпустить Хэджина туда, куда он хочет. Но здесь Лайл сталкивался с проблемой, которая была столь же велика, как и его эгоистичное желание обладать им.

Сможет ли Хэджин выжить там, снаружи?

Лайл уже видел, в каком состоянии тот находился, когда пытался сбежать в первый раз. Как бы отчаянно омега ни стремился скрыться от него, реальность была такова, что он едва держался на ногах.

Стоило Лайлу представить, что он снова найдёт его в каком-нибудь грязном мотеле, истощённого и умирающего, как рассудок начинал туманиться от ярости и страха. Он должен был дать ему хотя бы волю к жизни.

Нужна была уверенность в том, что, если он отпустит этого человека, тот не засохнет, как сорванный цветок, где-нибудь в подворотне. Ответственность, смешанная с жгучей ненавистью к себе, неустанно гнала вперёд.

Пока он в оцепенении перебирал эти мысли, секретарь, сидевший на переднем сиденье, обратился к нему:

— Вы всё ещё беспокоитесь о господине Брайте?

— Да.

За последние несколько дней это стало привычной темой, поэтому секретарь не побоялся развить мысль. Немного помедлив, он решился дать совет:

— Может быть, стоит немного сменить обстановку? Он постоянно заперт в четырёх стенах. Возможно, обед на свежем воздухе пойдёт ему на пользу.

— Хм.

— Как раз завтра обещают солнечный день. И ваше утро совершенно свободно от встреч.

— ...Вот как.

Слова подчинённого звучали разумно, и Лайл согласно кивнул. Перед его мысленным взором внезапно возник образ Хэджина, который в редкие погожие дни стоял у окна и смотрел вниз.

Интересно, как он отнесётся к предложению пообедать во внутреннем саду?

Хэджин отрешённо смотрел на небо за окном. Сегодняшнее солнце казалось необычайно ярким. Глядя на эту безупречную синеву, он услышал звон колокольчика.

Реакция была мгновенной — он тут же подумал о Лайле.

— Да.

— ...

Как и ожидалось, Лайл, одетый с иголочки, открыл дверь в его спальню. Это происходило изо дня в день, но Хэджин каждый раз задавался вопросом, почему этот человек ведёт себя так странно?

Он ожидал привычных наставлений о том, что нужно хорошо питаться, но Лайл молчал. Лишь долго и как-то мучительно всматривался в чужое лицо, а затем внезапно отвёл взгляд в сторону.

Словно ему было физически тяжело говорить, глядя Хэджину в глаза.

— Джин. Я подумал... не хочешь ли ты сегодня пообедать на улице?

Услышав это неожиданное предложение, Хэджин поднял взгляд, который до этого покоился на пуговицах пиджака Лайла.

Погода действительно была чудесной. Даже его безжизненный взор невольно задерживался на сияющем саду. Но неужели это было настолько важно, чтобы Лайл лично пришёл просить об этом?

Хэджин не выдержал. Даже в своём истощении он не мог игнорировать эти  странности в поведении.

— Зачем?

— ...Потому что ты почти ничего не ешь.

Хэджину не показалось это убедительным аргументом. Однако вместе со словами до него донёсся едва уловимый запах Лайла, в котором сквозила такая отчаянная мольба, что он окончательно запутался. Может быть, он настолько сломлен, что начал неверно считывать чужие феромоны?

— Просто попробуй. Если тебе станет некомфортно, я сразу же уйду и оставлю тебя одного.

Наблюдая за этим странным проявлением чувств, Хэджин сам не заметил, как кивнул. Глаза Лайла на тут же расширились от  изумления.

Только в этот момент Хэджин до конца осознал, что  Лайл просил его не просто поесть, а пообедать вместе с ним.

***

Снаружи оказалось гораздо холоднее, чем он ожидал. Просидев взаперти несколько дней, Хэджин и не заметил, как природа стремительно покатилась навстречу зиме. Резкий, пронизывающий порыв ветра заставил его вздрогнуть; каждый шаг давался с трудом, а ноги казались налитыми свинцом.

Сожаление нахлынуло, стоило лишь переступить порог.

Знай он заранее, что «пообедать на улице» означает совместную трапезу, он бы непременно нашёл повод отказаться. Как бы странно ни вёл себя Лайл, это не было веской причиной для того, чтобы сидеть за одним столом. Да и те феромоны, что он почуял в спальне, теперь казались лишь плодом больного воображения — сейчас от них не осталось и следа.

Впрочем, раз уж он вышел, отступать было неловко. Воздух был настолько колючим, что даже глубокий вздох причинял дискомфорт, поэтому Хэджин просто механически двигался вперёд. Он решил для себя, что просто сделает вид, будто ест, и поскорее вернётся в тепло.

Внутри росло странное ощущение, будто кто-то безжалостно выжал из него всю влагу, оставив лишь сухую, ломкую оболочку.

— Ноги болят?

— ...Нет.

На самом деле лодыжка, которую он подвернул, когда в панике бежал в ванную, неприятно ныла от холода. Хэджин старался не хромать, но Лайл, сделав всего пару шагов, перевёл взгляд на его ноги.

«Он знает, что мне больно?»

Эта мысль на секунду удивила его, но интерес быстро угас. Наверняка состояние его здоровья было подробно описано в отчётах ещё при заключении первого контракта. Вопрос был лишь в том, когда Лайл решил об этом вспомнить.

Несмотря на сухой ответ, с каждым шагом боль становилась всё отчётливее. Пока он лежал в постели, травма не давала о себе знать, но сейчас она расцвела пульсирующими уколами. У лестницы Хэджин невольно поморщился, и в тот же миг перед ним возникла крупная ладонь с длинными сильными пальцами.

— Держись.

— ...

Хэджин опустил взгляд на протянутую руку, а затем снова посмотрел в лицо Лайлу. Лазурные глаза смотрели на него прямо и неподвижно.

Он предпочёл опереться на стену и спуститься самостоятельно.

— Всё в порядке.

— ...

Глядя на то, как Хэджин шатко преодолевает ступеньку за ступенькой, Лайл медленно сжал пустую ладонь в кулак и убрал её. Он молча двинулся следом, внимательно следя за каждым движением, готовый подхватить, если тот оступится.

Лайл видел, что Хэджину больно, но тот упорно молчал. Отчаянная решимость, застывшая в складке между бровей, делала протянутую руку Лайла совершенно бесполезной. Он не решался силой сократить эту дистанцию. Стена, которую Хэджин воздвиг между ними, давила на Лайла, вызывая почти физическое удушье, но он знал — у него нет права её разрушать. Он лишь замедлил шаг, подстраиваясь под рваный ритм спутника, чтобы не создавать лишнего давления.

Они дошли до центра внутреннего сада, где Лайл когда-то завтракал в одиночестве. Очутившись там, Хэджин замер, вглядываясь в изменившийся пейзаж.

— Это...

— Кажется, всё готово.

Деревья окончательно сбросили листву, обнажив тонкие, похожие на нервные окончания ветви. Стол заменили на более массивный, а вокруг него расставили переносные обогреватели. Прислуга суетилась, расставляя блюда; в стороне стояли специальные термо-треи, сохраняющие тепло.

Марк подошёл с безупречной вежливостью и жестом пригласил Хэджина к столу. Тот сел, не в силах скрыть растерянность и тревогу, постоянно озираясь по сторонам.

— Все свободны. Можете идти.

— Если что-то понадобится, только позовите, господин.

Заметив страх на бледном лице Хэджина, Лайл отдал приказ, как только сервировка была завершена. В мгновение ока сад опустел.

