Глава 5

— Ой, да плевать я хотел на ваши контракты с высоким начальством. Мне распоряжения подавать машину не поступало. Понял?

Лайл не мог отвести взгляда от видео, мерцающего на экране рабочего планшета.

Гараж особняка примыкал к высокой стене, кольцом окружавшей всё поместье. На этой стене были установлены камеры видеонаблюдения, но большинство слуг даже не догадывалось, что они ведут запись не только изображения, но и звука.

Впервые за долгое время Лайлу пришлось вызвать службу безопасности, отвечающую за внутренний и внешний периметр. Последний раз он приглашал их в дом четырнадцать лет назад — в тот чёрный день, когда пытался выяснить обстоятельства гибели родителей.

Охрана и служба безопасности были намеренно разделены: все архивы видеонаблюдения передавались прямиком в главный офис «Вермут». Это была мера предосторожности, введённая ещё его отцом, который опасался, что личную охрану особняка могут подкупить для подделки улик. Лайл понимал, что это лишь официальный предлог, за которым скрывалась прогрессирующая паранойя его родителя.

Начальник службы безопасности, которому когда-то пришлось показывать маленькому Лайлу кадры последних минут жизни его отца и матери, заметно постарел. Его волосы теперь отливали сединой. Войдя в кабинет, он не сумел скрыть на лице тень гнетущей тревоги. Эти холодные, безучастно высокие стены словно были прокляты — раз за разом они заставляли юного хозяина смотреть на то, что причиняет боль.

— Шкура продажная. А ведёт себя так, будто из благородных, — прошипел на видео человек, судя по одежде — водитель.

На экране перед ним стоял Хэджин. Лайл с болезненным уколом в груди заметил, каким маленьким и хрупким он выглядел на фоне грубого мужчины. Выслушав поток гнусных оскорблений, юноша не нашёл в себе сил ответить. Он лишь молча отступил, растворяясь в серой дымке кадра.

На протяжении следующих часов видеозаписи Хэджин то и дело мелькал в разных частях поместья. И в каждом фрагменте, даже если он попадал в объектив лишь краем, было заметно одно и то же: никто из персонала не желал иметь с ним дел.

Омега, превозмогая боль в ноге, явно кого-то искал. Цель была очевидна — он пытался найти дворецкого, чтобы заявить о своих правах, прописанных в контракте. До самого заката его тёмная макушка мелькала в коридорах и на дорожках сада.

«Странно. Как можно было так долго искать дворецкого, который обязан всегда быть в зоне доступа?» — подумал Лайл, и в его груди шевельнулось недоброе предчувствие.

Официально всем слугам было приказано оставаться в особняке из-за подготовки к важному мероприятию. Оказавшись запертыми в огромном банкетном зале, люди начали возмущаться, осознав серьёзность ситуации, но Лайл оставался непреклонен. Чем больше записей он просматривал, тем твёрже становилась его решимость.

Ему казалось, что все они были в сговоре. Лицо одного из слуг, который с ехидной ухмылкой наблюдал за страдающим от боли Хэджином, никак не выходило у него из головы.

Из-за этого расследования работа не только особняка, но и головного офиса была практически парализована, однако Лайла это не волновало. Он не мог дать название этому бушующему внутри чувству, но знал одно: если он не найдёт ему выход прямо сейчас, то просто задохнётся. Он смутно чувствовал, что перегибает палку, но это незначительное сомнение тонуло в море его одержимости.

Поглощённый этим эмоциональным цунами, он продолжал неотрывно смотреть на Хэджина в видеоряде.

— Когда это было снято? — глухо спросил Лайл.

— За три дня до смерти родителей господина Брайта. Это был его последний запланированный визит до окончания предыдущего контракта.

Глаза Лайла, прикованные к экрану, едва заметно дрогнули. Секретарь, не скрывая сочувственного вздоха, добавил:

— Мы проверили данные. В тот день он так и не смог попасть в больницу. С нашей стороны это было грубое нарушение условий договора.

«Неужели это был тот самый день?» — пронеслось в голове Лайла.

Он вспомнил, как два дня спустя грубо тащил Хэджина в дом, едва ли не силой заставляя его подчиниться. Тогда он в лицо смеялся над омегой, спрашивая, какого чёрта тот бродит по городу один, без водителя. Теперь же он видел истинную причину.

«И что с того? Какая разница?»

Лайл вспомнил выражение лица Хэджина в ответ на те его слова. Вспомнил он и их встречу в дешёвом мотеле, где юноша сидел на полу, словно сломанная кукла. Тогда Хэджин прямо сказал, что Лайл нарушил свои «обязательства». В тот момент альфа списал это на оговорку, но реальность оказалась куда страшнее: поместье нарушило контракт не единожды.

Трудно было даже представить, сколько раз они согрешили против него, косвенно став виновниками смерти его родителей. Чтобы как-то это компенсировать, нужно было хотя бы осознать масштаб катастрофы.

Лайл чувствовал, как в голове воцаряется хаос. Его привычный метод — найти проблему и устранить её — здесь не работал. Он не видел чёткого пути.

Дрожащими пальцами он снова запустил фрагмент, где водитель осыпает Хэджина бранью. В этом видео юноша ещё не выглядел таким отстранённым, как сейчас; в его глазах теплились остатки жизни и попытка сопротивления.

Семья была для него всем. Ради них он сносил эти унижения, боясь, что любой его протест ударит по близким. И Лайл собственными руками растоптал эту жертвенность.

— Что с Джином? — внезапно спросил он. Этот вопрос срывался с его губ рефлекторно каждые полчаса.

После тяжёлого гона Лайла, который Хэджину пришлось пережить вместе с ним, состояние омеги было критическим. Он и до этого не отличался крепким здоровьем, а теперь и вовсе увял.

В комнате постоянно дежурил врач в штатском, ожидая, когда пациент придёт в себя. Из-за сильных болей Хэджину вводили седативные, держа в состоянии искусственной комы; это был единственный способ поставить капельницу, так как его тело в сознании отторгало любое вмешательство. Чтобы хоть как-то восполнить силы, он должен был спать.

— По последним данным, он всё ещё спит, — спокойно ответил секретарь. Он повторял это раз за разом, не выказывая ни тени раздражения.

Лайл, чьё лицо исказила гримаса мучительного раскаяния, принял планшет из рук начальника службы безопасности. Тот подготовил подборку всех моментов, где Хэджин попадал в поле зрения камер. Старик не решался спрашивать, кем именно является этот юноша для его хозяина.

Особняк считался культурным наследием города, поэтому камер внутри было немного — лишь в самых важных точках. Семья Вермут предпочитала использовать вместо техники глаза и уши многочисленных слуг. Эта устаревшая система контроля раньше не беспокоила Лайла; он редко интересовался тем, что происходит внутри дома, предпочитая проводить время в офисе или пентхаусе.

Пролистывая записи, Лайл внезапно замер.

«А это ещё что?»

Одна из внешних камер, установленная на стене, захватывала узкую полоску окна и двери в комнату Хэджина. Лайл только сейчас в полной мере осознал, в какой глухой, задворковой части особняка поселили омегу.

На видео слуги подкатили к его двери тележку с едой. Некоторое время они о чём-то переговаривались — звука не было, но по их жестам читалось пренебрежение. Спустя пару минут, так и не постучав, они развернулись и ушли, увозя еду с собой.

«Может, перепутали заказ?» — мелькнула слабая надежда, но тут дверь приоткрылась. В проёме показалось бледное, измождённое лицо Хэджина. Он оглядел пустой коридор и, бессильно опустив плечи, закрыл дверь. Лайл прокрутил запись вперёд, но еду так и не вернули.

В этот момент Лайлу показалось, что ледяные капли дождя, хлещущего за окном, просочились сквозь стены и потекли прямо по его загривку.

— Есть записи, где Джин ест в столовой?

— В столовой, господин? — переспросил начальник безопасности.

— Именно.

Мужчина быстро просмотрел базу данных и выдал ответ, который окончательно выбил почву из-под ног Лайла:

— Господин Брайт ни разу не обедал в общей столовой.

— Что значит «ни разу»? За все пять лет... ни единого раза?

— Да, председатель. Его вообще почти нет на записях из основных помещений. Складывается впечатление, что он практически не покидал свою комнату.

За окном небо окончательно почернело, обещая затяжной, тяжёлый ливень. Несмотря на идеальный климат-контроль внутри кабинета, воздух казался липким и удушливым, словно сырость Хэви-Рейн пропитала саму кожу Лайла.

Начальник охраны, заметив состояние босса, молча положил перед ним распечатанные стоп-кадры.

— Не знаю, связано ли это с вашим вопросом, но мы заметили странную закономерность в поведении персонала.

Он указал на снимки: слуги при входе и выходе из особняка выглядели по-разному. У кого-то менялась одежда, у кого-то сумки становились заметно тяжелее. В реестре имущества недостачи не значилось, поэтому сейчас служба безопасности сверяла списки вещей с личными делами работников.

Эта аномалия началась в определённый период и охватила многих. Слуги чувствовали себя безнаказанными.

Лайл хмуро листал фотографии, пока одна мысль не пронзила его, подобно электрическому разряду.

«В шкафу не нашлось ничего подходящего...»

Слова Хэджина, сказанные когда-то тихим, бесцветным голосом, вдруг зазвучали в ушах громче раскатов грома, сотрясавших небо над городом.

