Глава 23

— Ты ведь знал, что она умрёт?

Резкий, обвиняющий голос прозвучал снова. Ладонь хлестнула по щеке. В глазах полыхнуло, голова мотнулась в сторону.

— Нет! Я просто хотел поиграть с ней!

Не успел он договорить — спокойный, лишённый эмоций ответ, — как ладонь прилетела снова.

Маленькое тело рухнуло на пол. Белоснежная щека мгновенно налилась алым, губа лопнула. Язык кольнул едкий металлический привкус крови.

Однако Нанён не плакал. Он лишь медленно, совершенно бесстрастно повернул голову и уставился на мать снизу вверх.

— Я же сказала тебе не лгать!

Яростный крик матери гулко разнёсся по тесному винному погребу. С тех пор, как они приехали в поместье, в Канвондо, это место стало его комнатой наказаний.

— Я просто хотел поиграть, — едва шевельнулись окровавленные губы.

Конечно, мать категорически запрещала Нанёну играть с собаками, которых она разводила. Одну из них, ту, что кусалась сильнее всех, сегодня почему-то привязали отдельно в дальнем углу вольера. Нанён просто перерезал ошейник и выпустил её.

Он не мог предвидеть, что дикий кабан подойдёт так близко к дому. Собака, бросившаяся за фрисби, столкнулась с ним на опушке леса. Раздался отчаянный визг, и всё стихло. Она умерла в луже собственной крови.

— Встань! — голос матери срывался от ярости. — Человек должен нести ответственность за свои поступки.

Тяжело дыша, она подобрала с пола поводок, который сама же и швырнула туда. Нанён, не дожидаясь приказа, привычно взобрался на стул.

— Если ты не можешь совладать с собой — ты просто животное!

Цаак!

Огненный росчерк от хлесткого удара поводком, впился в голень. Новый багровый рубец лёг поперёк старых, ещё не затянувшихся. Кожа лопнула.

Нанён лишь крепче стиснул зубы, думая об этих глупых тварях, которых так обожала мать.

— Посмотри на своего брата. Какой он послушный и добрый. Был бы ты хоть наполовину на него похож…
— Но брат же слабый, — не выдержав, перебил Нанён. — Я здоровее его и всё делаю лучше.

Ответ матери прозвучал страшнее любого удара:

— И что с того? Поступки у тебя всё равно дьявольские!

Она всегда так говорила. Мать лелеяла брата, ухаживая за ним, как за призовой собакой на смертном одре. К Нанёну же она обращалась, лишь чтобы указать на его ошибки.

— Ты убил не просто собаку. Ты убил человечность внутри себя.

Цаак! Цаак!

Каждая её фраза, похожая на проповедь, сопровождалась молниеносным ударом. Кожа на голенях, покрытая запекшейся кровью, лопалась снова. По ногам потекли тонкие тёмные струйки.

— Я останавливаю тебя, пока ты не совершил ещё большего греха.

Кровь уже пропитала белые носки, стекая по лодыжкам, но Нанён молча терпел, не издав ни единого стона. Мать, впадая во всё большее исступление и уже без разбора хлеща его по бёдрам, выдохлась первой.

Она, тяжело дыша, швырнула пропитанный кровью поводок на пол. Её лицо исказилось, когда она посмотрела на сухое, бесстрастное лицо Нанёна. Затем она бросила на стол принесённые с собой книги и тетради.

— Будешь сидеть здесь. Размышляй. Я выпущу тебя, когда ты будешь готов стать хорошим, идеальным сыном, — твёрдо отчеканила она и резко развернулась.

Дверь с тяжёлым стуком захлопнулась, но сквозь щели донеслись её слова:

— Я наказываю тебя, потому что люблю. Потому что не сдалась и всё ещё борюсь за тебя.

Оставшись один в полумраке, Нанён медленно провёл языком по разбитой губе. Едкий, солоноватый вкус крови. Он показался ему доказательством любви.

***

Пятнадцать перьевых ручек. Девять 80-листовых тетрадей в линейку.

Ветхий Завет, труды Ницше, Мёнсим Богам и стопка отпечатанных матерью листов с молитвами для покаяния — всё это было аккуратно сложено на столе из красного дерева. Книги, которые он должен был переписать в тетради.

720 листов, то есть 1440 страниц, которые нужно было заполнить. Даже если сидеть и писать по шестнадцать часов в день без перерыва, предел — сто с небольшим страниц. Это наказание означало, что он не выйдет отсюда как минимум две недели.

Не вздумай писать кое-как. Пиши, нажимая изо всех сил, пока пальцы не начнут кровоточить. Только так ты искупишь свой грех!

Нанён с силой сжал ручку онемевшими пальцами, выводя буквы так ровно, словно писал под линейку. Любой намёк на небрежность будет означать отсутствие истинного раскаяния.

Суставы пальцев уже ломило, кончик ручки едва заметно дрожал. А ведь это была только первая тетрадь. Путь предстоял долгий.

Страх — мать морали. Ницше говорил, что дух закаляется только в страдании. И Достоевский писал, что грешник обретает просветление через наказание!

Тебе нужны обе эти вещи. Ужас и боль!

В дни, когда она была особенно в ярости, её лекции становились длиннее.

Её пугало то, что Нанён не боится ничего. Она презирала его глаза, в которых не было ни привязанности, ни сострадания. Её трясло от одного вида его лица, на котором не дрогнул ни один мускул, сколько бы она его ни наказывала.

Когда он играл с выпавшими из гнезда птенцами и убивал их разными способами, она молила Бога о прощении. Когда он в школе ткнул карандашом в глаз однокласснику, лишив того зрения, она на неделю заперлась в молельне. Она винила во всём его «врождённую дьявольскую натуру».

Так или иначе, это наказание было куда суровее, чем за убийство птенцов. Больший грех требовал большего наказания.

Нанён пару раз сжал и разжал затёкшую руку, снова поднимая ручку. Воздух в винном погребе даже летом был прохладным и влажным.

От запаха старых пробок и кисловатых винных осадков, которым он дышал весь день, першило в носу. Тусклое освещение было таким слабым, что глаза болели, когда он всматривался в бумагу.