Тишина поздней осени заполнила пространство между ними. Однако холод больше не кусал кожу — благодаря обогревателям, расставленным специально со стороны Хэджина, воздух стал мягким и уютным.

Хэджин безучастно смотрел на пламя в обогревателе у своих ног. Тепло медленно впитывалось в лодыжку, и пульсирующая боль начала утихать.

— Приступай.

Только после слов Лайла он перевёл взгляд на стол. Завтрак был лёгким. Прямо перед ним стояла тарелка с супом, над которым поднимался густой пар. Влажное тепло коснулось подбородка.

Хэджин неохотно взял ложку, но, заглянув в тарелку, замер с полуоткрытым ртом.

— ...

— Тебе нехорошо? — спросил Лайл, который всё это время, притворяясь равнодушным, напряжённо ловил каждое чужое микродвижение. Внутри он уже готовил себя к тому, что, если Хэджин сейчас бросится в сторону туалета, придётся снова вызывать врача.

Но тот лишь прошептал севшим голосом:

— ...Стеллине.

Суп, поданный на завтрак, был необычным. Прозрачный бульон, в котором плавала паста «стеллине». В отличие от привычных макарон, это были крошечные, размером с ноготок мизинца, звёздочки. Казалось, в тарелке собрано целое созвездие.

— А-а.

Лайл и сам подумал о том, что не ел этого очень давно. Это было любимое блюдо его матери. Поколебавшись, он неловко заговорил, наблюдая за застывшим Хэджином:

— Недавно вернулся повар, который раньше у нас работал. Видимо, решил приготовить это в память о матери.

Объяснение получилось длинным, но Хэджин никак не отреагировал. Лайл, нервно коснувшись губ, подавил горькую усмешку.

«Сболтнул лишнего».

— Если тебе не нравится, не заставляй се...

— Давно их не видел.

— ...Вот как?

Паста — вещь обыденная, но стеллине действительно редко встречались в магазинах Хэви-Рейн. Хэджин невольно вспомнил суп, который готовила его приёмная мать. Запах был другим, но эти маленькие звёздочки были точно такими же.

Он отчётливо помнил её слова, когда впервые попробовал это блюдо:

«Смотри, Хэджин, я достала эти звёзды прямо с неба специально для тебя».

Тогда ему было десять, и он был слишком взрослым, чтобы верить в такие сказки. Но, будучи приёмным ребёнком, лишь вежливо улыбнулся в ответ. Однако тот первый тёплый «звёздный суп» действительно показался вкуснее всего на свете, будто его и впрямь принесли с небес.

— Их ведь нечасто продают...

— Да, это так.

Даже в крупных лавках они были редкостью. Чтобы раздобыть эту пасту для матери, Хэджину порой приходилось бегать за покупками в очень далёкие кварталы.

— Моя мама часто её использовала. Не думал, что где-то ещё так едят... Какое совпадение.

Лайл не мог оторвать глаз от Хэджина, который говорил это, не поднимая головы от тарелки. Сам Хэджин не замечал этого, но на его лице заиграла слабая, едва уловимая улыбка. К тому же, он впервые заговорил так развёрнуто.

Но эта улыбка исчезла так же стремительно и бесследно, как осенний сквозняк. Лайл моргнул, и от неё не осталось и следа. Он невольно сжал ложку так сильно, что побелели костяшки пальцев.

— ...Действительно, совпадение, — бездумно повторил Лайл.

Эта мимолётная улыбка, такая же призрачная, как феромоны Хэджина, причинила куда больше боли, чем он мог вообразить в своих самых смелых снах. Он долго пытался понять природу этой боли, пока не осознал: она исходит из самого сердца.

Хэджин сидел прямо перед ним, но казался недосягаемым — точно так же, как та ладонь у лестницы, что осталась висеть в пустоте. Горький ком подкатил к горлу Лайла, лишая его возможности съесть хоть кусочек.

Хэджин же впервые за многие дни опустошил свою тарелку до самого дна.

***

С тех пор суп со звёздочками стал неизменным спутником завтраков Хэджина. Марк, заметив, с каким аппетитом тот принимает это блюдо, готовил его с особым тщанием. Дворецкий также неукоснительно следил за тем, чтобы Хэджин как можно чаще покидал свою спальню и принимал пищу в столовой или в саду.

Чаще всего Хэджин обедал в одиночестве, но порой Лайл составлял ему компанию. В глубине души он желал лично контролировать каждый приём пищи, чтобы убедиться, что Хэджин ест. Однако был страх, что навязчивое присутствие станет для Хэджина обузой, и потому Лайл сдерживал свои порывы. В те редкие утренние часы, когда они сидели за столом вдвоём, он неизменно заказывал себе тот же суп стеллине.

Спустя неделю Лайл подметил одну странную деталь. Будучи крайне обеспокоенным, он ежедневно изучал отчёты о рационе Хэджина. Оказалось, что в те дни, когда они обедали вместе, порции того становились чуть больше.

«Неужели это из-за меня?» — пронеслось в голове у Лайла. Но он тут же отбросил эту мысль. Вероятнее всего, Хэджину просто было подсознательно комфортнее есть в чьём-то присутствии после долгого, изнуряющего одиночества.

Обдумав это, Лайл снова пригласил Хэджина на завтрак. Он решил для себя, что если тот откажется, он попросит Марка составить компанию.

К его облегчению, Хэджин лишь привычно и безучастно кивнул. В последнее время понять, о чём он думает, становилось всё сложнее. Для Лайла уже само отсутствие прямого отказа было поводом для  облегчённого вздоха.

Снова зарядили затяжные дожди. Короткие прогулки в сад стали невозможны, и Лайл пригласил Хэджина в одну из малых столовых особняка. Это было небольшое камерное помещение, обставленное так, чтобы создавать ощущение уюта и тепла.

— ...

— Хочешь что-то сказать?

Сегодня Хэджин, едва сев за стол, уставился не в свою тарелку, а на порцию Лайла. Тот инстинктивно напряг спину, стараясь скрыть внутреннее смятение. Неужели Хэджина раздражает, что он ест тот же самый суп?

— Вы, должно быть, очень любите суп стеллине.

Лицо его оставалось бесстрастным, но в самом вопросе впервые прозвучала тень любопытства. Лайл взглянул на плавающие в бульоне золотистые звёзды и с трудом выдавил:

— ...Пожалуй, да.

На самом деле он никогда не питал нежных чувств к этому блюду. Для него это была лишь прихоть матери, не более. Даже Хэджин, который обычно смотрел на этот суп с затаённой грустью, сегодня выбрал другое меню, но Лайл упрямо продолжал есть опостылевшие макароны. Впрочем, неделя гастрономических мучений окупилась — Хэджин сам, без принуждения, задал ему вопрос. И пусть омега, казалось, даже не ждал ответа, для Лайла это была маленькая победа.

Во время их совместных трапез слуги никогда не заходили в столовую — Лайл строго запретил это, помня, как сильно Хэджина тяготит лишнее внимание.

В тишине, нарушаемой лишь мерным перестуком столового серебра, Лайл заметил, как Хэджин начал машинально растирать своё левое колено.

— ...

Продолжая есть, он украдкой наблюдал за чужой ногой. Хэджин подвернул именно лодыжку, но за последнюю неделю ему приходилось много ходить, покидая спальню. Возможно, нагрузка дала о себе знать.

Лайл под столом нервно сжимал и разжимал кулаки, выжидая момент. Когда Хэджин закончил есть и тихо положил ложку на край тарелки, Лайл, сглотнув вязкую слюну, осторожно начал:

— Послушай.

— Да.

— ...Не хочешь ли ты съездить в больницу?

— ...