Лайл резко отложил планшет и направился к выходу.

— Председатель? — окликнул его секретарь.

Его шаги, поначалу тяжёлые, быстро перешли на бег. Он был в той комнате всего раз, но тело само помнило дорогу. Игнорируя поспешивших за ним подчинённых, Лайл ворвался в гостевое крыло.

Он рывком распахнул дверь комнаты, где раньше жил Хэджин. После визита дворецкого там царил беспорядок, который никто не успел убрать из-за ареста персонала. Лайл прошёл мимо пустой постели и направился к гардеробной.

Он с силой рванул дверь — и замер.

Его взору открылась пугающая пустота. По стандартам дома Вермут, эта комната должна была быть заполнена одеждой на все сезоны, аксессуарами и предметами первой необходимости, соответствующими статусу гостя.

Но полки, где должны были лежать шарфы, часы и запонки, были девственно чисты. В ящиках для украшений не было ничего, кроме пыли. Лишь голые вешалки сиротливо раскачивались от сквозняка, созданного резким движением двери.

Даже те вешалки, где должны были висеть базовые рубашки, сиротливо пустовали. Места, отведённые под верхнюю одежду, зияли дырами — в шкафу не осталось ни единой вещи, подходящей для нынешнего сезона.

Всё это больше напоминало логово после набега банды мародёров, а не гардеробную элитного особняка.

Вошедший следом начальник службы безопасности с понимающим видом тут же прижал телефон к уху. Лайл, оцепенев, медленно провёл ладонью по лицу, пытаясь осознать масштаб катастрофы.

Случалось ли раньше, чтобы он чувствовал себя настолько непроходимым тупицей?

«Повязкой закрывали глаза ему, а слепым ничтожеством всё это время был я», — подумал Лайл, и эта мысль отозвалась резкой судорогой в челюсти.

Теперь стало ясно, почему Хэджин даже не взглянул на пункт о баснословных компенсациях в контракте. Для него весь этот документ, скреплённый печатью семьи Вермут, изначально не стоил и ломаного гроша.

— Подписывай. Я сделаю так, что тебе больше не придётся и пальцем шевелить до конца жизни, — всплыли в памяти его собственные высокомерные слова.

Лайл вспомнил, какой взгляд бросил на него тогда омега. Теперь это воспоминание жгло кожу калёным железом, заставляя его задыхаться от стыда.

Беспорядок в особняке оказался настолько абсурдным и масштабным, что Лайлу пришлось действовать предельно жёстко.

Первым делом он разобрался с накопившимися делами в компании. Когда председатель, внезапно исчезнувший из-за «проблем со здоровьем», вновь появился в офисе с тяжёлым, предвещающим бурю взглядом, сотрудники едва смели дышать. Репортёры уже почуяли неладное и кружили вокруг здания, словно стервятники, но Лайлу было плевать.

Хаос внутри него требовал немедленного выхода, подталкивая к импульсивным поступкам.

Едва покончив с неотложными задачами, он рванул обратно в поместье. Лайл хотел пройти в кабинет, но в последний момент резко передумал и направился к жилым комнатам — тревога за Хэджина не давала ему усидеть на месте.

Дворецкий, запертый под стражей, отчаянно требовал аудиенции, но Лайл лишь брезгливо отмахнулся.

— Несколько слуг уже начали давать показания, — доложил секретарь, едва поспевая за стремительным шагом босса.

Подробности заставляли кровь стынуть в жилах. Кто бы мог подумать, что в главном особняке Вермутов гость может буквально умирать от голода? Эти люди, просидев без еды всего одну ночь, сломались мгновенно. Не выдержали и пары часов того, что Хэджин терпел годами.

Перед глазами Лайла то и дело вставал образ измождённого юноши: острые ключицы, бледная кожа и тонкие лодыжки, открытые всем ледяным ветрам Хэви-Рейн.

На тех первых кадрах слуги с пугающей обыденностью забирали подносы с едой обратно. Это не было случайностью или разовой ошибкой — механизм издевательств работал как часы.

Проследить путь подносов по камерам было невозможно — персонал намеренно уходил в «слепые зоны». Известно было лишь то, что спустя время посуда возвращалась на кухню пустой. А Хэджин засыпал с ноющим от голода желудком, хотя формально еда была предназначена именно ему.

Лайл велел проверить всё, что касалось питания.

Результаты превзошли самые мрачные ожидания. Слугам потребовалось всего два года, чтобы понять: морить человека голодом гораздо проще и безнаказаннее, чем кормить его.

Хэджин сражался с голодом в одиночку. В его банковской выписке часто мелькали снятия наличных в банкоматах рядом с больницей. Раз в две недели, когда он навещал родителей, камеры в маленьком больничном маркете фиксировали, как он тратит деньги на скудную еду. Для человека с больной ногой особняк был клеткой, из которой непросто выбраться. О чём он думал, торопливо проглатывая кусок хлеба в больничном коридоре?

Секретарь напомнил о диагнозе — хроническое истощение.

«А я ещё смел подозревать его в употреблении наркотиков», — с горечью подумал Лайл.

Он ясно видел себя со стороны: самодовольный альфа, попрекающий омегу плохим внешним видом и приказывающий «заняться собой». Каждый раз, когда в памяти всплывали очертания его выпирающих костей, Лайла захлёстывала волна жгучей ненависти к самому себе.

Но их наглость не ограничивалась только едой.

— Мы проверили счета подозреваемых. Как вы и предполагали, у нескольких слуг обнаружены подозрительные поступления. Суммы значительно превышают их официальный оклад, — продолжал секретарь.

Удерживать столько людей силой было незаконно, но Лайл был готов раздавить любого, кто встанет у него на пути.

«Почему я в такой ярости?»

Наконец он смог распознать это чувство. Это был не просто гнев — это была первобытная ярость, клокочущая в груди и грозящая вырваться наружу подавляющими феромонами.

— И по поводу того препарата... Судя по всему, господин Брайт к этому не причастен. Показания о том, что его видели идущим в вашу спальню по доброй воле — ложь. На самом деле дворецкий, прикрыв лицо платком, буквально затолкал его в комнату и запер дверь.

Для получения этих признаний применялись методы, едва ли соответствующие закону, однако Лайл дал указание не останавливаться ни перед чем.

— Дворецкий был организатором. Скорее всего, он же и подсыпал лекарство, но...

Секретарь запнулся. Даже для него, привыкшего к интригам высшего света, события последних пяти лет казались дикостью. Это было не просто превышение полномочий — это была планомерная травля и преступление, совершаемое под прикрытием авторитета имени Вермут.

О чём они думали? Почему всё это время Лайл оставался в неведении?

— Также выяснилось, что водитель, нарушивший контракт, — родственник дворецкого. Мы уже разбираемся с охранным агентством, которое его наняло. Придётся привлечь людей из центрального офиса.

— Действуй, — коротко бросил Лайл.

Гниль пропитала особняк насквозь. Возможно, это было закономерным итогом его собственного безразличия. После смерти родителей Лайл превратил этот дом в безликое место для ночлега чужих людей. Половину года он проводил в разъездах, а остальное время скрывался в пентхаусе.

Для него это было способом отомстить покойным родителям — оставить их гордость, фамильное гнездо Вермутов, пустой и безжизненной оболочкой. Это было предупреждение родственникам: этот дом — мой, но даже я его презираю, и вы никогда не переступите его порог.

Но он не должен был так поступать. Не ценой чужой жизни.

Лайл ускорил шаг, почти переходя на бег. Он не знал, что скажет Хэджину, когда увидит его, но потребность быть рядом стала невыносимой.

Внезапно секретарь преградил ему путь.

— На телефонах дворецкого и водителя найдены переписки. Они обсуждали, как заставить господина Брайта молчать. Возможно, ему угрожали.

Лайл резко замер. Секретарь, видимо, считал, что Хэджин молчал из страха перед шантажистами.

Но Лайл знал: это не так. Если бы Хэджин боялся, он бы старался скрыть правду ещё усерднее. У него больше не осталось уязвимых мест. Раньше его можно было припугнуть семьёй, но теперь, оставшись один на один со своей болью, он мог бы выплеснуть всю накопленную горечь миру.

Но он молчал. Почему он продолжал терпеть всё это даже после возвращения?

— Председатель, отчётов о том, что он проснулся, не поступало. Сейчас не лучшее время...

— Замолкни.

Ярость Лайла ощутимо завибрировала в воздухе, смешиваясь с тяжёлым ароматом его феромонов. Он понимал, что сейчас не время для допросов, но образ Хэджина, безропотно отступающего перед хамом-водителем, сводил его с ума.

Ему нужно было увидеть омегу. Прямо сейчас. Просто убедиться, что он дышит.

Лайл оттолкнул секретаря и ворвался в крыло, где находилась временная спальня Хэджина. Пролетев через гостиную, он без стука распахнул дверь в спальню.

Комната встретила его тишиной.

Кровать в центре была пуста. Одеяло скомкано и отброшено в сторону, словно кто-то в спешке покинул постель. Огромное пространство, почти лишённое мебели, казалось пугающе мертвенным, и эта гулкая пустота болезненно ударила Лайла в грудь.

Сердце зашлось в бешеном ритме. Шум дождя за окном на мгновение показался ему торжествующим хохотом.

Хэджин исчез.

— ...Джин? — позвал он, замирая посреди комнаты. Ответа не последовало.

— Врача сюда! — взревел Лайл, выскакивая в коридор.