Пока он переписывал очередную, выученную наизусть книгу, буквы ползали по странице, словно насекомые. Строчки кружились в голове. Скучное, бесконечное повторение. Бесконечная пытка.

[Кто ударит его жезлом, тот не умрёт. Ты накажешь его жезлом и спасёшь душу его от пре…]

Тук. Тук.

Ручка замерла, оторвавшись от бумаги. Нанён повернул голову в ту сторону, откуда донёсся странный звук.

Дверь была плотно закрыта. Наверное, послышалось. Он снова склонился над тетрадью.

[...исподней]

Тук. Тук.

На этот раз звук был отчётливее. Послышалось даже, как замок лязгнул о дверной косяк.

Кончик ручки застыл. Чёрное чернильное пятно начало расплываться по белой бумаге. Нанён уставился на дверь. Ему не послышалось.

Кроме матери, которая иногда заходила проверить тетради, и служанки, приносившей еду и лекарства, сюда никто не входил. И уж тем более странно было, чтобы кто-то стучал в дверь, не заходя внутрь.

«Кто это?» — подумал Нанён.

Шаги за дверью потоптались на месте и вскоре стихли. Нанён, провожавший дверь взглядом, снова склонил голову. Внезапный образ волос, сияющих на солнце, словно золотые нити, вспыхнул в памяти и тут же исчез.

[…от преисподней.]

Он осторожно вписал буквы поверх чернильного пятна, стараясь сделать его незаметным. Во время наказания ему было запрещено с кем-либо разговаривать. Да ему и не было ни до кого дела.

Тук, тук-тук!

Однако на следующий день таинственный посетитель пришёл снова.

Звук был громче, чем вчера.

Нанён, открывавший вторую тетрадь, лишь мельком взглянул на запертую дверь и снова взялся за ручку.

На покрасневших кончиках пальцев уже проступили мелкие водянистые волдыри. Он пытался не обращать внимания и продолжать писать, но настойчивый стук мешал.

Посетитель не уходил, продолжая постукивать в дверь. Нанён коротко выдохнул. В конце концов он слез со стула и подошёл к двери. Тихонько постучал в ответ изнутри.

— Хак!..

За дверью кто-то ахнул, судорожно втягивая воздух. Тут же сквозь щель просочился слегка дрожащий голос:

— Там… там есть кто-то?

Это был голос мальчика, немного хрипловатый. Он звучал приглушённо, словно говоривший был напуган, но сквозь страх отчётливо пробивалось липкое любопытство.

Нанён не ответил, продолжая молча смотреть на запертую дверь.

— …Там, там правда кто-то есть? — запинаясь, переспросил незнакомый голос.

Нанён, стоявший с абсолютно бесстрастным лицом, просто развернулся и пошёл прочь. В ответ стучать перестали. Шаги потоптались на месте и вскоре стихли.

Однако на этом вторжение не закончилось.

Тук, тук-тук, тук-тук!

Ручка едва не сорвалась, оставляя на бумаге кляксу. Незнакомец, отбивавший странный ритм по двери, пробормотал, словно сам себе:

— …Призрак, что ли?

Нанён проигнорировал его, крепче сжимая ручку. Но тут донёсся какой-то шорох.

Он пытался не реагировать, но взгляд снова приковался к двери. Со стула было плохо видно. Сосредоточиться на переписывании книг уже не получалось.

Словно заворожённый, он снова подошёл к двери. Из-под нижней щели торчал краешек белой бумаги. Нанён поднял его.

「Кто-нибудь есть?」

На вырванном из блокнота клочке размашистым, свободным почерком был написан вопрос.

Если мать увидит это, она, скорее всего, добавит ещё одну тетрадь. Нанён несколько секунд неподвижно подержал записку, а затем просто вытолкнул её обратно в щель.

В тот же миг за дверью послышался сдавленный вздох. И тут же, с деловитым шуршанием, в щель протиснулась новая записка. Его ответ словно только раззадорил незнакомца.

「Не можешь ответить? Ты там один?」

На этот раз буквы были крупнее и написаны с ещё большим нажимом, словно тот, кто писал, обрёл какую-то уверенность. Нанён вертел записку в пальцах. В голове всплыло предупреждение матери:

Не смей ни с кем говорить во время наказания. Раскаяние — дело сугубо личное!

В этот период были запрещены любые разговоры, любые контакты. И вот какой-то посторонний, единственный в доме, кто, похоже, не знал этого правила, упрямо пытался прорваться внутрь.

Нанён скомкал записку, прошёл в угол погреба, который когда-то хотели превратить в дегустационный зал, но стройку забросили, оставив там лишь временный унитаз. Он бросил бумажку в воду и нажал на смыв. Он чувствовал, что за дверью ждут, но молча вернулся на своё место и продолжил бесконечную работу над искуплением.

Однако на следующий день ситуация стала ещё более странной.

На этот раз не было ни стука, ни голоса, ни записок. Вместо этого — тихий, царапающий звук. И долгое, лязгающее поскрипывание — замок бился о дверной косяк. Словно кто-то по ту сторону вёл с дверью отчаянную борьбу.

Нанён, сам того не заметив, давно перестал писать. Он просто смотрел на дверь. Он даже не видел, как на бумаге перед ним расплывается чёрное чернильное пятно.

А потом случилось невероятное.

Дверь со скрипом поддалась и приоткрылась. В узкую щель вместе с полоской тусклого света просунулась чья-то голова.

Широко распахнутые карие глаза, румяные щёки, пышущие здоровьем, и каштановые волосы, сиявшие, как золотые нити на солнце. Это было то самое незнакомое лицо, которое он мельком видел в саду.

Их взгляды встретились и застыли, словно притянутые магнитом. Тяжёлая тишина, наполненная взаимным изумлением, затянулась. Нарушитель первым неловко поздоровался:

— …Привет?

Его приоткрытые губы сложились в смущённую улыбку. Карие глаза наконец отлипли от лица Нанёна и принялись осматривать винный погреб.

— А что ты тут делаешь?