Хэджин пристально посмотрел на него, словно пытаясь разгадать скрытый мотив. То, что он не бросился бежать при слове «больница», уже было добрым знаком. Но, опасаясь бури под этой маской безразличия, Лайл поспешно добавил:

— Мне кажется, твоя нога всё ещё болит.

— Ах.

Только тогда Хэджин осознал, что всё это время не переставал поглаживать колено. Действительно, тупая боль в лодыжке теперь начала подниматься выше. Вероятно, из-за того, что он старался не переносить вес на больную стопу, его походка изменилась, и суставы не выдержали.

В памяти всплыли слова врача, который при последнем осмотре советовал быть осторожнее. А за ними пришла и привычная тревога.

Возможно, Лайл хочет провести другие обследования? После того мимолётного экспресс-теста угроза беременности всё ещё оставалась актуальной.

Что сделает Лайл, если он откажется? Потащит ли в клинику силой?

— Я подумаю над этим.

— ...Хорошо.

Лайл просто кивнул. Хэджина снова захлестнуло странное чувство, но он привычно отодвинул его в сторону.

Холодало. Хэджин сидел, свернувшись калачиком на диване у окна; от стекла тянуло ощутимой стужей. Глядя в непроглядную темноту, он считал дни. Через полтора месяца он, возможно, сможет навсегда покинуть этот дом.

Внизу темнел сад, где они недавно обедали. Хотелось открыть окно, чтобы вдохнуть ночной воздух, но створки были намертво заблокированы. Странно — иногда, когда его не было в комнате, здесь явно проветривали.

Мысли снова возвращались к утреннему  предложению Лайла. Нога снова заныла, и Хэджин прижал ладонь к лодыжке. Он не хотел остаться калекой. Когда выйдет отсюда, ему нужно будет дойти до одного места, а для этого нужны силы. Значит, визит к врачу необходим.

Кроме того, как бы он ни пытался игнорировать Лайла, вопрос беременности пугал. Нужно было получить твёрдое подтверждение того, что внутри него нет новой жизни, за которую пришлось бы нести ответственность.

Но при мысли о больнице сердце начинало колотиться в горле. В памяти всплывал тот страшный день, когда он шёл на опознание своих родителей. Когда дыхание стало совсем прерывистым, Хэджин заставил себя вспомнить «звёздный суп».

Тёплое блюдо, которое мать готовила по особым случаям, но никогда не отказывала, если маленький Хэджин просил его просто так. Первая еда, которую она дала ему в день, когда забрала из приюта.

Вспомнив россыпь маленьких звёзд в тарелке, он крепко зажмурился. Стук холодного дождя по стеклу постепенно вернул равновесие. Успокоившись, Хэджин принял решение.

«Я поеду».

На следующее утро, когда Лайл зашёл к нему, Хэджин тихо сообщил о своём согласии. Тот ответил, что всё организует к полудню.

Осознав, что ему предстоит выход в свет, Хэджин развил непривычную деятельность. Он долго выбирал одежду, тщательно мылся, стараясь занять каждую минуту, лишь бы не дать страху парализовать волю.

Выйдя из душа и одевшись, он вернулся в спальню. Босые ступни погрузились в густой, невероятно мягкий ворс. Раньше этот ковёр лежал только у кровати, но с каждым днём его площадь увеличивалась, пока, наконец, всё пространство комнаты не превратилось в сплошное пушистое облако.

«Может, так принято зимой?» — подумал он. Раньше ему не давали даже чистого полотенца, поэтому он счёл это просто особенностью богатого дома.

В дверях гостиной раздался звон колокольчика. Решив, что это Марк, Хэджин поспешно обернулся.

— Да.

Но левая нога внезапно зацепилась за слишком высокий ворс ковра. Колено, лишённое опоры, подкосилось.

— ...

К счастью, боли не было. Ковёр оказался настолько плотным, что падение вышло мягким. Недоумевая, Хэджин попытался подняться.

— Джин! — голос Лайла, полный неприкрытой тревоги, раздался совсем близко. — Что случилось? Нога? Сильно болит?

Хэджин опешил. Почему Лайл в это время дома? Он же уехал на работу сразу после завтрака.

Пока он в замешательстве смотрел на него, лицо Лайла побледнело и осунулось. Только тут Хэджин сообразил, как нелепо он выглядит, сидя на полу, и попытался встать. Но не успел — тело внезапно взмыло в воздух.

— А!..

— Не дёргайся. Я же сказал, что не трону тебя, — прорычал Лайл, сжимая его в объятиях, и стремительно зашагал к выходу. Хэджину ничего не оставалось, кроме как вцепиться в его плечи, пытаясь остановить этот порыв.

— Постойте.

— Очень больно? Где именно?

— ...Я могу идти сам.

— ...

Осознав, что ситуация не столь критична, Лайл остановился. Он смотрел на Хэджина своими лазурными глазами, в которых плескался целый океан неопознанных чувств. В нос Хэджину снова ударил запах альфы — на этот раз резкий, не до конца скрытый, выдающий крайнюю степень волнения.

Ситуация была донельзя неловкой. Хэджин, стараясь сохранять спокойствие, тихо объяснил:

— Я просто споткнулся. Ковёр слишком пушистый, нога соскользнула.

— ...

Лайл, вернувшийся в особняк специально, чтобы лично отвезти Хэджина в клинику, почувствовал, как сердце едва не разорвалось при виде омеги на полу. Он подхватил его, не раздумывая. И хотя он старался откармливать его последнюю неделю, Хэджин в его руках всё ещё казался пугающе невесомым. Чем легче было это тело, тем тяжелее становилось на душе у Лайла.

Он перевёл взгляд на тонкие пальцы Хэджина, осторожно лежащие на его плече. Тот самый пушистый ковёр был постелен по его личному приказу.

Сначала ковёр лежал только у кровати, но позже Лайл велел застелить им всю комнату, опасаясь, что Хэджин может споткнуться на голом полу. Ни в одном другом покое этого огромного особняка не было столь непрактичного и избыточного покрытия.

И вот теперь эта самая забота стала причиной падения Хэджина. Лайла захлестнуло чувство сокрушительного поражения. В голову лезли тёмные, ядовитые мысли:

«Неужели само моё существование — это яд? Что бы я ни делал, всё оборачивается против него».

Но в то же время, пока он прижимал Хэджина к груди, странное удовлетворение медленно заполняло изнутри. Тревога, не дававшая спать последние ночи, внезапно утихла, словно на поверхность штормящего озера опустился тяжёлый штиль.

Импульс никогда больше не выпускать Хэджина из рук вспыхнул с новой, пугающей силой.

— Позволь мне донести тебя хотя бы до машины. Пожалуйста.

Лайл подбирал слова с величайшим трудом, но в ответ получил лишь долгий, непроницаемый взгляд чёрных глаз. В последнее время Лайлу казалось, что под этим взором у него пересыхает в горле, а само сердце начинает медленно превращаться в пепел.

«О чём ты думаешь, Джин? Ненавидишь ли ты меня так сильно, как я того заслуживаю?»

— ...

Хэджин не ответил. Он лишь молча опустил руки, которыми до этого пытался отстраниться, и замер. В его тонких феромонах Лайл не почувствовал явного отвращения.

Тогда он медленно двинулся к выходу. Несмотря на первоначальный порыв, сейчас он шёл предельно осторожно, вымеряя каждый шаг.

В этот момент Лайл остро ощутил, как далеко комната Хэджина находится от его собственной.

— Есть новости?

— Пока нет, господин.

Лайл нервно перебирал пальцами край стола, пытаясь сосредоточиться на документах. Он вернулся в офис, оставив Хэджина в клинике. Врач предупредил, что обследование лодыжки потребует времени и тщательности.