Доктор, отдыхавший в соседней комнате, выбежал на крик с перепуганным лицом.

— Где Джин?!

— Что? Он должен спать...

— Что ты несёшь?! — Лайл сорвался на крик.

Он на мгновение понадеялся, что Хэджина перевели в другую палату, но когда увидел растерянный взгляд врача, направленный на пустую кровать, внутри всё окончательно рухнуло.

— Когда ты видел его в последний раз? — голос Лайла прозвучал опасно низко, почти на грани рычания.

— Примерно час назад, господин.

Секретарь, всё это время преданно ожидавший у дверей, встревоженно вскинул голову. Лайл резко развернулся к нему, сверкая глазами. Ситуация не поддавалась логике, и его гнев требовал найти виноватых.

— Джина нет внутри. Я ясно приказал обеспечить охрану!

— Виноват... Нам срочно потребовались люди для усиления контроля в банкетном зале, поэтому я на время снял пост...

Секретарь оправдывался логично: все, кто мог причинить Хэджину вред, уже были заперты в другой части особняка под замком. Однако, встретившись с бешеным взглядом Лайла, он понял — в голове председателя приоритеты давно сменились, и безопасность омеги теперь стояла выше любого протокола.

— Простите. Подобное больше не повторится.

Секретарь низко поклонился, мысленно перемещая «Джина» в самый верх списка особо важных объектов.

— Я немедленно свяжусь с охраной на выезде, — добавил он, но Лайл уже его не слушал. Ощущение отсутствия Хэджина стало физически осязаемым. Мир, который и так вращался в бешеном ритме последние часы, окончательно накренился. Лайл всё ещё крепко стоял на ногах, но перед глазами всё плыло, словно в тяжёлом дурмане.

Шум ливня проникал сквозь толстые стены, заполняя собой коридоры. Но Лайлу казалось, что грохот собственного сердца, отдающийся в висках, заглушает даже небесную канонаду.

— Найти его... — выдохнул он сквозь зубы. Голос, охрипший от напряжения, эхом разнёсся по пустому холлу. — Найдите его немедленно!

Охрана на КПП доложила быстро: через главные ворота никто не проходил.

Лайл не мог просто бездействовать и ждать вестей. Он вернулся в комнату, где должен был лежать Хэджин. Память услужливо подсказала, что здесь есть небольшая ванная. «Может, он просто там? Почему я не проверил сразу? Мозг словно отключился, едва я увидел пустую постель», — корил он себя, бросаясь к дверям уборной.

Слабая надежда подгоняла его, заставляя сердце биться чаще. Но ванная была пуста. Белый кафель и холодный мрамор лишь подчёркивали одиночество этого места.

В животе завязался тугой узел, словно кто-то провернул там раскалённый штырь. Не зная, что делать, Лайл почти неосознанно потянулся к едва уловимому, горьковатому запаху феромонов Хэджина, что ещё витал над подушками.

Он замер у кровати, и в этот момент его взгляд метнулся к окну. В такой ливень оно было распахнуто настежь.

След феромонов тянулся именно туда.

Не раздумывая, Лайл одним махом преодолел подоконник и спрыгнул вниз. Стоило ему сосредоточиться, как аромат «заката» стал для него ярче любого маяка.

Окно выходило во внутренний двор главного здания. Ледяные струи дождя мгновенно обрушились на него, пропитывая дорогую ткань рубашки, но Лайл лишь ускорил шаг. Тонкая, почти жалобная нить чужого запаха вела его вперёд.

«Под таким дождём запах скоро исчезнет», — эта мысль заставила его сорваться на бег. Плевать на зонт, плевать на приличия.

Он бежал, не разбирая дороги. Подошвы туфель с плеском вминали грязь в безупречный газон, он напролом продирался сквозь декоративные кустарники, ломая ветки. В какой-то момент он замер — трава впереди была примята так, словно здесь кто-то упал.

— Джин!

Мир перед глазами внезапно окрасился в багровые тона, хотя вокруг царил лишь серый сумрак непогоды. Лайл, подобно одержимому, метался по саду, следуя за призрачным следом омеги, который казался тонкой паутинкой, готовой оборваться в любой миг.

Странно, что в такой ливень он вообще мог что-то чувствовать. Но Лайл не анализировал это чудо, он просто шёл на зов. Поспешные шаги вывели его к самой кромке леса, что начинался за особняком.

Обогнув здание, Лайл резко затормозил. Сердце пропустило удар. Там, впереди, едва переставляя ноги, брела фигура в белом.

Хэджин.

Лайл бросился к нему, едва касаясь земли. Под этим безжалостным небом юноша шёл совсем один, без зонта, в одной лишь тонкой больничной одежде, которая липла к его хрупкому телу.

— Джин!

Тот даже не обернулся. Он продолжал свой механический путь, пошатываясь от порывов ветра. Увидев его живым, Лайл ощутил, как кровавый туман в глазах рассеивается, возвращая миру привычные краски. Но на смену панике пришёл новый приступ гнева.

Хэджин шёл медленно, без цели, просто вперёд — туда, где темнела непроглядная чаща. Лайл настиг его в несколько прыжков и грубо схватил за плечо.

— Джин, стой!

Он с силой развернул омегу к себе, и их взгляды встретились. Лайл хотел что-то крикнуть, но слова застряли в горле. Он искал Хэджина, чтобы наконец вздохнуть свободно, но вместо этого почувствовал, как лёгкие сковывает спазм.

Юноша был совершенно мокрым, его кожа приобрела мертвенно-синюшный оттенок и мелко дрожала. Лайл опустил взгляд вниз и похолодел. Хэджин был босым. Его бледные ступни, израненные острой травой и камнями, утопали в грязной жиже.

— Что ты творишь?! — взревел Лайл.

Вид этих тонких, беззащитных лодыжек вызвал в нём всплеск неконтролируемых эмоций. Ярость, которую он ощутил ещё в кабинете, окончательно затопила его сознание. Он попытался сделать глубокий вдох, заставляя себя успокоиться, но прикосновение к ледяной, истощённой коже Хэджина лишило его последних зачатков самообладания.

Его собственные феромоны, тяжёлые и подавляющие, вырвались наружу, не подчиняясь воле хозяина.

— Я... это не я... — едва слышный, прерывистый шёпот Хэджина отозвался в Лайле нестерпимой болью.

Запах омеги, слабый, но отчаянный, теперь ощущался сильнее запаха дождя. В нём была бесконечная, невыразимая скорбь. Но даже эта эмоция не могла удержаться в нём долго, бесследно растворяясь в холодной влаге.

Лайл замер, глядя на него. Весь его гневный запал испарился. Он вспомнил, что было последним, что видел Хэджин перед тем, как забыться сном после гона.

«Какой же я идиот. Он ведь думает, что я снова пришёл его наказывать».

— Я знаю, — хрипло, почти с раскаянием произнёс Лайл. — Я всё знаю.

Он хотел сказать, что пришёл не для того, чтобы снова обвинять, но в этот момент его взгляд упал на руку юноши. Из вены, откуда Хэджин, видимо, просто вырвал капельницу, сочилась кровь, смешиваясь с каплями дождя.

Эта тонкая алая струйка вновь заставила Лайла содрогнуться. Ему показалось, что эта капля крови окрасила собой весь ливень вокруг.

— Сначала зайдём внутрь.

Его голос дрожал от нетерпения. Ему жизненно необходимо было увести Хэджина из-под этого проклятого дождя, спрятать под крышей, согреть.

Мокрая белая ткань одежды стала прозрачной, безжалостно обнажая пугающую худобу. Это было то самое тело, которое Лайл знал слишком долго, чтобы не помнить каждый изгиб на ощупь.

Он рефлекторно потянулся к пуговицам своего пиджака, чтобы набросить его на плечи омеги, но вовремя остановился. Его одежда была такой же насквозь промокшей.

Стиснув челюсти, Лайл перехватил Хэджина за здоровую руку и потянул в сторону особняка. Холодная вода просачивалась ему за шиворот, пропитывая до костей. Впервые в жизни Лайл промок так сильно, но почему-то это чувство — когда влага добирается до самых пяток — показалось ему странно знакомым.

Он почувствовал слабое, почти призрачное сопротивление. Хэджин словно всё ещё пытался уйти прочь от этого дома. Если бы он выбрал верное направление, то при такой решимости уже давно пересёк бы границы поместья.

Игнорируя эти попытки, Лайл упрямо шагал вперёд. Его шея словно окаменела — он не мог заставить себя обернуться и посмотреть омеге в лицо. Он боялся увидеть там то, что окончательно его сломает.

Хэджин споткнулся. Его ноги, и без того слабые, окончательно перестали слушаться. Лайл, почувствовав, как юноша оседает на землю, мгновенно обернулся.

Увидев его окровавленные босые ступни на серой траве, Лайл больше не мог сдерживаться.

— Ах...

Он подхватил Хэджина под колени и прижал к себе. Тот оказался настолько лёгким, почти невесомым, что Лайлу пришлось до боли стиснуть зубы, чтобы сдержать стон. Вес омеги был меньше веса обрушивающейся на них воды.

Хэджин, поначалу пытавшийся отстраниться, внезапно обмяк. Его тело просто достигло своего предела.

Только когда земля ушла из-под ног, сознание Хэджина начало понемногу проясняться. Очнувшись в комнате и увидев иглу в своей руке, он испытал такой первобытный ужас, что единственным выходом для него стало бегство.