Он говорил так запросто, будто они были давно знакомы. На вид он был ровесником Сонгёна или, может, чуть младше.

Нога незнакомца без малейшего колебания переступила порог погреба. Нанён, до этого сидевший как вкопанный, наконец подал голос:

— …Сюда нельзя входить.
— Почему? А ты почему здесь?

Но мальчишка, казалось, и не слушал. Он решительно вошёл внутрь. Он вёл себя так же своевольно, как и когда околачивался снаружи. «Нельзя разговаривать», — пронеслось в голове Нанёна, но он всё равно коротко буркнул:

— Я наказан.
— Наказан?

На лице мальчика отразилось крайнее недоумение. Он с опаской сделал ещё пару шагов, оглядываясь. Его взгляд упал на стол, за которым сидел Нанён, и на огромную стопку книг. Осознав увиденное, он вздрогнул и переспросил:

— Ты… ты здесь учишься? Неужели тебя… заперли?

Он даже содрогнулся всем телом, словно ему стало не по себе. Нанён опустил руку с зажатой ручкой под стол.

— Если тебя поймают, тебе тоже влетит.
— А?

Незнакомец широко распахнул глаза и тут же, словно что-то вспомнив, торопливо посмотрел на свои наручные часы. Выражение его лица резко изменилось; он бросил испуганный взгляд на дверь, которую сам же и открыл.

— Точно. Та страшная тётка сейчас придёт, да? Что делать?

Похоже, он уже изучил их расписание. Служанка появлялась примерно в три часа дня, чтобы просунуть внутрь скромный обед. Во время наказания полагалось либо голодать, либо есть ровно столько, чтобы не умереть, поэтому кормили всего раз в день.

Нанён думал, что её никто и никогда не видел, но этот мальчишка, видимо, умудрился не избежать встречи. Он уже было шагнул ближе, но тут резко замер. Он колебался, то и дело оглядываясь на дверь, а потом попятился. Уже закрывая её, он просунул голову в щель и торопливо прошептал:

— Я приду завтра. Тогда и поговорим!
— Не приход…

Бум.

Дверь захлопнулась прежде, чем он успел договорить. Снова послышался лязг — незнакомец пытался накинуть замок обратно на проушину. Всё произошло так стремительно, что Нанён даже не успел спросить, как ему вообще удалось войти. Частый топот торопливых шагов стих в отдалении.

В наступившей тишине Нанён долго смотрел на закрытую дверь. Потом опустил взгляд. На белом листе тетради расплывалось огромное чёрное пятно.

Скрыть его было невозможно. Пришлось вырвать всю страницу целиком. «Пусть приходит, если хочет, — подумал Нанён. — Я всё равно не буду с ним разговаривать».

***

— Тебя и правда тут заперли?

Нанён не ответил, целиком погрузившись в переписывание. Как и обещал, на следующий день нарушитель явился в то же самое время.

На этот раз он без церемоний уселся на стул по другую сторону стола и начал допрос. Несмотря на то, что Нанён молчал, мальчишка не умолкал ни на секунду, тараторя без остановки:

— Долго тебе ещё сидеть? Это и есть наказание — переписывать книги?
— …

Нанён полагал, что, если игнорировать его, тот быстро уйдёт, но незнакомец проявлял странное, нездоровое любопытство. Он бесцеремонно рылся в книгах, аккуратно сложенных на столе, и тихонько бормотал себе под нос, что это за бред.

Нанён не реагировал. Он просто сменил ручку. Теперь он открыл первую страницу третьей тетради. Он писал весь день, и суставы на большом, указательном и среднем пальцах распухли и покрылись волдырями.

Он предчувствовал, что к девятой тетради с пальцев начнёт капать кровь. А в этот раз, возможно, даже слезут ногти.

И в этот момент.

— Эй, почему у тебя такие красные пальцы?

Голос прозвучал удивлённо. Внезапно к нему потянулась чужая рука.

Нанён вздрогнул от неожиданного прикосновения — тёплая ладонь схватила его за тыльную сторону кисти. Он тут же выдернул руку. Ручка, которую он держал, выпала и покатилась по полу.

На несколько секунд повисла странная, напряжённая тишина.

— …

Лицо незнакомца застыло в ошеломлении. Его губы, до этого не умолкавшие ни на миг, плотно сжались. Он шумно сглотнул. Его растерянный взгляд метался от руки Нанёна к стопке тетрадей и обратно.

По его лицу было видно, что у него в голове внезапно появилось очень много вопросов, но он почему-то молчал.

Нанён, не обращая внимания на его реакцию, наклонился и подобрал ручку. Взяв её в ноющую, саднящую руку, он продолжил писать.

Чужой взгляд, прилипший к его руке, раздражал. Незнакомец, казалось, не решался заговорить снова, он лишь ёрзал на стуле, то и дело меняя позу и суетливо болтая ногой, что создавало ещё больше хаоса.

Прошло время. Мальчик взглянул на часы и наконец неохотно поднялся.

— Можно мне… прийти завтра? — его голос звучал на удивление тихо, совсем не так, как вначале.

Нанён не посмотрел на него и не ответил. Тот ещё немного помялся на месте, словно его что-то беспокоило, но в конце концов развернулся и вышел. Дверь тихонько закрылась.

Только тогда Нанён поднял голову. Он посмотрел на пустой стул, где только что тот сидел. «Завтра он, наверное, не придёт, — подумал Нанён. — …Хотя какая разница».

***

— Почитаешь?

Но на следующий день дверь снова своевольно открылась. Однако вместо вчерашней подавленности, сегодня мальчишка выглядел на удивление бодрым. Он ввалился внутрь, прижимая к боку стопку книг.

Нанён старался не обращать на него внимания, но скорость письма невольно замедлилась. Он не ответил на приветствие, лишь молча поднял голову и посмотрел на нарушителя. В тот же миг тот сунул ему под нос то, что принёс.

— Вот это точно будет поинтереснее!