Вспоминая, как Хэджин мелко дрожал, переступая порог больницы, Лайл чувствовал, как внутри всё сжимается.

Хэджин упрямо отказался перенести визит, несмотря на явный стресс. Чтобы хоть как-то облегчить его участь, Лайл приказал убрать с пути всех посторонних людей и лишние предметы.

Более того, он распорядился подготовить для осмотра корпус, находящийся в противоположной стороне от того злополучного места, где когда-то погибли его родители. Хэджин видел лишь безупречно белые стены и пустые коридоры.

Лайл до безумия хотел остаться рядом, но в итоге заставил себя уйти. Он боялся, что его присутствие станет дополнительным триггером. Вместо себя он оставил Марка — единственного человека в доме, к которому Хэджин проявлял хоть каплю доверия.

Поскольку клиника находилась неподалёку, Лайл планировал лично забрать Хэджина и отвезти обратно в особняк. Ему нужно было своими глазами увидеть, что всё прошло благополучно.

Внезапно зазвонил телефон. Это был Марк.

— Господин, он спрашивает, почему в списке процедур нет теста на беременность.

— Скажи, чтобы не усердствовали. У Джина панический страх игл.

— Он настаивает. Говорит, что хочет знать наверняка.

— ...Если он чувствует, что справится — пусть делают.

Честно говоря, Лайл даже не включал анализ крови в план обследования. Не по забывчивости, нет. Просто предварительный тест был отрицательным, да и вероятность зачатия у рецессивного омеги была ничтожно мала. А главное — он не хотел подвергать Хэджина лишней боли после того, как тот едва нашёл в себе силы войти в здание больницы.

«Неужели он подумал, что я пытаюсь что-то скрыть?»

Мысли путались, не давая работать. Лайл то и дело вызывал секретаря, спрашивая, нет ли вестей от Марка. Тишина в трубке сводила с ума. Он боялся, что во время забора крови у Хэджина случится припадок, и от этой мысли у самого Лайла кровь стыла в жилах.

Наконец, телефон секретаря ожил. Лайл вскинул голову, впиваясь в него тяжёлым взглядом.

— Обследование почти завершено, господин.

— Выезжаем немедленно.

Лайл сорвался с места. Секретарь, привыкший к пунктуальности шефа, молча последовал за ним. Он с некоторым недоумением наблюдал за тем, как Лайл окончательно теряет самообладание, когда дело касается этого омеги.

— Ах, да, — Лайл резко затормозил у лифта, едва не столкнувшись с подчинённым. — Подготовьте пентхаус. Я заеду туда после больницы.

— Пентхаус? Тот самый?

— Да. Тот, что должен был отойти Джину по контракту. Проверьте, всё ли там в порядке.

— Будет сделано, господин. Всё готово к заселению.

Строго говоря, Хэджин должен был получить это жильё только после трёх месяцев в особняке. Но секретарь не стал спорить. Он видел, что Лайл действует на эмоциях, и сам в глубине души сочувствовал этому хрупкому омеге.

Лайл почти бежал к парковке. Решение показать Хэджину его будущую квартиру было импульсивным, но казалось правильным. Последние дни научили его: смена обстановки и маленькие шаги навстречу иногда творят чудеса.

Он гнал машину к клинике, даже не осознавая, какой робкой надеждой полнится сердце.

Сидя в инвалидном кресле, Хэджин неловко озирался. Чувство неуместности не покидало даже в роскошном частном лифте, который поднимал их на вершину небоскрёба. Тот факт, что кресло толкал сам Лайл, лишь добавлял ситуации сюрреализма.

Диагноз подтвердил опасения: лодыжка была в плохом состоянии. Врач настоял на фиксации, чтобы снять воспаление, и наложил гипс. Мысль о том, что теперь придётся регулярно посещать это место, лишала Хэджина последних сил.

И всё же, он выстоял. Даже когда вручили костыли, он не сломался. Да, порой подкатывала тошнота и темнело в глазах, но это не шло ни в какое сравнение с тем леденящим ужасом, что он испытал в прошлый раз.

Окружающая обстановка тоже помогла. Эта часть больницы совсем не напоминала ту, где лежали его родители. Здесь не было суеты, не было запаха смерти. Даже врач, словно понимая его состояние, не надел белый халат.

Самым тяжёлым моментом стал забор крови. Хэджин впился ногтями в ладони, терпя укол иглы — знание того, что он не несёт в себе бремя новой жизни, было важнее страха. К его бесконечному облегчению, результат подтвердил, что он не беременен.

Когда он вышел в холл, Лайл уже ждал его.

При виде гипса лицо Лайла болезненно исказилось, став почти мертвенно-бледным. Хэджин долго рассматривал его, удивляясь этой странной реакции. Когда Марк передал рекомендации врача о покое, Лайл немедленно велел достать кресло.

Хэджин пытался возражать, считая, что Лайлу совсем не обязательно брать на себя роль сиделки, но его слова остались без внимания.

— Почти приехали.

— ...

Когда Лайл предложил «заехать в одно место» перед возвращением, Хэджин просто кивнул. Он решил, что у мужчины есть какие-то дела. Но когда его выкатили из лифта прямо в жилое пространство, он замер в замешательстве.

Где они?

Лифт открывался прямо в прихожую. Судя по сложной системе аутентификации, это был закрытый эксклюзивный уровень. Хэджин поглубже откинулся на спинку кресла, чувствуя, как гипс тянет ногу.

Пройдя через массивные двери, они оказались в залитом светом пространстве. Огромные панорамные окна открывали захватывающий вид на город, раскинувшийся внизу. Белый мрамор пола и изысканная мебель выглядели так, словно сошли со страниц журнала об архитектуре.

Хэджин безучастно скользил взглядом по интерьеру. Красиво, но какое это имеет отношение к нему?

— Ну, как тебе?

— ...Высоко.

Ответ прозвучал сухо и неловко. Лайл вздохнул, понимая, что его молчание затянулось. Он коснулся щеки, подбирая слова.

— Это тот пентхаус, который указан в твоём контракте. Джин, это место теперь принадлежит тебе.

— ...Что?

Хэджин резко обернулся, едва не задев затылком безупречный пиджак Лайла.

— Это... слишком дорогой подарок за такую сделку, — голос снова стал колючим и официальным.

Бледное лицо Хэджина, на мгновение ожившее от удивления, снова отвернулось.

Лайл смотрел на его затылок и понимал, что Хэджин так и не дочитал контракт до конца. Тогда, в кабинете, его интересовал лишь пункт о его условиях, а на остальное он даже не взглянул.

Лайлу стало не по себе. Если Хэджин считает «чрезмерным» даже это, то как он отреагирует на остальное? Хотелось сказать, что это лишь малая часть компенсации за всю ту боль, что он причинил, но слова застревали в горле. Вина, словно наждачная бумага, скребла нёбо.

— Ты уже поставил подпись, так что это не обсуждается, — наконец произнёс Лайл, стараясь придать голосу твёрдость.

— ...

Хэджин больше не оборачивался. Он сидел прямо, глядя перед собой, и Лайлу казалось, что расстояние между ними измеряется не сантиметрами, а световыми годами.

Он глубоко вздохнул, и феромоны — тяжёлые, придавленные грустью — невольно заполнили комнату. Хэджин же упорно продолжал смотреть на свои колени, словно в этом сияющем мире для него не было ничего интересного.

После недолгих раздумий Лайл осторожно подкатил кресло к панорамному окну. Хэджин, до этого упрямо смотревший в пол, невольно поднял взгляд. Перед ним развернулась панорама, которую нельзя было увидеть из особняка Вермутов — да и вообще мало в каком городе мира открывался подобный вид.