Хэджин не помнил, как оказался в лесу. В памяти зиял пустой провал, короткая вспышка беспамятства — и вот перед глазами уже колышутся тёмные кроны. Он просто шёл вперёд, не зная дороги, ведомый инстинктом.

«Там, в лесу, должно быть озеро...» — вяло пронеслось в сознании. Наверное, поэтому его ноги сами выбрали этот путь.

Путь обратно в особняк занял совсем немного времени. Хэджину казалось, что он бродил в ледяных сумерках целую вечность, но возвращение под своды ненавистного дома произошло пугающе быстро.

— Врача! Живо! — прогремел голос Лайла, едва они переступили порог.

Секретарь, застигнутый врасплох, засуетился, раздавая приказы. Хэджин старался не вслушиваться. Слово «врач» вызывало у него лишь глухое отторжение.

Лайл стремительно вошёл в комнату, которую Хэджин покинул всего час назад. Осторожно, но решительно он опустил юношу на постель и крепко сжал его костлявые плечи, заставляя поднять голову.

В глазах альфы полыхало яростное пламя. Этот обжигающий блеск совсем не вязался с мертвенно-серым пейзажем за окном.

— Джин. О чём ты только думал, когда выходил в таком виде?

Хэджин смотрел на него, не понимая причины этого гнева. Он просто проснулся после бесконечного сна. Ему было невыносимо тошно. А потом он просто увидел окно.

В памяти всплыл тот день, когда его привезли сюда впервые. «Сколько я проспал? Сколько дней жизни я снова потерял в этом тумане?»

— Джин!

Молчание омеги пугало Лайла. Гнев всё ещё клокотал в нём, но его медленно разъедало странное, липкое чувство тревоги. Почувствовав, как мелко дрожат плечи юноши под его ладонями, Лайл рефлекторно натянул на него тяжёлое одеяло, пытаясь укутать, спрятать от холода.

Образ Хэджина, едва бредущего сквозь стену дождя, намертво запечатлелся на сетчатке глаз. И даже сейчас, когда тот сидел перед ним на кровати, Лайл не мог избавиться от видения его уходящей спины.

Взгляд Хэджина, на мгновение ставший осмысленным под его руками, снова подёрнулся пеленой. Его голос, сухой и надтреснутый, прозвучал безжизненно:

— Сейчас я... вряд ли смогу исполнить условия контракта, господин Вермут.

Вероятно, он решил, что Лайлу снова потребовалась разрядка или его феромоны. Хэджин не мог представить иной причины, по которой этот человек стал бы искать его с таким отчаянием.

— Что? Да я просто...! — Лайл осекся.

«Просто» — что? Сказать, что он места себе не находил от беспокойства? Спросить, почему в такой ливень он бродил без обуви и зонта, словно неприкаянный призрак?

Сказать, что во всём виноваты слуги, а Хэджину стоит не бежать, а выплеснуть свою ярость в лицо этому дому?

Лайл понимал, что не имеет права даже на крупицу этого дешёвого сочувствия. Впервые в жизни он в полной мере ощутил, что такое подлинный позор. Этот особняк, его наследие, превратил живого человека в сухой, надломленный лист, гонимый ветром.

Он долго не мог проронить ни слова. Гнев, вспыхнувший в нём костром, продолжал гудеть, подпитываемый горьким ароматом «закатных» феромонов.

Бледность Хэджина сводила его с ума. Лайл смотрел на грязные следы от босых ног на ковре, и в голове пульсировал лишь один вопрос, который он в итоге не смог удержать в себе:

— Почему ты молчал все эти годы? Ты ведь знал условия контракта... Я бы не посмел их игнорировать, если бы ты сказал хоть слово.

«Замолчи», — кричал его собственный разум. Этот гнев не должен был быть направлен на жертву. Это была его собственная вина, плод его преступного безразличия. И спрашивать об этом сейчас было верхом жестокости.

Но эмоции перехлёстывали через край. Лайл помнил, как уверенно Хэджин требовал соблюдения договора, когда они были вне этих стен. Почему же здесь он превращался в бессловесную тень? Неужели за пять лет нельзя было сказать ни слова? Неужели ничего нельзя было изменить раньше, чтобы не доводить до этой точки невозврата?

«Я бы не позволил так тебя растоптать», — думал Лайл, зная, что лжёт сам себе.

— А разве это что-то изменило бы? — Хэджин не злился. Он лишь задал встречный вопрос, в котором сквозила бесконечная пустота.

— Да всё бы изменилось! — выкрикнул Лайл, выплескивая остатки ярости на стены комнаты.

Хэджин медленно перевёл на него взгляд. В его глазах наконец-то мелькнуло подобие чувства — слабая, едва уловимая искра. И эта искра душила Лайла сильнее любых оков. Воздух в комнате стал влажным и тяжёлым, словно дождь продолжал идти прямо здесь, в помещении.

— Я пытался говорить. Но ничего не изменилось.

В ту же секунду перед глазами Лайла вспыхнуло воспоминание. Ночь. Холодный лунный свет, подчёркивающий скорбные черты лица Хэджина. Тот вечер, когда омега ждал его у ворот, надеясь на разговор. Лайл видел этот момент на видео, а теперь восстановил в памяти те крохи реальности, которые сам же и отбросил.

«Ах, так ты всё-таки приходил ко мне».

Наверное, это было в тот день, когда ему не дали навестить родителей. Дворецкий проигнорировал его мольбы, и отчаяние привело его к единственному человеку, который мог помочь. К Лайлу.

Тот, кто пять лет терпел голод, холод и унижения, наконец нашёл в себе смелость попросить защиты.

А Лайл уничтожил эту смелость одной фразой:

«Разве мы с тобой в тех отношениях, чтобы обсуждать личные дела напрямую?»

Самым страшным было осознание: даже если бы он вернулся в то прошлое, он, скорее всего, поступил бы так же. Он бы снова отвернулся, а Хэджин продолжил бы медленно увядать в этом проклятом доме, наполненном лишь старыми обидами.

— Ничего не изменилось, — эхом повторил Хэджин, вбивая последний гвоздь.

Лайл инстинктивно прикрыл рот ладонью. Гнев, метавшийся по особняку в поисках цели, наконец нашёл своего истинного адресата. Это был не дом, не слуги и не дворецкий.

Это был он сам.

Лайл запер Хэджина здесь и ни разу не обернулся, чтобы проверить, жив ли он. Он был единственным и полноправным палачом в этой истории.

— Я...

Собственный голос, дрожащий и слабый, коснулся ладони. Поражённый этим ощущением влаги на коже, Лайл поднял голову. Хэджин всё так же смотрел в пустоту. Жалкий, промокший, сломленный.

Лайла охватило удушье. Он попятился. Невидимые тени прошлого, его собственные поступки, скалились ему в лицо, увлекая за собой во тьму.

Хэджин впервые проявил подобие интереса, глядя на это странное смятение хозяина дома. В его взгляде читалось полное отсутствие ожиданий. Он больше ничего не ждал от Лайла Вермута.

И от этого осознания Лайл не смог больше оставаться в комнате. Он смалодушничал.

— В будущем...

Хэджин молчал.

— В будущем всё изменится.

Бросив эту фразу, больше похожую на попытку оправдаться перед самим собой, Лайл поспешно вышел, плотно закрыв за собой дверь. Его мучил вопрос: имеет ли он вообще право давать подобные обещания?

— Председатель?

Только оказавшись в коридоре, Лайл смог вздохнуть. Удивительно, но едва уловимый запах Хэджина, несмотря на ливень, намертво въелся в его кожу. Он ощущался сильнее, чем холодная вода, пропитавшая одежду.

Секретарь не скрывал изумления, глядя на своего промокшего до нитки босса. Врач, вернувшись после поисков, выглядел не менее ошарашенным.

Увидев медика, Лайл тут же пришёл в себя.

— Он промок. Переоденьте его, велите прибавить тепла в комнате. И обработайте рану на руке.

— Слушаюсь, господин.

Врач недоумённо нахмурился, услышав о ране, но медлить не стал. Вместе с новыми слугами он поспешил в спальню. Хэджин был слишком слаб, и переохлаждение могло стать для него фатальным.

Наблюдая за их суетой, Лайл устало откинул со лба мокрые пряди волос. Струйки воды стекали по его запястьям. Секретарь, уже вызывая кого-то по телефону, распорядился подготовить для Лайла свежую одежду. Особняк гудел: наём новых людей, увольнение старых, смена охраны — всё происходило одновременно.

Лайл сделал шаг в сторону своих покоев, но вдруг замер.

— Окно в комнате Джина... Пусть всегда будет плотно закрыто.

— Окно? Да, господин, я передам.

Образ Хэджина, босого и потерянного в лесу, не давал ему покоя. Это предчувствие беды липло к нему, как мокрая рубашка к спине.

И тут его осенило.

«А знал ли Джин, что его перевели в другую комнату?»

— Скажи, он ведь был без сознания, когда его переносили сюда?

— Насколько мне известно, он не приходил в себя с того момента, как покинул прежние покои.

— Вот как...

Объективно, Хэджин должен был заметить перемену, едва открыв глаза. Но Лайла не покидало странное, гнетущее чувство. Он вспомнил, как естественно и уверенно след феромонов тянулся через подоконник. Словно для Хэджина не было разницы, из какого окна выходить навстречу дождю.