Это были комиксы. Их пёстрые, глянцевые обложки выглядели совершенно чужеродно среди философских трактатов и серых тетрадей. Его брату иногда разрешали читать такое на переменах, но Нанёну — никогда. Ему не хватало времени даже на переписывание, так что особого желания читать у него не было.

— …

Но незнакомец держал комиксы так, словно не собирался убирать их, пока не получит ответ. В конце концов Нанён молча покачал головой. Мальчик больше не настаивал и убрал книги.

А потом снова сел на стул напротив. Он небрежно свалил принесённые комиксы на стол и, лениво откинувшись на спинку стула, принялся читать. В отличие от вчерашнего дня, он не засыпал Нанёна вопросами. Казалось, он и вправду пришёл сюда просто почитать.

Нанён замер, не в силах понять, что происходит. Кончик его ручки застыл над бумагой. Он сдался. Решив, что молчать больше нет смысла, он тихо спросил:

— …Как ты открываешь дверь?

Мальчишка, почти лежавший на столе и быстро перелистывавший страницы, поднял глаза. Услышав голос Нанёна, он мгновенно просиял. Он порылся в кармане брюк и что-то достал.

— А я могу открывать замки и без ключа. Нужна только вот такая штука!

Он с гордостью продемонстрировал ему согнутую канцелярскую скрепку.

Нанён не был уверен, что тут есть чем гордиться. Сегодня, конечно, вышло лучше, чем вчера, но и в этот раз он возился с замком снаружи не меньше двадцати минут. Нанён посмотрел на погнутую скрепку и снова повторил:

— Сюда нельзя входить.
— Знаю. Меня уже один раз засекли, когда я тут крутился, и сильно влетело. Но… тебе разве не страшно тут одному?
— …
— Я бы на твоём месте умер от страха, скуки и клаустрофобии.

Страшно ему не было, но было отвратительно скучно и тоскливо. Впрочем, и за пределами этой «комнаты наказаний» было не лучше. Он постоянно искал что-то интересное, делая то, что ему запрещали.

Винный погреб, куда заглядывал только отец раз в неделю по выходным, был удушающе тихим местом. И вот теперь в этом унылом пространстве по собственной воле сидел какой-то мальчишка и молча читал комиксы.

Нанён слушал, как тот дёргает ногой, как громко шуршат страницы, как он изредка тихонько фыркает, и молча водил ручкой по бумаге.

Прошло время. Мальчик закрыл комикс.

Скрип.

Нанён невольно тут же поднял голову на звук отодвигаемого стула. Незнакомец собрал все свои вещи.

— Я завтра опять приду.

Губы Нанёна слегка приоткрылись и тут же снова сжались. Мальчишка, несмотря на это, улыбнулся и, закрывая дверь, помахал рукой.

Вокруг снова воцарилась удушающая тишина. Но теперь она казалась… мертвой.

***

— Как тебя зовут? Мы ведь до сих пор не знаем имён.

Глаза, ежедневно вторгавшиеся в его заточение, ярко блестели. Сегодня он притащил не только комиксы, но и пачку чипсов. Было просто удивительно, как ему удавалось незаметно пронести всё это сюда.

Хотя Нанён и сказал, что не будет, он демонстративно вскрыл упаковку и поставил её между ними. По погребу поплыл дразнящий, солёный аромат жареной картошки. Нанён и не думал, что голоден, но в животе предательски заурчало.

Он встретился взглядом с мальчиком, который, подперев подбородок рукой, смотрел прямо на него. Глаза незнакомца были карими, с красивым медовым оттенком. В его озорном взгляде чувствовалось что-то тёплое и щекочущее.

Губы Нанёна дрогнули и наконец разжались.

— …Со Нанён.
— Со Нанён… Со Нанён… — мальчишка несколько раз перекатил имя на языке, пробуя его на вкус. — Значит, Нанён. Красиво. Тебе идёт.

Ручка Нанёна давно застыла над бумагой. Теперь и ему стало любопытно.

— А тебя?
— Ли Шин Джэ.

Нанён тоже мысленно повторил это имя. Лицо, казавшееся таким чужим, теперь стало почти привычным. Как и это нарушение правил. Этот разговор.

Шин Джэ вскинул подбородок и лукаво протянул:

— И я, скорее всего, не «тебя», а «хён». Так что зови меня Шин Джэ-хён.
— Ты друг Со Сонгёна? — проигнорировав его слова, спросил Нанён.

Он помнил, что недавно в поместье приезжали другие мальчики его возраста. Мать очень хотела, чтобы Сонгён, его брат, наконец-то завёл друзей.

Да и время Шин Джэ выбирал идеально — ровно тогда, когда у Сонгёна были частные уроки. Нанёна осенило: Шин Джэ приходил сюда тайком, в те часы, когда ему никто не мог помешать.

— Типа того. Я приехал с мамой, но с ним мы не очень-то ладим, — Шин Джэ небрежно почесал щеку.

Потом он вдруг подался вперёд, понизил голос до заговорщицкого шёпота, и его лицо снова стало озорным:

— Мне здесь нравится больше. С тобой разговаривать намного интереснее!
— …

В какой-то момент Нанён понял, что страницы его тетради больше не переворачиваются. Он и не представлял, что кто-то может быть таким болтливым.

Шин Джэ тараторил, что в этом доме столько пустых комнат, что здесь можно спрятать человека, и никто не заметит; спрашивал, почему заперта дверь на чердак на третьем этаже; и жаловался, что, если ходить по дому ночью, кажется, будто глаза у картин на стенах двигаются.

Его рот не закрывался. По его рассказам было ясно, что он облазил уже каждый угол поместья. И хотя он постоянно ныл, что боится ходить в туалет по ночам, его любопытство, очевидно, было сильнее любого страха.

— Ой! Мне пора!

Болтая без умолку, Шин Джэ вдруг глянул на часы и подскочил.

Пока он торопливо собирал свои комиксы, губы Нанёна разжались первыми:

— Завтра… придёшь?

Шин Джэ, уже подхвативший стопку, замер и слегка округлил глаза. А потом расплылся в довольной ухмылке и переспросил:

— А хочешь, я приду пораньше?