Хэджин молчал, заворожённо впитывая раскинувшийся внизу Хэви-Рейн, окутанный дымкой вечных дождей. Лайл же, напротив, на город даже не взглянул. Он украдкой наблюдал лишь за чужим профилем, ловя малейшее изменение в выражении лица Хэджина.

— Джин. Насчёт больницы... я правда звал тебя только из-за ноги.

— Да.

— У меня и в мыслях не было заставлять тебя проходить тест на беременность.

— Да.

Лайл наконец озвучил то, что камнем лежало у него на сердце весь день. Но Хэджин не удостоил его ничем, кроме этих кратких ответов.

Лайл прекрасно понимал — такая реакция не означала, что Хэджин ему верит. Ему было просто всё равно. Ведь он изначально не ждал от Лайла ничего хорошего — точно так же, как он не удосужился дочитать тот злополучный контракт.

Осознав это, Лайл лишь горько усмехнулся про себя. В горле поселилась сухая горечь.

С гипсом на ноге даже элементарное мытьё превратилось в изнурительную пытку. Однако Хэджин наотрез отказался от помощи слуг. Для него, как для омеги, такие моменты всегда были полны двусмысленности. Помощь бет — пусть даже того же пола — казалась вторжением в личное пространство. Выросший в окружении бет, он особенно остро чувствовал эту неловкость.

Завершив это тяжёлое сражение с самим собой, он с трудом выдохнул и присел на край кровати. Нога в гипсе казалась непомерно тяжёлой. Мысль о том, что ему придётся ещё не раз возвращаться в клинику, вызывала глухую тревогу.

«Но если я хочу выйти из этого дома на своих ногах, выбора нет».

Пытаясь успокоиться, Хэджин вдруг нахмурился. Он вспомнил тот пентхаус. Неужели такие условия действительно были прописаны в договоре?

Превозмогая дискомфорт, он взял костыли и направился в гардеробную. Пушистый ковёр, в котором он недавно запутался, уже убрали по приказу Лайла, чтобы Хэджину было легче передвигаться.

Контракт должен был лежать где-то здесь.

— Вот он.

Документ обнаружился возле его старого потрёпанного чемодана, видимо, кто-то из слуг аккуратно пристроил его там. Хэджин поспешно вытащил бумаги из конверта. Пролистав несколько страниц, он нашёл то, о чём говорил Лайл.

Вознаграждение было не просто щедрым — оно было запредельным.

— ...

Хэджин ошеломлённо перечитывал строчки: передача права собственности на пентхаус, владение целым зданием, астрономические суммы наличных. Когда-то он думал, что Лайлу проще всего откупиться от проблем деньгами, но этот контракт превзошёл все его ожидания.

В памяти всплыл тот вечер, когда Лайл ворвался в его номер в мотеле. Хэджину почти физически почудился запах того холодного ночного воздуха. Зачем Лайл, уже обеспечив его всем необходимым, поставил условием контракта именно его «здоровье»?

«Что же тебе от меня нужно на самом деле?»

Постукивая пальцами по страницам, Хэджин пытался осознать масштаб этих цифр, но вскоре сдался. Стоимость целого здания была величиной, не укладывающейся в его сознании. Как и истинные намерения Лайла. Но в конечном счёте это не имело значения.

Он решил, что просто вернёт всё это, когда придёт время. Лишние мысли лишь забирали остатки сил.

На следующее утро, когда Лайл по обыкновению пришёл за ним, чтобы вместе позавтракать, Хэджин молча протянул ему контракт.

— Это... зачем?

— Вознаграждение слишком велико.

— ...

Лайл не взял бумаги. Вместо этого он смотрел на бледную руку Хэджина, сжимающую листы. Он ожидал чего-то подобного после вчерашнего визита в пентхаус.

Показывая квартиру, Лайл преследовал одну цель: доказать, что на этот раз сделка будет честной. Но, похоже, эффект оказался обратным.

Лайл медленно принял контракт и, накрыв ладонь Хэджина своей, заставил его снова сжать бумаги. На мгновение коснувшись его кожи, он ощутил укол странной, щемящей тоски.

— Мне это не нужно, — твёрдо произнёс Хэджин.

— Джин, ты уже поставил подпись. Обратного пути нет.

— Это заставляет меня чувствовать себя... неловко.

В его голосе прозвучало упрямство. Лайл всё чаще задавался вопросом, был ли Хэджин таким всегда? Как человек с таким твёрдым внутренним стержнем мог позволить себе так долго угасать в стенах этого дома?

— Я знаю.

— ...

Хэджин едва заметно нахмурился, не скрывая раздражения. Лайл внимательно изучал эту мимику, тщательно подбирая слова. Он был намерен оставить всё как есть. По его глубокому убеждению, ущерб, нанесённый Хэджину, требовал именно такой компенсации.

Хотелось, чтобы у него фундамент для самостоятельной жизни. Если Хэджин всё же решит уйти, у него должно быть место, которое он назовёт домом, и средства, чтобы не зависеть ни от кого.

Слова Хэджина о том, что это «конец», всё ещё душили Лайла, но он хотел, чтобы у того было оружие для защиты. Чтобы он никогда больше не голодал из-за отсутствия пары жалких грошей.

Лайл понимал, почему Хэджин противится. Возможно, эти деньги казались платой за жизни родителей. Поэтому он не стал пускаться в долгие объяснения.

— Я навязываю это тебе силой. Для своего собственного спокойствия. Чтобы мне было легче.

— ...

Репутация Лайла и так была на дне, падать дальше было некуда. Он не ждал прощения за эти деньги. Просто хотел, чтобы среда вокруг Хэджина стала хоть немного теплее.

— Так что просто прими это. Как неизбежность.

Лайл горько усмехнулся, и Хэджин долго, испытывающе смотрел ему в глаза.

В последнее время такие долгие взгляды стали привычными. Хэджин ловил моменты, когда Лайл вёл себя слишком странно или когда его феромоны непроизвольно вырывались наружу.

Запах Лайла теперь всегда витал где-то на грани восприятия. Для доминантного альфы он был на удивление тихим и приглушённым — словно Лайл привык постоянно держать себя в узде, боясь причинить вред.

Хэджин предпочёл промолчать, вновь надев маску безразличия. Он не хотел копаться в причинах перемен, произошедших с Лайлом.

Обстановка за завтраком была натянутой, и Лайл решил уехать в офис пораньше.

Выходя из главного здания, он по привычке поднял голову и посмотрел на окно второго этажа. Окно спальни Хэджина.

С недавних пор это стало ритуалом. Хэджин никогда не смотрел вниз, как в тот первый день. Лайл сам приказал заблокировать окна, так что увидеть омегу там было невозможно. И всё же он не мог заставить себя пройти мимо, не взглянув вверх.

Хэджин, как обычно, не дал ему чёткого ответа. Скорее всего, он так и не прикоснётся к этим деньгам.

«Значит, придётся придумать что-то другое», — подумал Лайл.

Он впервые в жизни так мучительно ломал голову над чьей-то судьбой. И чем больше он думал, тем сильнее росло чувство пустоты. Он хотел окружить Хэджина всем лучшим, что у него было, но стоило представить, что тот однажды уйдёт, как Лайлу казалось, будто он летит в бездонную пропасть.

Он сам не понимал, готовит ли Хэджина к свободе или пытается сплести сеть, из которой тот не захочет выбираться.

— Мы готовим отчет по продажам за прошлый квартал. Думаю, к началу следующей недели он будет у вас на столе.