Ком в горле мешал дышать. Лайл постоял ещё мгновение, погружённый в свои мысли, а затем добавил:

— Объясните ему всё. Расскажите, что происходит. И увеличьте штат охраны, если нужно. Следите за ним круглосуточно.

— Будет исполнено.

Шаги Лайла по коридору были тяжёлыми. Казалось, он вобрал в себя всю воду этого ливня, неся её груз вместо Хэджина.

Гнев, который наконец-то нашёл своё место, оставил в его сердце крохотное семя. А дождь, пропитавший его насквозь, стал той влагой, что должна была помочь этому семени прорасти.

Прорасти чем-то новым, что вот-вот должно было пробить лёд его души.

***

— Те немногие, кто первыми признал вину, выразили готовность дать показания в суде по факту жестокого обращения с господином Брайтом. Они настаивают на том, что лично в истязаниях не участвовали, и умоляют о снисхождении.

«Не участвовали? Какая наглая, бессовестная ложь», — подумал Лайл, и его пальцы сильнее впились в край стола.

Хотя именно он отдал приказ запереть и допросить каждого под подозрением, результаты расследования ошеломляли. Теперь становилось ясно, почему до его ушей не долетало даже тени слухов.

В первое время после появления Хэджина в особняке в личных соцсетях слуг нет-нет да и проскальзывали следы их «деятельности»: фотографии украденных вещей, деликатесов или упоминания о присвоенных средствах. Но со временем эти следы исчезли. И дело было вовсе не в том, что к Хэджину стали относиться лучше. Напротив — слуги осознали, что творят беззаконие, и научились держать язык за зубами.

Их воровство, поначалу топорное и заметное даже на камерах, с каждым годом становилось всё изощрённее. Они подкупили сотрудников службы охраны и вывозили награбленное на машинах сторонних подрядчиков, поставлявших в дом продукты и цветы.

Семья Вермут обладала колоссальным весом в обществе, а бюджет, выделяемый на содержание одного-единственного «гостя», был астрономическим. Сумма, уходившая на нужды омеги за один квартал, была сопоставима с годовым жалованием десяти слуг.

Юристы Вермутов настояли на таких тратах вовсе не из любви к Хэджину. Это была холодная стратегия: обеспечить такие условия, чтобы в будущем омега не смог заявить о нарушении своих прав. Контракт изначально балансировал на грани этических норм, и юристы страховали тылы.

Но за молчание всегда приходится платить. Лайл был полон решимости отследить каждый счёт, каждую транзакцию и вытрясти из этих крыс все доказательства. Для него те, кто не «участвовал активно», были соучастниками — молчаливыми пособниками, чьё равнодушие стало благодатной почвой для преступления.

Включая самого Лайла.

— Никакого снисхождения, — отрезал он, и его голос полоснул по воздуху, словно бритва. — Их показания меня не интересуют. Всю эту жалкую болтовню — в корзину.

— Слушаюсь.

Лайл не собирался выставлять Хэджина на передовую судебных тяжб. Статус истца неизбежно привлёк бы к омеге ненужное, жадное внимание прессы. Он спросит Хэджина, когда тот окрепнет, но сильно сомневался, что юноша захочет вновь переживать этот кошмар на глазах у публики.

Поэтому пока Лайл действовал в тени, максимально скрывая личность жертвы. Улик против персонала и так было более чем достаточно.

— Мы передали дело в юридическую фирму «Dream K». Они уверены, что одних только обвинений в хищениях в особо крупных размерах хватит, чтобы отправить за решётку большую часть штата.

Секретарь упомянул крупнейшую контору города. У Вермутов был свой штат адвокатов, но из-за обилия исков против каждого отдельного слуги Лайл предпочёл нанять внешних специалистов. Разумеется, весь причастный персонал был уволен в ту же секунду.

— Я распоряжусь, чтобы они добились приговора в кратчайшие сроки.

Несмотря на безупречность принятых мер, Лайлу этого казалось мало. Перед глазами вновь всплыло бледное, почти прозрачное лицо Хэджина. Его пустой взгляд преследовал Лайла, затаившись в углах кабинета, словно немой укор.

Ледяная ярость, пустившая корни в его груди, требовала большего. Она требовала, чтобы те, кто мучил омегу, познали ту же безнадёжность.

— Нет. Передай им, чтобы они не торопились.

— Простите?

— Затягивайте процесс. Сделайте так, чтобы суды продлились как можно дольше. Минимум пять лет они должны провести в аду юридических разбирательств.

Он слышал, что те, кто проголодал всего два дня, уже устроили бунт, требуя еды у новой охраны. «Мерзавцы. Как у них хватает наглости заикаться о голоде?» — Лайл почувствовал, как мир снова начинает багроветь.

— И ещё. Обзвони все остальные крупные юридические фирмы.

— Есть ещё какие-то распоряжения по искам?

— Нет. Просто дай им понять, что семья Вермут пристально следит за этими процессами. Они люди умные — поймут намёк.

Это означало лишь одно: Лайл фактически перекрыл слугам возможность нанять хоть сколько-нибудь приличного адвоката. В этом городе выступить против Вермутов означало поставить крест на карьере.

— И проследи, чтобы дело не закрыли слишком рано. Действуй осторожно, под ковром. Пусть у них сменяются адвокаты, пусть возникают новые и новые препятствия.

— ...Понял вас.

Секретарь, осознав, что «пять лет» — это не метафора, а приговор, начал быстро делать пометки. Список конфиденциальных поручений рос, но выбора не было. Лайл жаждал не просто правосудия, а долгой, изматывающей пытки законом.

Он хотел, чтобы они страдали ровно столько, сколько страдал в этом доме Хэджин.

— Однако мы не можем вечно держать их в банкетном зале.

— Знаю.

Лайл раздражённо запустил пальцы в волосы. Будь его воля, он бы оставил их там гнить, пока они не превратились бы в прах. Но особняк, хоть и находился на окраине Хэви-Рейн, не был невидимым. Тотальная смена персонала и охраны уже вызывала толки.

— Приведи ко мне бывшего дворецкого.

Пока секретарь выходил, чтобы передать приказ, Лайл откинулся на спинку кресла.

Вопрос «почему?» не давал ему покоя. Сначала он задавал его Хэджину, теперь — своим слугам.

Персонал дома Вермутов всегда получал заоблачные зарплаты. Даже если бюджет Хэджина был больше, это не отменяло того факта, что все они были богатыми людьми.

Так что же толкнуло их на этот путь?

Просматривая записи с камер, Лайл начал понимать, как Хэджин угодил в эту трясину. Сначала он был для них просто «удобным» гостем. Тихий, не повышающий голоса, не умеющий постоять за себя, даже когда сталкивался с явной несправедливостью. И, что самое важное, — гость, брошенный на произвол судьбы собственным хозяином.

Пока Хэджин в своём отчаянии всё глубже уходил в молчание, человеческая злоба внутри слуг росла. Она крепла, пока не превратилась в алчность, поглотившую весь особняк. Неужели их так душила зависть от того, что какому-то «жалкому омеге» выделялось больше денег, чем им?

Это не было виной Хэджина. Это была гниль людей, которые при первой же возможности отказываются от собственной человечности. Вина тех, кто осмеливается посягать на чужое.

— Привели.

Двое охранников втащили в кабинет дворецкого. За два дня заточения тот заметно сдал, осунулся. Глядя на его сальные волосы и бегающие, полные лихорадочного блеска глаза, Лайл почувствовал приступ тошноты.

— Х-хозяин...

— О чём ты думал, когда творил всё это?

Вопреки ледяному пламени внутри, голос Лайла звучал пугающе спокойно. Дворецкий, превратно истолковав этот тон, попытался выдавить подобие улыбки.

— Всё это... это было ради вас, господин. Ради престижа этого дома.

Он даже не пытался отпираться. Вероятно, увидев, в каком состоянии вернулся из допросной водитель — весь в кровоподтёках и с перекошенным от страха лицом, — дворецкий понял: отпираться бессмысленно.

Водитель раскололся после пары ударов. Он выложил всё: и про хищения, и про мерзкое хобби дворецкого — накачивать омег подобными препаратами.

Другие слуги подтвердили, что именно этот человек своими грязными руками тащил Хэджина в спальню. В тот момент, когда у омеги начался гон и его тело, не подчиняясь воле, источало дурманящий аромат.

При мысли об этом Лайлу показалось, что по его венам вместо крови потекли раскалённые иглы.

— Понимаете, такому неполноценному существу не место в главном особняке, и я решил...

— И с каких это пор ты, ничтожество, имеешь право принимать такие решения?

Образ Хэджина — бледного, дрожащего, чьё лицо исказила гримаса боли, когда его хватали за шиворот, — выдернул чеку. Феромоны Лайла, пропитанные жаждой убийства, сорвались с цепи и обрушились на дворецкого.

— Кх... Кха-а!

Лайл ненавидел использовать феромоны для подавления. В такие моменты он чувствовал себя диким зверем, идущим на поводу у инстинктов. Но сейчас он отдался этому порыву целиком.

Дворецкий, чьё лицо за считанные секунды стало багрово-синим, рухнул на колени, хватая ртом воздух. Глядя, как на дорогой ковёр из его рта стекает вязкая слюна, Лайл ощутил лишь омерзение.

— Неужели ты решил, что раз я не вмешиваюсь, то ты стал хозяином этого дома?