Нанён помедлил, а затем едва заметно кивнул. Только сейчас он осознал, что всё то время, пока Шин Джэ был здесь, он даже не прикасался к ручке.

***

Однако, когда он оставался один, работа над искуплением продолжалась.

Шёл десятый день его заточения. Он начал пятую тетрадь. Такими темпами ему понадобится не две, а все три недели, чтобы выйти отсюда.

Физический предел был всё ближе. Волдыри на пальцах лопнули, сочась сукровицей. Под ногтями запеклась чёрная кровь. Суставы почти не гнулись, и он всё чаще ронял ручку.

Каждую минуту бодрствования он писал. Писал и писал. Буквы со страницы медленно переползали ему в голову. Ему казалось, что это уже не он пишет их, а они переписывают его самого, стирая границу между ним и бумагой.

В затуманенном сознании монстр, которого так отчаянно пыталась изгнать мать, рос и набирал силу. Как чернила, смешивающиеся с кровавой сукровицей на бумаге, что-то тёмное простирало свои тени по всему его разуму.

«Подумаешь, сдохла какая-то псина!» «Ты убил не собаку. Ты убил свою человечность!» «Ты должен стать хорошим, идеальным сыном!»

Буквы, обзаведясь ногами, ползали у него в голове, порождая дурные мысли. Нанён отчаянно сжимал дрожащую руку, заставляя её писать. Текст покаяния, который он выучил так, что мог написать без единой ошибки, не глядя, теперь жужжал в его ушах, словно чёрный осиный рой.

[Брат мой человек а я зверь в человечьем обличье раскаяние без слёз есть ложь а ложь лишь усугубляет грех я научусь любви и через боль исправлю свой грех сегодняшнее наказание очистит м…]

— …Нанён-а!

Знакомый голос вырвал его из оцепенения. В погреб вошёл Шин Джэ. Он закрыл за собой дверь и радостно улыбнулся. Но в следующую секунду его глаза полезли на лоб, и он бросился к столу.

Нанён тупо смотрел на него. Только когда Шин Джэ схватил его за запястье, он понял, что его так напугало.

Из измученных пальцев сочилась кровь. Она стекала на ручку, с ручки на бумагу, и буквы ложились на страницу уже не чёрным, а буро-красным.

Но это было неважно. Мать велела писать именно так.

— …Что ты такого сделал, что тебя так наказывают?

Шин Джэ, нахмурившись, долго разглядывал его руку. Нанён не вырывался, молча изучая его лицо. От Шин Джэ исходило тепло. Его пальцы, осторожно касавшиеся ран, щекотали кожу. Странным было и это выражение — поджатые губы и обеспокоенный взгляд.

Но когда Шин Джэ достал из кармана принесённый им бинт и пластырь, Нанён резко отдёрнул руку.

— Не лечи. Я должен отбывать наказание.

«Зачем? — подумал Нанён. — Это бесполезный труд». Ему в любом случае придётся содрать всё это до того, как мать зайдёт с проверкой. Они недолго препирались, но Нанён был непреклонен — он просто спрятал руки за спину.

Плечи Шин Джэ поникли. Он с каким-то отчаянием посмотрел на открытую тетрадь и наконец спросил:

— Это всё из-за того случая? Тогда, в саду… когда мы первый раз встретились?
— Да. Из-за меня умерла её любимая собака.
— Но почему это твоя вина?! — Шин Джэ неожиданно взорвался. Его голос эхом отразился от стен погреба. — Ты же просто хотел с ней поиграть! Ты мог её выпустить!

«Почему он кричит на меня?» — подумал Нанён, ошеломлённо глядя на его покрасневшее лицо.

— Это моя вина, — ответил он ровно. — Я сделал то, что было запрещено.
— Это бред! — тут же возразил Шин Джэ. — Кто вообще придумал такое наказание за это?

Он впился зубами в нижнюю губу. Казалось, он злится на какую-то свою мысль. Шин Джэ смотрел куда-то в пустоту, а потом пробормотал:

— Не понимаю я их всех. По-моему, ты совсем не похож на плохого.
— …
— По-моему, ты невиновен. Понимаешь? Невиновен.

Невиновен.

Это слово, впившееся в слух, было совершенно чужим. Оно, как камешек, каталось в его сознании, незнакомое, будто он слышал его впервые в жизни. Впервые кто-то не просто слушал, а так яростно отрицал его вину. Он хотел было сказать, что Шин Джэ просто не всё знает, но слова не шли.

— Так что давай руку. Я всё равно тебе её обработаю. Ну же!

Рука за спиной дёрнулась. Почему-то… он больше не мог сопротивляться.

Наконец он медленно, с неохотой, протянул руку. Тёплые пальцы Шин Джэ коснулись его кожи. Нанён не сопротивлялся, пока тот приклеивал пластырь, хотя и не понимал этого жеста. Это было против правил.

Нанён отрешённо смотрел на свою руку с аккуратным пластырем. «Придётся снять до её прихода…» — подумал он. И почему-то ему стало немного жаль.

***

Дверь открывалась каждый день. Своевольно.

Шин Джэ оставался всё дольше и дольше. Пару раз они чуть не попались служанке. К счастью, она никогда не заходила внутрь, и опасность миновала.

Нанён поймал себя на том, что постоянно проверяет время.

«Когда он придёт? Он точно сегодня придёт?»

Страх, что его поймают и он больше не вернётся, постоянно боролся с иррациональной уверенностью, что он всё равно придёт.

И он всегда приходил. Теперь, когда Шин Джэ приносил комиксы, они читали их вместе. Нанён даже начал понемногу есть сладости и чипсы, которые тот приносил.

Шин Джэ, хихикая, развернул комикс и ткнул пальцем в страницу:

— Нанён-а, смотри! Вот отсюда просто умора!

Нанён уставился на картинку с дурацкой гримасой. Он не понимал, что здесь смешного. Но, слушая, как Шин Джэ давится смехом, он почувствовал, как уголки его губ дёргаются.

Шин Джэ перестал смеяться и посмотрел на него.