— Если отчет будет таким же халтурным, как предыдущий, заверни его сразу. И передай: те, кто не справляется со своими обязанностями, могут начинать паковать чемоданы.

Семья Вермут была огромной, и её члены занимали ключевые посты в дочерних компаниях. Лайл презирал большинство из них, но не мог избавиться от всех разом.

Вступив в войну за наследство в пятнадцать лет, он прошёл через ад. Чтобы выжить, пришлось научиться не только сокрушать, но и манипулировать — внушать родственникам иллюзию, что у них ещё есть шанс, если они будут сидеть тихо.

Но он не терпел некомпетентности. Особенно это касалось его дяди Даниэля, чьи дела всегда были в беспорядке. Лайл просто выжидал удобного момента, чтобы нанести окончательный удар.

— Слушаю. Также есть отчет по уволенному персоналу особняка.

— Я распорядился, чтобы им назначили определенных государственных защитников. Они пока ничего не заподозрили.

Бывший дворецкий, Джеймс, теперь обивал пороги юридических фирм. К его проблемам на работе добавился бракоразводный процесс — выяснилось, что он долгое время употреблял запрещённые препараты. Конечно, анонимную наводку его жене дал именно Лайл.

— Некоторые обвиняемые склонны отказаться от защиты и признать вину, чтобы смягчить приговор.

— Не позволяй им этого. Найди способ надавить на них через их окружение. Пусть получат по максимуму.

— Понял. Это займёт время.

— Плевать.

Секретарь молча фиксировал приказы. Лайл в гневе был страшен, а его месть всегда была методичной и холодной. Дел становилось всё больше, и секретарь уже подумывал о расширении штата помощников.

Внезапно Лайл, не отрываясь от бумаг, спросил:

— Чем занят Джин?

Этот вопрос Лайл задавал теперь по несколько раз в день. Статус «дел Хэджина» в списке приоритетов секретаря взлетел на самую вершину.

Сверившись с данными, он ответил:

— Сообщают, что он читает газету.

— Хм?

Лайл ожидал худшего. Он боялся, что после их утреннего спора Хэджин снова замкнётся в себе и откажется от еды. Образ бледного лица омеги преследовал на каждой пустой странице документов.

Но новость о газете была неожиданной. Секретарь тоже выглядел озадаченным.

— Возможно... ему стало скучно? В особняке, как вы знаете, не так много развлечений.

— Ах.

Наверное, так и было. В доме были телевизоры и интернет, но Хэджин не был из тех, кто станет ими пользоваться. Видимо, от безысходности он взял газету, которую по привычке приносили в гостиную.

Лайлу вдруг стало тепло на душе. Мысль о том, что Хэджин начал проявлять хотя бы малейший интерес к окружающему миру, отозвалась внутри него странным щекочущим чувством.

***

В тот вечер Лайл торопился домой.

С тех пор, как он возглавил корпорацию, он ни разу не ловил себя на мысли, что ждёт момента возвращения в особняк. Но в последнее время само осознание того, что там, за тяжёлыми дверями, ждёт Хэджин, вызывало внутри странный, ни на что не похожий трепет.

Он велел предупредить о своём визите заранее, поэтому у Хэджина уже ярко горел свет. Осторожно позвонив в колокольчик, Лайл дождался тихого отклика и вошёл.

— У тебя найдётся минута? Я хотел бы, чтобы ты кое-куда со мной сходил.

— Куда?

Вопреки надеждам Лайла, в глазах Хэджина отразилась привычная настороженность. Показалось, будто снова окатили ледяной водой.

— ...Прости, я был слишком резок. Я просто хотел показать тебе библиотеку. Марк обмолвился, что днём тебе совершенно нечем заняться.

— Ах.

Хэджин, чьё тело всё ещё было натянуто струной, чуть расслабился и неловко отвёл взгляд. Пять лет жизни в этом доме приучили ждать от любого приглашения только беды.

То, что днём действительно было невыносимо скучно, было чистой правдой. Старенький телефон почти ничего не тянул, а его возможности были крайне ограничены. Раньше Хэджин просто тонул в собственной депрессии, позволяя часам утекать сквозь пальцы, но теперь, когда после визита в больницу он почувствовал себя чуть крепче, пустота стала тяготить.

Прочитав одну и ту же утреннюю газету трижды, Хэджин задумался и перевёл взгляд на Лайла, который замер в дверях с непроницаемым лицом, внимательно ловя каждое его микродвижение.

— Хорошо, я пойду.

— ...Я принесу кресло.

От этого короткого согласия Лайл, казалось, одеревенел ещё сильнее. Хэджин с недоумением посмотрел на его напряжённую спину и тихо кивнул.

— Мы пришли.

— ...

Библиотека оказалась на удивление близко. Нужно было лишь проехать по коридору и один раз свернуть за угол. Хэджин посмотрел на Лайла с изумлением —  он-то думал, что раз понадобилось кресло, путь будет неблизким.

Заметив этот взгляд, Лайл, видимо, истолковал его по-своему. И заговорил быстро, словно оправдываясь:

— Она кажется тебе слишком скромной? Мы можем пойти в главную библиотеку, просто эта — самая ближайшая к твоей  комнате.

— ...

— Там, в главном крыле, много лестниц, тебе будет тяжело. Если хочешь, дай мне немного времени, и я прикажу обустроить новую библиотеку прямо в соседней комнате...

— Нет, не нужно.

Понимая, что Лайл снова ударяется в какие-то крайности, Хэджин решил просто осмотреться.

Называть это место «скромным» было кощунством. Зал поражал своими масштабами. Хэджин никогда раньше не заходил в это крыло, поэтому даже не подозревал о существовании такого пространства.

Честно говоря, если бы его сейчас бросили одного посреди главного здания, он бы непременно заблудился. За пять лет он изучил лишь внешние очертания особняка, а прогулки по внутренним помещениям были фактически под запретом.

Стоило дверям открыться, как в лицо ударил запах старых книг. Этот аромат  отозвался в душе Хэджина забытым восторгом.

Когда-то Хэджин был ребёнком, который по-настоящему любил учиться. В этом было и желание отплатить приёмным родителям за доброту, и искренняя страсть к познанию. В те годы, полные внутренней нехватки тепла, он пытался насытить себя знаниями, заменяя ими душевную полноту.

Он мечтал поступить в университет на бюджет и сутками пропадал за учебниками. Возможность заниматься в библиотеке с такими высокими стеллажами была одним из пунктов в его списке заветных желаний.

«Всё это в прошлом», — подумал он, и едва вспыхнувшая искорка радости тут же  погасла. Хэджин привычно подавил это чувство и принялся изучать ряды книг, уходящие под самый потолок.

— Можешь брать любую книгу. Читай всё, что понравится.

— Да. Спасибо.

— ...

Вместо ответа Лайл медленно покатил кресло вглубь зала, к уютному массивному дивану, окружённому книжными полками.

— Здесь полный каталог, так тебе будет проще искать нужное.

— Ох...

— Если выберешь книгу на верхней полке, обязательно проси Марка достать её. Не пытайся вставать, это опасно.

Хэджин, только начавший прикидывать, как он будет дотягиваться до корешков с больной ногой, удивлённо распахнул глаза. Перед ним на столике лежал планшет. В классическом, слегка старомодном интерьере библиотеки этот гаджет выглядел чужеродно.

Хэджин уже видел подобное устройство в руках секретаря Лайла. Это была та самая модель, которую отец обещал купить ему в подарок за поступление в университет.

Дрожащими пальцами Хэджин коснулся прохладного корпуса. Он вспомнил, как после затяжной лихорадки пробуждения отец сдержал обещание. Хэджин был так счастлив, что не выпускал планшет из рук даже во время поездки в ресторан. Тот прибор, только что извлечённый из коробки, разлетелся вдребезги вместе с его костями в момент аварии.