Большинство уволенных слуг работали здесь ещё при его отце. Когда родители погибли, Лайл не стал никого увольнять — напротив, он поднял им жалование.

Это была плата за молчание. Он хотел, чтобы позорная тайна смерти его родителей в саду никогда не вышла за пределы этих стен. К тому же, ему было просто плевать на особняк, и нанимать новых людей казалось слишком утомительной затеей.

— П-помогите... Кха... Пощадите...

Лайл лишь холодно усмехнулся, продолжая душить подонка невидимым прессом феромонов. Похоже, эти люди приняли его щедрость за слабость. Решили, что они незаменимы. Что они держат Вермута за горло его же тайнами.

Управляя этой сворой, бывший дворецкий постепенно взрастил в себе иллюзию, будто он и есть истинный хозяин этого поместья. На людях он подобострастно заглядывал Лайлу в глаза, прикрывая свои бесчинства нелепыми оправданиями о «благе господина».

Но теперь сила в руках Лайла была иной. Если эти ничтожества возомнили, что могут посягнуть на место хозяина, пришло время вырвать их с корнем.

— И следи за языком, — холодно бросил Лайл. — Отныне твоя участь целиком и полностью зависит от Джина.

Делом дворецкого займётся личная группа адвокатов Вермута, а не сторонние фирмы. Лайл не собирался причислять себя к жертвам, но факт оставался фактом: его нагло использовали. Применение препаратов для принудительного вызова течки у омеги было тяжким преступлением. Надругательство таким образом над омегой, равно как и вовлечение другого альфы в подобную гнусную схему, каралось по всей строгости закона. Это было не просто хищение — Лайл добьётся для него срока, который сломает его жизнь.

Возможно, дворецкий надеялся, что Лайл снова попытается замять дело и надавит на Хэджина, чтобы скрыть позор. Что он снова получит в свои руки рычаг давления на семью Вермут. Действовал ли он осознанно или действительно верил в свою ложь о «благе господина» — теперь не имело значения. Лайл не желал в этом копаться.

— Х-ха... кха! — захлёбывался в рыданиях старик.

Сможет ли тюремный срок искупить вину этого человека? Вряд ли. Но Лайл был уверен в одном: он не позволит этой истории закончиться быстро и безболезненно.

— Уберите его.

Оправдания были предсказуемыми, и слушать их дальше не было смысла. По его знаку вошёл охранник и, бесцеремонно схватив бывшего дворецкого за шиворот, поволок прочь. Даже будучи альфой, охранник тоже выглядел подавленным от удушающей мощи феромонов Лайла.

Когда неприятный запах феромонов коснулся его ноздрей, Лайл привычно вспомнил о Хэджине. Ему до боли, до зуда в пальцах захотелось оказаться рядом с тем едва уловимым ароматом зимнего воздуха, которым тот пах. Но он не бросился вон из кабинета. Вместо этого он медленно закрыл лицо руками и глубоко откинулся в кресле.

В конечном счёте, дворецкий смог зайти так далеко лишь потому, что Лайл сам оставил ему лазейку. Все эти пять лет он обращался с Хэджином так, словно тот был вещью, которую можно использовать и выбрасывать без последствий.

Осознание того, что он сам мало чем отличается от того подонка, отозвалось в душе Лайла тошнотворным ужасом.

— Вам удобно? Вас ничего не беспокоит, господин Брайт? — мягко спросила новая горничная, внося поднос с едой.

Её вкрадчивый, почти ласковый тон казался Хэджину чужим и фальшивым. Не поднимая взгляда, он рассматривал принесённый обед: лёгкий суп и салат, идеально подходящие для больного.

Но даже эта простая пища вызывала у него отвращение. Горло всё ещё казалось опухшим, хотя отёк давно спал, а аппетит так и не вернулся. Хуже всего было ощущать на себе внимательный взгляд прислуги. Хэджин никак не мог забыть те глаза, что годами сопровождали каждую его трапезу, словно надсмотрщики в тюрьме.

Секретарь, лицо которого было ему знакомо, уже заходил и вкратце обрисовал ситуацию. Хэджин помнил присутствие рядом Лайла перед тем, как потерять сознание, но он и представить не мог, что за время его сна мир перевернётся.

За окном, сменяя друг друга, мерно прохаживались пары охранников. В их движениях чувствовалась военная выправка. Весь особняк словно пропитался новой, тревожной атмосферой абсолютной дисциплины. Но разительнее всего изменилось поведение слуг.

Хэджин подавил вздох и нехотя взял ложку. Новые люди не стояли над душой, ожидая, пока он выскребет тарелку дочиста. Напротив, заметив, что он едва ест, они мягко советовали не насиловать себя и обещали принести что-нибудь позже.

Они заходили в комнату постоянно, предлагая то чай, то свежие фрукты. И эта новая тактика пугала его даже больше прежней грубости.

Его руки мелко дрожали. Тошнота подступила к горлу после первой же ложки, но он заставил себя сглотнуть. «Это другие люди. Не те», — твердил он себе. В их глазах он видел искреннее беспокойство, но от этого ему становилось только хуже.

— Пожалуйста... хватит... — прошептал он, отодвигая поднос.

— Конечно. Не утруждайте себя. Я приду чуть позже, — ответила горничная.

Хэджин закрыл рот ладонью, боясь, что его стошнит, и не смог ответить. Сочувствующие взгляды жгли кожу, пробуждая в нём привычное чувство собственной ничтожности. Но сегодня к нему добавилось странное, лихорадочное волнение. Ласковые слова и заботливые жесты казались ему острой бритвой.

«Мне сказали, что тех людей здесь больше нет. Тогда почему я всё ещё чувствую их присутствие?»

Как только дверь за горничной закрылась, Хэджин судорожно выдохнул. Он по привычке уставился в окно. Солнечный свет заливал террасу, где когда-то любил завтракать Лайл, и в душе Хэджина шевельнулось странное, необъяснимое влечение к этому теплу.

Он долго сидел на кровати, погружённый в оцепенение, пока в дверь снова не постучали.

Хэджин вздрогнул. Новые слуги никогда не входили без разрешения, они не распахивали дверь ногой, как раньше. Но даже зная это, он заставил себя отозваться охрипшим голосом. Он понимал: если промолчит, стук повторится, и это ожидание будет невыносимым.

— Господин Брайт, прошу прощения за беспокойство.

Хэджин тут же пожалел, что разрешил войти. Увидев человека в строгой чёрной ливрее дворецкого, он почувствовал, как по его рукам пробежала холодная дрожь.

— Как вы себя чувствуете?

— В-всё хорошо. — выдавил он.

Хэджин инстинктивно подтянул одеяло к самому подбородку и отвёл взгляд. Новый дворецкий, седовласый пожилой мужчина, был само воплощение благородства и выдержки. У него были добрые глаза, окружённые сетью морщинок, и мягкий, убаюкивающий голос. К тому же он был бетой — от него не исходило той агрессивной ауры, что всегда сопровождала его предшественника.

И всё же Хэджин не мог заставить себя посмотреть ему в лицо. Эта чёрная форма дворецкого была для него клеймом мучителя.

— Сегодня выдался на редкость ясный день. Может быть, вы захотите прогуляться во внутреннем саду? — предложил старик, с сочувствием глядя на забитого юношу.

Этот человек работал в доме прежде того мерзавца, которого только что вышвырнули. Он служил ещё родителям Лайла, но после их трагической гибели не выдержал груза воспоминаний и ушёл на покой. Теперь же Лайл личными, настойчивыми просьбами уговорил его вернуться.

Старый дворецкий не мог скрыть потрясения, когда узнал о бесчинствах своего ученика. Тот, кто занял его место, всегда казался ему амбициозным, и старик считал его стремление к карьере нормальным качеством. Он надеялся, что ученик справится с управлением домом в отсутствие хозяина. Но как он мог опуститься до такой низости?

Из отчётов следовало, что это было спланированное преступление, которому нет оправдания. Старик не хотел ни понимать, ни защищать своего протеже. Его печальный взгляд упал на пальцы Хэджина, с побелевшими костяшками сжимающие одеяло. «И как только молодой господин Лайл допустил, чтобы этому мальчику стало так больно?»

— Мне... мне ведь нельзя туда ходить, — тихо произнёс Хэджин.

— Что вы, господин. Молодой господин лично распорядился, чтобы вы могли свободно перемещаться по всему поместью.

Хэджин вскинул голову, и в его глазах вспыхнуло недоверие. Это не была простая неловкость — это была глубокая, укоренившаяся настороженность. Казалось, он ни на йоту не верил, что ему действительно позволено распоряжаться собой.

Глядя на эти душевные раны, старый дворецкий ощутил внезапный прилив ответственности. Ему до боли захотелось вывести этого юношу на солнечный свет, подальше от теней этой комнаты.

— Я хочу побыть один.

— Понимаю. Если вам что-то понадобится, позовите.

Хэджин так и не расслабился. Провожая дворецкого взглядом, он вновь отвернулся к окну. Ему казалось, что усиленная охрана во дворе — это не защита, а новые цепи, которые он не в силах разорвать.

— Докладывают, что он так и не вышел из спальни.

— ...

Слушая отчёт, Лайл нервно коснулся губ.

Он малодушно сбежал, бросив напоследок лишь сухое обещание перемен. Но теперь он совершенно не понимал, с чего начинать.