— Не смешно? — он озадаченно перепроверил, ту ли страницу открыл.
— …Немного смешно.
— Но почему ты не смеёшься? Я вообще ни разу не видел, как ты смеёшься.
— …

От этих слов Нанён неловко пошевелил пальцами с пластырем. Дело было не в том, что он не умел смеяться.

Просто он часто не понимал, почему смеются другие. А иногда, наоборот, смех вырывался у него тогда, когда все молчали. Он помнил эти косые, осуждающие взгляды. И со временем научился сдерживать смех, даже когда было действительно смешно.

Шин Джэ с внезапным любопытством наклонился и внимательно посмотрел ему в лицо. Потом поднял руки.

— Улыбнись. Вот так!

Он засунул указательные пальцы в уголки своего рта и растянул их в нелепой гримасе, коверкая слова. Его лицо стало ещё нелепее, чем на картинке комикса.

— …Пф.

Звук, похожий на спустившее колесо, вырвался против воли. Губы Нанёна, дрогнувшие было, растянулись в явной улыбке. Глаза сощурились.

Карие глаза Шин Джэ вмиг расширились. Он замер, глядя на Нанёна во все глаза, словно увидел чудо. А потом бурно, восторженно отреагировал:

— Вот! Видишь! — он просиял. — Когда ты улыбаешься, ты выглядишь намного лучше! Так и ходи!

Шин Джэ широко улыбнулся в ответ, и Нанён, помедлив, снова неуверенно улыбнулся. Когда они улыбались вместе, это почему-то казалось естественным.

Шин Джэ выглядел взбудораженным. Он пришёл не так давно, но уже начал поглядывать на часы. Он колебался, а потом наклонился к Нанёну и зашептал, хотя их никто не мог услышать:

— Слушай, а давай сегодня выйдем отсюда? Пойдём поиграем.

Нанён замер. Это было немыслимо.

— …Мне нельзя выходить.
— Да это будет наш секрет! — Шин Джэ уже не мог сдержать возбуждения, он даже заёрзал на стуле. — Никто не узнает. Мы по-тихому!

Он снова понизил голос:

— Все уехали в город за покупками, я слышал! Все до одного! Сейчас самое время!

Нанён опустил взгляд на свои недописанные тетради. Он колебался.

В этот момент Шин Джэ, не в силах больше ждать, вскочил со стула.

— Пойдём. А?

Тёплая рука Шин Джэ потянулась к нему.

Та самая рука, что уже нарушила все запреты и все правила.

Нанён смотрел на протянутую руку, и кончики его пальцев дрогнули. Он чувствовал, как внутри груди что-то отчаянно тянет его наружу. Это был соблазн, куда более сильный, чем все прежние. Он отличался от тех импульсов, которым он не мог сопротивляться раньше, делая что-то запретное. Чем именно — он не знал.

В конце концов он вложил свою ладонь в ладонь Шин Джэ.

И, ведомый этим теплом, шагнул за порог.

— Тс-с!

Шин Джэ, шедший впереди, резко обернулся, приложив палец к губам.

Где-то наверху, над их головами, по полу простучали шаги. Шин Джэ от напряжения сильнее стиснул его руку.

Нанён смотрел только на его лицо, пошевеливая пальцами в чужой ладони. Сердце необъяснимо колотилось, нарастал какой-то пьянящий восторг. Странное, незнакомое чувство эйфории, словно он вот-вот расхохочется. «Кажется, это самая весёлая игра в моей жизни», — подумал он.

Шаги, казалось, направлялись к лестнице, но потом стали удаляться. Шин Джэ, до этого не дышавший, с облегчением выдохнул.

Когда на втором этаже стихло, он велел Нанёну подождать и первым поднялся по лестнице. Оглядевшись по сторонам, Шин Джэ снова посмотрел вниз, на лестничную площадку. Он беззвучно, одними губами, проговорил:

«Поднимайся!»

Нанён медленно пошёл вверх. Он прекрасно понимал, что, если их поймают, наказание будет куда страшнее, но сияющий сигнал в медово-карих глазах Шин Джэ тянул его сильнее любого страха.

Шин Джэ, нетерпеливо пританцовывавший на месте, схватил Нанёна за руку, как только тот ступил на пол первого этажа. Запястье резко дёрнули. Они заранее договорились бежать через заднюю дверь, что вела в сад, и теперь неслись туда со всех ног.

Хлоп!

В тот момент, когда они искали свою обувь, совсем рядом громко хлопнула дверь. Они одновременно замерли и посмотрели друг на друга. В глазах Шин Джэ плескался такой ужас, что они, казалось, вот-вот вылезут из орбит. Нанён крепко прикусил губу.

Забыв про обувь, они выскочили на улицу босиком.

Они мчались, крепко держась за руки. В лицо ударил ослепительный солнечный свет. Мягкая трава пружинила под босыми ногами.

Запах чернил и буквы, ползавшие в голове, мгновенно испарились. Лёгкие наполнил свежий, чистый ветер, пахнущий травой.

Шин Джэ, бежавший впереди, обернулся. Он хохотал, его лицо сияло от восторга. Нанён тоже рассмеялся — звонко, чисто. Глядя друг на друга, они захохотали ещё громче, уже не в силах сдерживаться.

***

На девятнадцатый день все девять тетрадей были закончены.

Из-за этой тайной, захватывающей игры в побеги, его работа на этот раз была откровенно небрежной.

— Вот здесь почерк стал ужасным.
— У меня в этом месте ноготь на указательном пальце слез. Было трудно писать ровно.

Нанён ответил спокойно, внимательно изучая лицо матери. Опустив длинные ресницы, она медленно, страницу за страницей, листала тетради.

Её взгляд, как у следователя, ищущего улики, застывал на каждой, даже самой мелкой ошибке.

— Здесь выехал за строку. Орфографическая ошибка. И здесь буквы пляшут. Это что, буквы?

Её палец с блестящим, ухоженным ногтем не упускал ни одного изъяна. Она указывала на каждую помарку. В самых вопиющих местах она ставила жирный красный крест и вырывала страницу, швыряя её на пол. Если бы это были обычные уроки, он всегда получал бы высший балл, но задания матери всегда были такими трудными.