Эта модель выглядела иначе — более тонкой и совершенной. Видимо, за прошедшие годы технологии шагнули далеко вперёд. Хэджин чувствовал, как внутри всё переворачивается от болезненных воспоминаний, но не мог оторвать взгляда от экрана.

— ...

Лайл, присевший рядом, не мог отвести глаз от Хэджина.

В сиянии ламп его чёрные глаза напоминали ночное небо, в котором вдруг зажглись далёкие звёзды. То, как он обеими руками прижимал к себе планшет, с любопытством нажимая на кнопки, делало образ до боли непривычным. В этот момент Лайл впервые увидел в нём не сломленную куклу, а молодого человека своего возраста.

Наблюдая за розовыми кончиками его пальцев и чуть порозовевшими от волнения щеками, Лайл погрузился в глубокое раздумье.

Хэджин начал нормально есть. Он всё ещё проводил большую часть времени в спальне, но иногда проявлял интерес к прогулкам. И вот сейчас — его глаза загорелись при виде книг.

Лайл смог наконец перевести дух, и это позволило ему задаться вопросом о собственном состоянии.

Почему сердце так болезненно сжимается от каждой тени на лице этого омеги? Почему так тревожит вид тонких запястий Хэджина, когда тот отодвигает тарелку, едва притронувшись к еде? И почему под маской «ответственности» скрывается столь отчаянное желание отдать ему всё, что есть?

Лайл осознал, что упускает что-то крайне важное. Что-то, что не укладывается в рамки обычного контракта.

— Вот так это работает?

Тщательно изучая настройки планшета, Хэджин не заметил, как заговорил вслух. К счастью, в спальне он был один. Звук собственного голоса, растворившийся в пустоте, заставил смутиться. Он бросил быстрый взгляд на дверь и снова уткнулся в экран.

Прошло несколько дней с тех пор, как он получил доступ к библиотеке. Лайл, который раньше заходил к нему постоянно, теперь, видимо, был завален делами и появлялся редко. Хэджин с удивлением поймал себя на мысли, что совместные завтраки стали для него частью повседневности.

Это открытие оставило горький привкус. Но он быстро подавил его. Эти встречи никогда не были по-настоящему комфортными, так что лучше было не придавать им значения.

Лайл принёс этот планшет ему в комнату через пару дней после их визита в библиотеку. Видимо, заметил, как долго Хэджин вертел его в руках. Было неловко, он действительно заинтересовался гаджетом, но вовсе не хотел, чтобы Лайл проявлял такую заботу.

Поначалу Хэджин оставил устройство в гостиной, не притрагиваясь к нему больше суток. Но скука взяла своё.

В нём впервые за долгое время проснулось любопытство. В конце концов, это просто вещь. Он будет пользоваться ею аккуратно, а когда контракт закончится — оставит здесь.

Стоило распаковать его и начать разбираться, как время полетело незаметно. Интернет работал стремительно, совсем не так, как на его старой развалине. Хэджин погрузился в виртуальный мир с головой, совсем как в тот день, когда получил свой первый подарок от отца.

Очнулся он только тогда, когда в комнате начали густеть сумерки. Марк заходил какое-то время назад, но Хэджин был так увлечён, что даже не заметил его. Стало неловко за свою детскую восторженность.

— Фу-ух...

Он не хотел привыкать к этому дому. Его целью было дожить до конца срока, оставаясь тенью, невидимым и безмолвным, а затем исчезнуть.

Но ожившее любопытство настойчиво шептало, что после всех перенесённых страданий он имеет право на маленькую передышку.

Внутри боролись противоречивые чувства. Хэджин взял телефон, чтобы проверить время, и наткнулся на дату. До конца контракта оставалось полтора месяца.

В ту же секунду из самых глубин души поднялась необъяснимая тревога.

Он не понимал её причины. Стараясь не думать об этом, Хэджин выключил планшет и начал готовиться ко сну, убеждая себя, что это лишь минутная слабость от излишнего безделья.

Через пару дней Лайл снова появился с самого утра.

Ещё до того как прозвучал колокольчик, Хэджин почувствовал какое-то странное предчувствие и уставился на дверь. Его собственный голос, разрешающий войти, показался заторможенным.

Когда дверь открылась, по коже Хэджина пробежал мороз. Тревога, мучившая перед сном, обрела плоть и кровь.

Хэджин замер, глядя на вошедшего. Лайл, едва переступив порог гостиной, тоже остановился как вкопанный.

Тишина между ними была такой плотной, что казалось, в ней можно расслышать стук сердец. Хэджин был в замешательстве — почему его так колотит?

Лайл помедлил, а затем прикрыл рот рукой и отвёл взгляд. Его красивое лицо казалось ещё более измождённым, чем несколько дней назад.

— ...У меня скоро начнётся гон.

Сердце Хэджина, до этого бешено колотившееся, ухнуло куда-то в бездну.

Конечно. Он прожил в этом доме пять лет и знал цикл Лайла наизусть.

«Так вот в чём дело».

Тело вспомнило об этом раньше, чем разум, когда он вчера смотрел на календарь.

Хэджин смотрел на Лайла теперь уже с нескрываемым страхом. Он не мог поверить, что ещё вчера так беззаботно проводил время с планшетом.

«Значит, ты снова пришёл, чтобы использовать меня?»

В ушах Хэджина снова зазвучал призрачный стук в дверь — тот самый звук, которого больше не было в этом доме. К горлу подкатила тошнота. Воспоминания об их последнем гоне, ставшем для него сущим кошмаром, протянули к нему свои чёрные руки.

И вдруг Лайл тихо произнёс:

— В этот раз я справлюсь сам. Я пришёл сказать... чтобы ты не волновался.

В низком голосе Лайла дрожали глубокие эмоции. Но Хэджин, парализованный собственным страхом, был не в состоянии их распознать.

В душе затеплилась робкая надежда. Он не хотел верить Лайлу, но обнаружил, что цепляется за его слова, как утопающий за соломинку. Страх снова оказаться в той комнате, снова захлёбываться рыданиями, снова терять себя был слишком велик. Хэджин парадоксально молил всех богов, чтобы Лайл не лгал.

Не в силах вымолвить ни слова, Хэджин снова уставился на ботинки Лайла, кусая губы. «Справится сам»? Значит ли это, что он нашёл другого омегу? Неужели он держал его здесь всё это время не ради этого?

Лайл, постояв ещё немного, медленно отступил назад. Ему казалось, что под взглядом Хэджина собственные ноги превращаются в пепел.

— Ближайшие три дня меня не будет в особняке. Отдыхай.

Только после этих слов Хэджин вскинул голову. Их взгляды встретились лишь на мгновение — Лайл тут же отвернулся вышел из комнаты И почти бегом, словно спасаясь бегством.

Когда дверь закрылась, Лайл шумно выдохнул. Он ожидал такой реакции, но холодность и страх в чужих глазах оказались тяжелее, чем он предполагал.

Лайл заставил себя сделать шаг, затем ещё один, уходя прочь от Хэджина. Само его присутствие теперь было для омеги прямой угрозой, и это осознание жгло внутренности похлеще любого яда.

Стоило Лайлу в тот день в библиотеке увидеть блеск в глазах Хэджина, в душе поднялась странная рябь. Однако со временем пришлось признать, что  это было лишь затишье перед бурей. Слабые волны интереса незаметно переросли в сокрушительное цунами, которое накрыло его с головой.