Стоило ему закрыть глаза, как он снова видел это бледное лицо, и в ушах его начинал шуметь призрачный ливень, хотя на улице уже несколько дней стояла ясная погода.

Лайл привык к тому, что его ненавидят. Бизнес — это всегда борьба за чужую долю, и «Вермут» вырос, пожирая конкурентов. В период агрессивного расширения компании на него дважды совершали покушения те, чьи судьбы он сломал. Перед офисом то и дело собирались митинги, обличающие его корпорацию.

Его это никогда не задевало. Пока прибыль росла, гнев толпы был лишь фоновым шумом.

Но с Хэджином всё было иначе. Лайл никогда не подпускал никого так близко. И попытка оправдаться тем, что это «просто контракт», больше не работала — он сам разбил эти рамки вдребезги. Когда он осознал, насколько всё пошло не так, было уже слишком поздно.

— Ему передали, что он может выходить на улицу?

— Да, господин. Но он ответил, что хочет остаться в одиночестве.

— Вот как...

Лайл злился на свою неспособность мыслить рационально, когда дело касалось этого омеги. Каждое известие о нём отзывалось в альфе непосильным грузом ответственности. Воспоминания о том, как он брал его тело, пока Хэджин был в беспамятстве, заставляли сердце сбиваться с ритма. Первобытные инстинкты, в которые он тогда погрузился, теперь казались ему чем-то постыдным и пугающим.

Он впервые в жизни чувствовал, что сбился с пути.

Хэджин не попадал в объективы немногих внутренних камер. Он словно сознательно избегал любых мест, где мог столкнуться с людьми. И Лайл вновь ловил себя на параноидальной мысли: а что, если новые слуги на самом деле его не выпускают?

«Может, они тоже издеваются над ним, прикрываясь вежливостью?» — эта мысль жгла его, заставляя вновь и вновь прокручивать в голове варианты действий.

Возможно, Хэджин сам не желал выходить, но для Лайла это не имело значения. Он просто не хотел, чтобы тот и дальше чувствовал себя узником в четырёх стенах.

Однако задача оказалась непосильно трудной. Несмотря на полную смену персонала, настороженность юноши не ослабевала. Лайлу было страшно даже представить, насколько глубоко укоренился в нём этот страх перед внешним миром после долгих лет притеснений.

Если бы ему удалось увидеть больше подробностей его жизни за последние пять лет, всё было бы проще.

Лайл тяжело вздохнул и мысленно выругался, вспомнив причину, по которой в особняке было так мало камер. Его отец, погрязший в бесконечных интрижках, намеренно демонтировал систему наблюдения, чтобы не оставлять следов своих похождений. Покойный председатель был из тех закостенелых аристократов, что кичились былой славой рода и считали слуг своей безусловной собственностью, не способной на бунт. Эта абсурдная самонадеянность сегодня раздражала Лайла как никогда прежде.

— Председатель.

— Говори.

— Боюсь, нам не удастся полностью купировать утечку информации. Дело не только в блокировке особняка. Всплыли подробности вашего недавнего визита в больницу вместе с господином Брайтом. Похоже, сведения просочились со стороны свидетелей в клинике.

Лайл и не рассчитывал, что сможет скрыть всё. Он планировал использовать деньги и влияние, чтобы замять инцидент, когда шум поутихнет. Но то, что в сеть попал именно момент с госпитализацией Хэджина после его нервного срыва, было крайне несвоевременным.

— И что именно они говорят?

— ...Ходят слухи, что в особняке Вермутов омеги получают тяжёлые травмы.

Поскольку это было сущей правдой, Лайл не смог скрыть горькой усмешки. Конечно, в устах сплетников эта история приобретала куда более зловещий и извращённый оттенок, но суть оставалась неизменной.

Он раздражённо откинул волосы со лба. Пока он пытался нащупать путь к искуплению, проблемы продолжали сыпаться одна за другой.

Ответ пришёл сам собой. Раз он пообещал Хэджину перемены, значит, они должны быть осязаемыми. Если слова не находят отклика в этой израненной душе, придётся доказывать их делом. Лайл решил направить это гнетущее чувство ответственности, буквально толкавшее его в спину, в единственно верное русло.

Он больше не хотел слышать, что Джин целыми днями лежит в постели, не шевелясь. Если человек будет влачить такое существование, едва притрагиваясь к еде, даже самый здоровый разум быстро погрузится в пучину депрессии.

— Председатель. В сложившихся обстоятельствах господин Брайт должен, по крайней мере, покинуть этот дом в добром здравии.

— Так и будет.

Секретарь, разделявший его озабоченность, принялся искать в планшете дополнительные сведения, которые могли бы помочь. Лайл, глядя на него, подбросил ещё одну задачу:

— И увеличь количество камер внутри особняка.

Он больше не мог допустить, чтобы в тени, куда не достаёт его взгляд, с Хэджином что-то случилось. История имела свойство повторяться, а Лайл был из тех людей, кто скорее пустит себе пулю в лоб, чем позволит обмануть себя дважды.

Отныне каждое событие в этом доме должно было мгновенно доходить до его ушей.

— Вы планируете масштабную реконструкцию?

На мгновение Лайл вспомнил о больной ноге Хэджина, но качнул годовой. Сейчас в этом не было нужды — установка системы наблюдения в таком старом здании и без того потребует колоссальных усилий.

— Нет, просто сделай так, чтобы в доме не осталось ни одного «слепого» угла.

«Это просто попытка нести ответственность за ошибки прошлого», — убеждал он себя. «И ничего больше».

Лайл пришёл к Хэджину лишь два дня спустя.

Ему хотелось ворваться в комнату немедленно и заставить упрямца нормально поесть, но дела компании и состояние самого омеги не позволяли этого сделать.

После того как период течки подошёл к концу, температура тела Хэджина постоянно скакала. Врач, проводивший осмотр, объяснил это шоком от внезапного и мощного воздействия феромонов доминантного альфы в гоне.

Слушая объяснения медика, Лайл кожей чувствовал странное покалывание, словно под кожей ползали невидимые насекомые. Безусловно, это было отголоском его собственной реакции на запах Хэджина.

Как только врач дал добро, Лайл вернулся в особняк и направился к комнате юноши. Его шаги были быстрыми, почти нетерпеливыми, хотя сам он не видел в этом ничего необычного.

В коридорах его приветствовали новые охранники — рослые, дисциплинированные беты и альфы, временно нанятые до завершения монтажа системы наблюдения.

Проходя мимо них, Лайл невольно присмотрелся к их лицам. Неужели в охране всегда было так много альф?

— Желаете что-то приказать, председатель?

— Нет. Продолжайте работать.

Профессия телохранителя всегда была подходящей для альф, так что в этом не было ничего удивительного. Лайл списал свою внезапную раздражительность на свежие воспоминания о бывшем дворецком, который тоже был альфой, пусть и рецессивным.

Поднявшись на нужный этаж, он замер перед дверью. Знакомые пастельные узоры на резном дереве почему-то бросались в глаза. Лайл осторожно постучал. После короткой паузы послышался тихий голос. Ему показалось странным, как медленно тянутся секунды, пока он открывает дверь.

— ...

— ...

Прошло всего несколько дней, но Лайлу казалось, что он не видел Хэджина вечность. Стоило их взглядам встретиться, как он осознал: он не в том положении, чтобы рассчитывать на тёплый приём.

Хэджин медленно поднялся с кровати. Когда его тонкие, почти прозрачные щиколотки коснулись пола, Лайл невольно сглотнул.

— Нам нужно поговорить.

Юноша безмолвно кивнул. Глядя на то, как пряди его тёмных волос колышутся при движении, Лайл заметил: в момент его появления лицо Хэджина на миг исказилось, словно от боли.

Альфа невольно сделал шаг вперёд, заполняя собой пространство. Хэджин же, напротив, отступил и направился к небольшому кофейному столику в углу спальни. Взгляд Лайла, тяжёлый и вязкий, неотрывно следовал за его затылком.

Когда они сели друг напротив друга, Хэджин наконец поднял голову. Лайл, чувствуя непривычное напряжение, сразу перешёл к делу.

— Думаю, мой секретарь уже вкратце обрисовал тебе ситуацию.

— Да.

В его ровном ответе не осталось и следа той мимолётной эмоции. Точнее, в нём вообще не было никаких эмоций. Эта пустота и безучастность задели Лайла, но он подавил раздражение. Глупо было надеяться на благодарность или прощение. И всё же то, как Хэджин вёл себя — словно всё происходящее касается кого-то другого, — не давало Лайлу покоя.

— Я подаю в суд на тех, кого уволил. Но я не планирую выставлять тебя в качестве главного истца.

— ...

— Если ты сам захочешь судиться с ними, я предоставлю тебе лучших адвокатов. Но тогда тебе, возможно, придётся давать показания лично.

— Я просто... я не хочу иметь с этим ничего общего, — голос Хэджина был сухим, как осенняя листва.

— ...

Такая категоричность заставила Лайла нахмуриться. Возможно, Хэджин заранее обдумал свой ответ после разговора с секретарём, но в этом всё равно было что-то неправильное.

В памяти Лайла вновь всплыл образ юноши, бредущего босиком под дождём.

— В таком случае они понесут наказание только за хищения и халатность. Тебя это устраивает?

Слова «только за это» были лукавством: Лайл готовил для них нечто куда более сокрушительное. Но он намеренно провоцировал Хэджина, внимательно следя за его реакцией.