— И почему не хватает трёх страниц?
— На одной расплылись чернила, я её вырвал. А две…

…Две страницы пришлось вырвать из-за того, что Шин Джэ, решивший «помочь» ему с переписыванием, оставил такой узнаваемый почерк. Нанён потёр пальцы, с которых уже снял пластыри. Даже целые ногти были в чёрных кровоподтёках, а суставы покрылись уродливыми мозолями и волдырями.

— …Я неровно провёл линию. Из-за ногтя ручка постоянно выпадала из рук.

На этих словах мать подняла голову. Её взгляд был, как всегда, холодным и строгим.

— Всё это лишь оправдания. Твоя небрежность — это отражение твоего внутреннего состояния.

Мать пришла рано утром, и её нравоучения длились уже почти три часа. Тетради, которые он закончил, не смыкая глаз, теперь валялись у его ног, как мусор.

Конечно, она была права. Придраться было к чему. В этот раз он не стремился к идеалу. Он просто хотел выбраться отсюда. Он впервые так усердно трудился над наказанием, лишь бы оно поскорее закончилось.

Мать бросила проверенные тетради на стол. Нанён следил за выражением её лица внимательнее, чем когда-либо.

— В следующий раз я буду стараться лучше. Мне… можно теперь выйти?

Он скопировал выражение лица, которое делал Сонгён, когда что-то выпрашивал. Сдвинул брови и слегка приподнял уголки губ.

Её до этого неподвижная щека вдруг дёрнулась. Она окинула Нанёна острым, изучающим взглядом, словно что-то почувствовала. Но, видимо, не найдя ничего подозрительного, поднялась.

— То, что ты закончил, не значит, что всё кончено. Я отпускаю тебя только потому, что сегодня приедет твой отец.
— Да.

Она не сказала ни слова похвалы за эти девять исписанных тетрадей. Нанён давно понял: даже если бы он выполнил всё идеально, она всё равно нашла бы изъян. День, когда она его похвалит, не наступит никогда.

— Когда отец приедет?

Нанён молча последовал за ней к выходу из винного погреба. От её качнувшихся волос пахнуло духами. Из-за приезда отца она сегодня была в непривычно ярком платье.

— Он прибудет вечером. Но у него дела, так что завтра утром он сразу уедет.

Отец, вечно занятой делами вне дома, полностью переложил все семейные проблемы на мать. Воспитание братьев тоже было её заботой. Что бы ни происходило в доме, как бы ни наказывали Нанёна, отец всегда принимал её сторону, говоря: «Значит, было за что».

Все знали, что мать, набожная христианка, преданно ухаживала за родителями мужа, умершими ещё до рождения Нанёна. Отец свято верил, что такая самоотверженная женщина, как она, сможет наставить вечно сбивающегося с пути Нанёна на истинный путь.

Нанён, впрочем, тоже так думал.

— Ты плохо выглядишь. Отдыхай сегодня в своей комнате.
— Да.

Он понял, что это означает «не показывайся за ужином», и безропотно согласился.

Когда они вошли в гостиную, Нанён почувствовал на себе чей-то взгляд. Он поднял голову. С лестницы, ведущей на второй этаж, на него смотрела пара глаз.

Это был Шин Джэ. Нанён вчера сказал ему, что наказание, возможно, скоро закончится, и тот пришёл его встретить.

Их взгляды встретились, и Нанёну пришлось прикусить губу, чтобы не рассмеяться. Он был на седьмом небе от счастья: теперь им не нужно было прятаться, можно было играть сколько угодно.

Перед тем как уйти, мать ещё раз посмотрела на Нанёна. Он быстро отвёл взгляд от лестницы. Она лишь тихо вздохнула и, не сказав больше ни слова, направилась в хозяйскую спальню. Цоканье её тапочек на высоком каблуке стихло в коридоре.

Едва она скрылась, Нанён бросился к лестнице. Шин Джэ тут же ринулся вниз ему навстречу.

— Всё? Тебя выпустили?
— Ага.
— А ну, покажи руку.

Шин Джэ с тревогой во взгляде тут же схватил его за кисть, внимательно осматривая. Нанён до сих пор помнил, как Шин Джэ побледнел, когда шатавшийся ноготь наконец отвалился — тот перепугался так, словно ранили его самого. Тепло чужой ладони, сжимавшей его запястье, согревало.

Нанён позволил утянуть себя наверх, на второй этаж. Рядом с Шин Джэ у него всегда было такое чувство, будто он получает награду, а не наказание. Шаги Нанёна стали лёгкими.

***

— Давай осторожнее. Тут скользко.

Шин Джэ, уже легко перемахнувший через поваленное дерево, обернулся. Он стоял спиной к солнцу, и его силуэт был очерчен светом. На кончиках пальцев протянутой ему руки, дрожали солнечные блики.

Нанён, шедший следом, на секунду замер. Но тут же вложил свою ладонь в его. Бледная, всё ещё покрытая пластырями рука Нанёна утонула в тёплой, уверенной хватке Шин Джэ.

Перебираясь по стволу, Нанён нарочно двигался медленно. Недавно прошёл дождь, и мох на коре опасно скользил. В какой-то момент он пошатнулся, едва не упав. Шин Джэ крепко дёрнул его на себя, и даже когда они оба оказались на земле, не отпустил его руку.

Яркое летнее солнце, пробиваясь сквозь густую листву, покалывало кожу. Лёгкий ветерок щекотал ноздри ароматом сосновой хвои. Они вдвоём мирно шли по узкой тропинке, неся каждый по контейнеру для насекомых.

— Да где же этот жук? — проворчал Шин Джэ, вглядываясь в кору деревьев. Он уже несколько дней был одержим идеей поймать «невероятно крутого жука» с иссиня-зелёным панцирем, которого он якобы здесь видел.

Нанён тоже внимательно осматривался по сторонам, но зелёного жука нигде не было. Внезапно Шин Джэ спросил:

— Ты с Со Сонгёном поссорился? Или вы всегда так не ладите?