Лайл раз за разом пытался выплыть, задыхаясь в пучине собственных чувств. Стоило закрыть глаза, и перед ним возникал образ Хэджина. Три ночи без сна превратили реальность в вязкое марево, а когда он наконец проваливался в тяжёлое забытье, то видел лишь измученную, болезненную улыбку Хэджина.

Лайл понимал, что это состояние ненормально. Пытаясь найти причину сбоя в своём безупречном самоконтроле, он намеренно избегал встреч. Но чем дольше не видел Хэджина, тем сильнее становилась жажда — он хотел знать, что тот делает, хотел коснуться, хотел просто смотреть. В его присутствии Лайл терял способность рассуждать объективно.

Никогда прежде он не испытывал ничего подобного к другому существу. Лайл пребывал в смятении. Неужели чувство вины способно так деформировать сознание? Он никогда не считал себя человеком высоких моральных принципов, и уж тем более не подозревал у себя наличия столь чувствительной совести, поэтому происходящее никак не укладывалось в голове.

А затем он понял — приближается гон.

В сердце затеплилась надежда, что всё это — лишь побочный эффект физиологии. Ведь он и за Хэджина-то вцепился только ради облегчения своих болей. Лайл убеждал себя, что, как только пик активности пройдёт, разум снова станет ясным и холодным.

Схватившись за эту мысль, он решил предупредить. Лайл знал, что Хэджин помнит его цикл. Наверняка тот уже замер в страхе, ожидая очередного витка кошмара. Но стоило им встретиться взглядами, как Лайл осознал: сообщение о гоне было лишь жалким предлогом, чтобы ещё раз увидеть это бледное лицо. Точно так же, как до этого он лично принёс ему планшет.

— Фу-ух...

Оказавшись у входа в особняк, Лайл на мгновение обернулся. Гон уже начинал диктовать свои правила, феромоны Хэджина, едва уловимо осевшие на его одежде, казались сейчас самым прекрасным ароматом во вселенной.

На этот раз он не собирался использовать омег. Мысль о близости с кем-то чужим вызывала физическое отвращение. В последнее время Лайл не мог сохранять самообладание, даже просто находясь в одном помещении с другими представителями этого пола.

Его врождённая ненависть к чужой сущности, которая раньше проецировалась на всех омег без разбора, теперь изменилась. Она переродилась в нечто иное — в тяжёлое, давящее презрение к самому себе. Это был росток, посаженный Хэджином и взращённый холодными дождями этого города.

Лайл больше не мог выносить тяжесть собственного существа.

Он выбрал радикальный метод — провести гон в клинике под действием мощных подавителей. Его введут в состояние искусственного сна, пока химия будет насильственно усмирять бушующие гормоны. Для организма это было опасно, но Лайлу было плевать.

В каком-то смысле это было даже избавлением. Он не спал несколько суток из-за мыслей о Джине, а тут препараты дадут долгожданный покой. Перед отъездом он в безумном темпе разгрёб накопившиеся дела, стараясь заглушить внутренний голос работой.

Перед тем, как сесть в машину, он снова обернулся. Было невыносимо жаль, что тонкий шлейф запаха Хэджина в воздухе окончательно рассеивается, оставляя его один на один с холодной сталью реальности.

Лайлу снился сон. Он шёл по бесконечному городу, утопающему в серых сумерках.

Сразу после работы он отправился в клинику. На верхнем этаже, где когда-то обследовали Хэджина, для него приготовили спецпалату. Лечащий врач до последнего уговаривал на естественную разрядку, предупреждая о токсичности лекарств, но Лайл лишь коротко качнул головой и лёг на кушетку.

Близость с кем-то, кроме Хэджина, казалась осквернением. Это чувство, похожее на извращённое благочестие, было невозможно проанализировать — голова раскалывалась от мигрени. Закрывая глаза, он невольно подумал о том, что чувствовал Хэджин, когда лежал здесь и смотрел в этот стерильно-белый потолок.

Холодный раствор снотворного проник в вену, и Лайл провалился во тьму.

Казалось, что он бредёт по улицам. Город, вечно омываемый дождями, выглядел застывшим кадром из чёрно-белого кино. Люди вокруг были тенями, лишёнными красок и лиц, а Лайл шёл вперёд, не зная цели, просто подчиняясь внутреннему ритму.

Внезапно над головой раскрылся зонт. Обернувшись, он увидел своего секретаря; рядом шли ещё какие-то люди, а на его плечи было наброшено тяжёлое пальто. Это было странно — Лайл редко видел сны, а такие реалистичные — и вовсе никогда. Но он не придал этому значения и продолжил путь.

В ушах стоял непрекращающийся гул ливня, хотя с неба падали лишь редкие капли. С каждым шагом дождь становился всё яростнее, оправдывая этот оглушительный шум. Прохожие-куклы растворялись в сером мареве, пока Лайл не остался в этом пустом городе совершенно один.

И в этот миг он увидел его — радужное мерцание вдалеке.

— ...

Словно под гипнозом, он направился к этому свету. Радуга, сияющая вопреки логике, манила его, и Лайл понял, что весь его долгий путь был ради этой встречи. Марево было настолько призрачным, что стоило моргнуть, и оно могло исчезнуть навсегда.

Сердце захлестнула паника. Он ускорил шаг, почти побежал, боясь потерять это единственное яркое пятно в монохромном мире. Было страшно, что кто-то другой может увидеть это сокровище и забрать себе.

Городские улицы сменились бескрайним лугом, а затем перед ним вырос особняк. Лайл остановился в замешательстве. Неужели он снова вернулся в тот день, когда погибли родители? Этот кошмар не преследовал его с детства, но сейчас всё было иначе — здесь шёл дождь. Бесконечный и холодный дождь.

Радужное сияние вело внутрь дома.

Лайл вошёл, не замечая, что зонт над головой исчез. Стук капель по крыше отдавался в ушах набатом, словно он никогда не сможет покинуть эту зону вечной сырости. Он увидел знакомую дверь. Кто-то резко схватил его за плечо. Это был Марк.

— Молодой господин! Что вы делаете? Вам нельзя здесь находиться!

— ...

Ощущение было такое, будто вся вода, сквозь которую он шёл, разом обрушилась на голову.

— Я... Почему я...

Лайл ошарашенно огляделся. Реальность ворвалась в сознание, вытесняя сон. Он стоял в коридоре особняка. Прямо перед дверью Хэджина.

— Вы пришли в себя? — встревоженно спросил секретарь. Вокруг стояли телохранители с каменными лицами.

— Как я здесь оказался?..

Рассудок отказывался работать. Мир всё ещё казался обесцвеченным, словно на сломанном экране. Лайл не понимал, как он, будучи под мощнейшим наркозом в клинике, умудрился добраться сюда.

За спиной раздался тихий щелчок открываемой двери.

Все присутствующие синхронно обернулись. Лишь Лайл остался стоять неподвижно, боясь пошевелиться. В спину ему ударила волна знакомых феромонов. То самое радужное марево из его сна теперь заполнило всё пространство.

Лайл медленно повернулся. Из проёма двери на него смотрел Хэджин, привлечённый шумом в коридоре.

Сначала на его лице было лишь недоумение, но стоило узнать Лайла, как черты исказились. В этом бесцветном мире Хэджин был единственным источником света — ослепительным и невыносимо прекрасным даже в своём гневе.

Лицо Хэджина дрогнуло. Он смотрел на Лайла с такой безграничной обидой и болью, что у того на мгновение перестало биться сердце.

И в этот миг Лайл всё понял. Он понял, почему его тело, преодолев действие препаратов, привело его именно сюда.

Он запечатлел его.

Запечатлел этот взгляд, полный чистой, обжигающей ненависти.