Омега лишь снова кивнул. Он перенёс столько унижений от того подонка-дворецкого, что Лайл на его месте жаждал бы крови. Почему же он так равнодушен?

— Мне сказали, ты всё время проводишь в спальне.

— ...Это так.

— Новые слуги тебя не тронут, — выпалил Лайл, чувствуя необъяснимую жажду достучаться до него. — Пользуйся всем домом, выходи в сад. Если тебе что-то нужно — просто скажи.

Сказав это, он снова бросил взгляд на ногу Хэджина. Стоило бы показать его специалистам в клинике, но присланный врач настаивал, что сейчас душевное равновесие пациента важнее физиотерапии.

Хэджин промолчал. Он не сводил глаз с губ Лайла, но его собственные оставались плотно сжатыми.

Лайлу было до смерти любопытно, что скрывается за этим взглядом. Длинные густые ресницы Хэджина, опущенные вниз, создавали непреодолимую преграду, напоминая о том дне, когда он захлопнул окно перед самым носом альфы.

В вырезе его одежды Лайл заметил бледный след на ключице — клеймо собственного недавнего присутствия. Увидев это пятно, Лайл почувствовал, как его кулаки непроизвольно сжимаются.

Он долго разглядывал юношу, а затем, словно выталкивая из себя воздух, произнёс то, ради чего пришёл:

— Прежде всего... я прошу прощения за то, что происходило здесь всё это время.

Хэджин никак не отреагировал. Лайл ожидал чего-то подобного, но эта тишина казалась ему весомее любого обвинения. Человек, который никогда не терял самообладания даже в самых жёстких переговорах, поймал себя на мысли, что его собственное состояние сейчас крайне нестабильно.

Собравшись с духом, он продолжил, тщательно подбирая слова:

— И особенно... за то, что произошло в ту ночь. За узел. Мне жаль. Это было... непреднамеренно.

— Охотно верю, — бесцветно отозвался Хэджин.

В отличие от спокойного тона омеги, Лайлу его собственные слова о «непреднамеренности» показались острыми шипами, раздирающими горло.

Вот почему так неудобно иметь тело, подвластное феромонам. Вновь пробудив в себе холодную рациональность, Лайл разложил на столе несколько документов.

— Если из-за этого возникнут какие-то последствия... я обещаю, что мы решим этот вопрос так, как захочешь ты.

В этот раз ноттинг был куда глубже и продолжительнее предыдущего. К тому же он случился в самый пик течки Хэджина. Шанс зачатия у рецессивного омеги был крайне мал, но Лайл не мог игнорировать такую возможность.

Он не мог заставить себя приказать Хэджину сделать операцию, если случится худшее. Юноша и так был похож на разбитую вазу, склеенную наспех. Ещё один удар мог уничтожить его окончательно.

С другой стороны, речь шла о возможном наследнике. По логике вещей, Лайл должен был силой увезти его в больницу и исключить любые риски, даже если это вызвало бы новую волну ненависти. Но, глядя на поникшие плечи Хэджина, Лайл понял, что из всех возможных вариантов этот — единственный, на который он не сможет пойти.

Документ, который он выдвинул на середину стола, был плодом долгих и мучительных раздумий. Лайл обещал полную финансовую поддержку, но страховал себя от любых посягательств на наследство. Нелепая ситуация: если бы он не совершил ту ошибку, бумаг бы не существовало. Лайл начал осознавать — когда дело касалось Хэджина, его тело и разум словно жили в разных мирах.

Но Хэджин ответил без тени сомнения, даже не взглянув на условия.

— Я сделаю операцию. Сопротивляться не стану, так что не беспокойтесь.

— ...

В отличие от его ровного, почти мёртвого голоса, сердце Лайла забилось с оглушительной силой.

Это должно было принести облегчение. Ведь он именно этого и ожидал — Хэджину ребёнок нужен был не больше, чем ему самому. Тогда почему внутри всё стянуло узлом тревоги? Это ненормально. Видимо, он всё же попал под влияние феромонов омеги, равно как Хэджин мучился из-за его воздействия последние дни. Лайл заставил себя подавить вспышку необъяснимого раздражения. Переговоры шли гладко, даже слишком.

— Если ты хочешь какую-то особую компенсацию...

— Господин Вермут.

— ...

Хэджин перебил его так резко, что у Лайла по спине пробежал холодок. Он инстинктивно взглянул в окно, ожидая увидеть там тучи, но небо оставалось издевательски ясным.

— Я хочу уйти отсюда. Прямо сейчас.

— ...

Лайл замер, оглушённый этим требованием. Почему он был так уверен, что Хэджин останется? Право расторгнуть контракт в любой момент было единственным условием, которое омега выставил сам — так же, как когда-то он просил гарантировать ему право навещать родителей. Лайл уже один раз растоптал это условие, и теперь у него не было морального права отказать.

И всё же он не смог произнести «да».

— Я бы хотел... чтобы ты ещё раз это обдумал.

— Почему?

Хэджин снова опустил глаза. Его сухой, едва слышный вздох, казалось, полоснул Лайла по лицу. Феромоны Хэджина, окутывавшие комнату, теперь горчили обидой. Это ощущение было физическим — словно по коже Лайла грубо прошлись наждачной бумагой. Ему пришлось тщательно подбирать слова.

— Ты в плохом состоянии. Это моя вина, и я настаиваю, чтобы ты восстановил силы здесь. Я обеспечу тебе любой уход и поддержку.

Да, именно так. Он просто несёт ответственность. Хэджин — жертва, пострадавшая в его доме, и у Лайла есть все причины беспокоиться о его здоровье. В голове всё ещё стоял образ юноши, уходящего босиком в ливень, хотя сейчас тот сидел прямо перед ним.

Хэджин едва заметно склонил голову набок. Его взгляд, скользнувший по подбородку альфы, был лишён всякого тепла.

— Разве мы с вами в тех отношениях, чтобы проявлять подобную заботу?

«Разве мы с тобой в тех отношениях, чтобы обсуждать личные дела..?» — эти слова, которые Лайл бросил ему когда-то, теперь вернулись к нему, слетев с губ омеги. В этом вопросе не было яда, только чистое, ледяное безразличие. Хэджин больше ничего не ждал.

Лайл невольно посмотрел на свои руки. Там, где их касался аромат омеги, кожа начала зудеть, словно по ней ползали тысячи муравьёв. Он сжал кулаки, пытаясь отгородиться от этого чувства.

— Я не смог полностью заглушить прессу, — Лайл ухватился за единственный логичный повод, который подсказал ему секретарь. — Сейчас о семье Вермут ползут слухи. Говорят, что мы истязаем анонимного омегу.

— ...

— И это правда. Чтобы замять скандал, мне нужно твоё содействие.

— Чего именно вы от меня хотите?

— Я не прошу тебя выполнять прежние условия контракта. Просто... останься здесь, пока шум не утихнет. Подлечись, приди в норму, чтобы ты мог выйти отсюда своими ногами и в добром здравии. Это необходимо.

— ...

— Считай, что ты просто отрабатываешь оставшийся срок. После этого ты получишь всю обещанную компенсацию.

Взгляд Хэджина снова упал на бумаги, которые бессмысленно ворохом лежали между ними.

— Я просто хочу исполнить свои обязательства, — добавил Лайл, чувствуя, как пересохло в горле. Он поймал себя на дикой мысли: лучше уж видеть этот пустой взгляд, чем не видеть его вовсе.

Хэджин погрузился в раздумья. Он не мог не заметить, что Лайл ведёт себя странно. Дважды узел — это не просто ошибка, это аномалия. Даже Хэджин, мало смыслящий в физиологии, понимал, что такое не происходит случайно. Но он не верил, что Лайл одержим им. Скорее всего, у альфы какие-то проблемы со здоровьем.

Вспомнив, как Лайл ворвался к нему в мотель, Хэджин почувствовал, как его сердце окончательно каменеет. Было ощущение, что этот человек никогда его не отпустит.

— Господин Вермут.

— Говори.

— А как продвигаются поиски другого омеги?

— Что?

Этот вопрос застал Лайла врасплох. Другой омега?

Но затем в памяти всплыли планы, которые он строил, когда только забирал Хэджина обратно. Он ведь всерьёз собирался нанять кого-то другого, чтобы стереть навязчивый образ Хэджина из своего сознания. Собирался сделать контракт максимально коротким, чтобы не обременять себя лишними связями.

«Когда я перестал об этом думать?» — кольнуло в мозгу.

— Вы же сами сказали, что теперь всё изменится, — тихо проговорил Хэджин.

Лайлу казалось, что его горло выжжено изнутри. Он не узнавал собственного голоса, когда пытался что-то ответить.

Феромоны Хэджина, осевшие на пол тяжёлым осадком, были пропитаны глубоким, застоявшимся отчаянием. Так пахнут чувства, которые годами копились в тишине этой комнаты, превращаясь в монолит.

— Мне больше некуда падать, — Хэджин говорил так отстранённо, словно пересказывал чужую печальную историю. — Я слишком слаб, чтобы сопротивляться вам.

Лайл хотел бы отмахнуться, но эти слова, прозвучавшие как смертный приговор, придавили его к креслу.

— Поэтому... я просто хочу, чтобы вы сдержали своё слово. Три месяца. И ни днём больше.

Их глаза встретились. В этом прямом, честном взгляде было столько безнадёжности, что Лайл не нашёл в себе сил ответить.