У Нанёна на мгновение замерло сердце. Он оторвал взгляд от коры и посмотрел на Шин Джэ. «Неужели Сонгён ему что-то наговорил?» — Он напряжённо всматривался в его профиль, но Шин Джэ, казалось, был полностью поглощён поиском, азартно оглядываясь по сторонам.

Это была тема, которую Нанён отчаянно не хотел обсуждать. Он ответил тихо, глядя в сторону:

— Он меня всегда ненавидел. Впрочем… я и сам виноват.

Причин для ненависти было бесконечно много. Нанён был «трудным ребёнком», нарушавшим покой семьи. Был раздражающе здоровым, в то время как брат вечно болел. Сонгён ненавидел, когда их сравнивали во время занятий. Он ненавидел взгляд Нанёна, его мимику, всё его поведение.

— И в чём ты виноват?
— …Однажды мы играли, и я… я чуть не причинил ему вред.

После той «игры» их отношения испортились окончательно. Тогда мать наказала его особенно жестоко. С тех пор Сонгён избегал его, не желая находиться в одном помещении. Нанён, выйдя из погреба, пытался извиниться, но брат, бледный и покрытый испариной, лишь прошипел, чтобы он убирался. После этого Сонгён стал часто лгать матери, и Нанёна наказывали даже за то, чего он не делал. Одного слова брата хватало, чтобы Нанёна заперли в погребе без еды или выпороли.

— Ой, да ладно! Во время игры всякое случиться может. — Шин Джэ решительно покачал головой. — Будь у меня такой младший брат, как ты, Нанён-а, я бы его обожал.

Его тон не допускал возражений, словно это была самая очевидная вещь на свете.

От этого безоговорочного, абсолютного принятия Нанён дёрнул рукой, всё ещё сжатой Шин Джэ. Странное, незнакомое чувство заворочалось в груди, от него стало неловко. Ему показалось, что щёки горят от жары, и он отвернул лицо, подставляя его ветру.

— Не понимаю я твоего брата. И долго он дуться собирается?
— …Не знаю. Я несколько раз извинялся, но он не слушает.
— Хочешь, я помогу вам помириться?

Нанён извинялся только потому, что его заставили. Он не видел смысла в примирении. Но тёплые карие глаза Шин Джэ посмотрели на него с такой надеждой, что Нанён, сам того не осознавая, кивнул.

В этот момент налетел порыв ветра, и деревья шумно затрещали. Шин Джэ вдруг прислушался, насторожив уши.

— Ты слышишь? Где-то вода журчит.

Нанён тоже прислушался. И правда, сквозь стрекот цикад и шум ветра пробивался тихий плеск. Он знал это место. Он указал в сторону от тропы:

— Там, в ту сторону, есть ручей.
— Где? Пойдём посмотрим! — Глаза Шин Джэ загорелись.

Нанён, однако, медлил.

— Туда нельзя. Смотритель сказал, что там опасно и близко подходить запрещено.

Это было уединённое ущелье за домом смотрителя. Он сам однажды наткнулся на него от скуки, и его тогда отругали.

— Да где? Да пойдём же!

Шин Джэ, казалось, мгновенно потерял всякий интерес к жукам. Его захватила новая идея. Он тряс их сцепленные руки, поторапливая. Нанён не смог ему отказать и повёл его за собой.

Они продрались сквозь густые заросли, трава в которых доставала до колен. Ущелье было скрыто от глаз, зажатое между двумя склонами. Но подойдя ближе, они увидели его. Ручей, рождавшийся где-то в скалах, собирался в озерцо с кристально чистой водой. Лучи солнца пробивались сквозь редкие деревья, и вода сверкала. Несмотря на летний зной, от ущелья веяло пещерной прохладой.

— О-о, вот это место! — восхитился Шин Джэ и, не слушая возражений, бросился вниз.

Нанён не успел его остановить. Он протянул было руку, но Шин Джэ уже был внизу.

— Вода ледяная! — крикнул он, уже опустив руки в ручей. Он сбросил обувь и закатал штанины.

Нанён, вспомнив слова смотрителя, снова попытался его остановить:

— Туда нельзя! Смотритель сказал, что там глубоко!

И правда, отсюда, снизу, ручей казался шире. Дно было видно так чётко, что вода казалась мелкой, но чуть дальше её цвет менялся на тёмно-бирюзовый.

— Да я всё равно плавать не умею! — отмахнулся Шин Джэ, стоявший на мелководье. — Просто по щиколотку. Давай, заходи!

Он помахал ему рукой. Нанён сдался. Он поставил свой пустой контейнер на камни. Он аккуратно поправил как попало брошенную обувь Шин Джэ, поставил рядом свою и так же ровно закатал штанины.

Едва он ступил в воду, Шин Джэ с озорным криком обдал его веером брызг.

Холодные капли попали в лицо. Нанён вскрикнул от неожиданности, но тут же рассмеялся. Они гонялись друг за другом, зачерпывая ладонями ледяную воду.

Ледяная вода мгновенно смыла жару. Даже мокрая, прилипшая к телу одежда казалась приятной. Плеск и звонкий смех эхом разносились по ущелью.

Внезапно Нанёну отчаянно не захотелось возвращаться. Мать, Сонгён, все эти наказания — в этот миг всё это казалось таким далёким и неважным.

«Хочу, чтобы это мгновение длилось дольше, — подумал он. — Нет. Хочу, чтобы мы остались здесь навсегда. Только вдвоём».

Вымокшие с головы до ног, они растянулись на тёплых камнях, нагретых солнцем. Щёки Шин Джэ раскраснелись от беготни.

— Давай это будет нашим тайным местом, — выдохнул он. — Никому-никому не говори, ладно?
— …Ага.

Нанён, смотревший на него, смущённо кивнул. От мысли, что это их тайное место, в груди стало горячо. Делить с кем-то секрет — это было так… по-особенному. Он и правда никому на свете не хотел рассказывать об этом ущелье.

Когда одежда немного подсохла, они, захватив пустые контейнеры, пошли обратно. Сегодня они снова остались без жука, но это было неважно. Они нашли нечто гораздо лучшее.