Глава 20Солёная влюблённость

Даже после того, как он привёл в порядок детскую, звонки от отца не прекращались.

[Прекращай всё это и возвращайся домой. Я больше не могу смотреть, как ты так живёшь.]

— Я сам разберусь. Я уже слишком взрослый, чтобы вы вмешивались, отец.

Кихён отвечал небрежно и вешал трубку. Скорее всего, отец так и будет ограничиваться лишь звонками и больше не заявится лично. Когда Чо Ёно вытолкнул его в коридор так, что мужчина упал, в его глазах ясно читались неподдельный страх и шок. Будучи человеком трусливым и слабохарактерным, он ни за что не сунется сюда во второй раз, зная, что здесь может оказаться Ёно.

«Тогда кто же заставил его прийти ко мне?»— подумал он, пристально глядя на надпись «UNKNOWN» на экране телефона. Кихён уже собирался заблокировать экран, как вдруг пришло новое сообщение.

<Чо Ёно>

15:13

[Говорят, такие вещи нужно готовить заранее, вот я и купил. Твоего размера нигде не было, пришлось попотеть. Круто, наверное, иметь такие выдающиеся габариты, Со Кихён.]

Кихён в оцепенении уставился на текст, а затем прокрутил экран ниже. Там оказалась куча ссылок. Открыв их, он увидел страницы интернет-магазинов с бельём для беременных мужчин.

— Он что, совсем больной?..

После своего ухода Ёно не объявлялся два дня. Однако на третьи сутки он вернулся и принялся заботиться о Кихёне, словно напрочь забыв об их недавней ссоре. Понаблюдав за тем, как Альфа невозмутимо готовит еду и пылесосит, на следующий день Омега сменил пароль на замке и перестал открывать ему дверь.

Тогда Ёно стал парковаться у дома и ночевать прямо на капоте своей машины. Даже когда летняя роса покрывала металл, он сидел, скрестив руки на груди, и неотрывно смотрел на окна гостиной. Когда Кихён вышел на кухню попить воды и на всякий случай выглянул наружу, Ёно расцепил руки и помахал ему. Омега лишь поражённо покачал головой и пошёл спать.

На следующий день этот ненормальный притащил раскладное кресло для рыбалки, поставил его перед машиной и уселся там основательно. В конце концов к Кихёну поднялся охранник.

— Уж не знаю, что там у вас стряслось, но разве можно заставлять человека торчать на улице всю ночь? Хватит дуться, помирись ты с отцом ребёнка.

Охранник, думавший, что Кихён — Бета, который скоро станет папой, поправил фуражку и посмотрел на него с явным сочувствием.

Формально его посыл звучал как «он так старается извиниться, прими его», но на деле это означало «хватит устраивать из нашей парковки ночлежку для посторонних». В итоге, спустя четыре дня, Кихёну пришлось пустить Ёно в квартиру.

Кихёна всё это уже порядком достало. Он впустил незваного гостя, но твёрдо решил его игнорировать. Вот только сделать это оказалось не так-то просто.

— Тот парень в последнее время тоже часто заходит.

Владелец фруктовой лавки всё так же добродушно улыбался. Переехав в Ильсан, Кихён снова начал регулярно заглядывать к нему, скупая персики разных сортов. Ёно постоянно увязывался следом, и теперь продавец узнавал и его, что неимоверно раздражало.

И всё же Кихён продолжал играть в молчанку. Тратить на него силы было слишком утомительно. Он просто не заговаривал с Альфой и не отвечал на его вопросы. Ёно же не сдавался: то строчил сообщения, то, если не мог приехать сам, присылал через управляющего Ю контейнеры с едой из дорогого корейского ресторана.

— Ну, понимаете… Когда мы искали вас, господин Со, за Ян Чжису установили слежку. И не только за ним — за главврачом Ли Бомхи и вообще за всеми из вашего окружения… Судя по всему, чтобы узнать о ребёнке, директор на этот раз приставил людей ко мне. Он не вас пробивал в тот день в Намхэ, а поминутно восстановил мой маршрут…

Так сказал управляющий Ю с бледным лицом, протягивая многоярусный ланч-бокс, завёрнутый в золотистую ткань. Кихён всё гадал, как Ёно узнал о беременности, а оказалось, что тот перешерстил всё его окружение, пока не добрался до секретаря. Отследив записи с камер видеонаблюдения и проверив передвижения Ю, он выяснил, что в то самое время Кихён вышел из номера, где находился Ёно, и направился к управляющему.

Записи с этажа, где располагался номер, были удалены, но из-за этого появление Кихёна у дверей секретаря выглядело так, будто он возник из ниоткуда. Ёно думал, что провёл ночь с каким-то случайным Омегой, а в итоге понял, что из его покоев вышел именно Кихён.

— А потом, видимо, он запросил анализ волновых характеристик… Амниоцентез делать было ещё рано, так что ДНК получить не вышло бы… Вы же знаете, насколько директор Чо бывает одержим? Кажется, он истребовал у больницы все графики волновой активности плода и передал их в отечественный институт исследований феромонов. Хотел выяснить, кто родится: Альфа или Омега, а если Альфа, то доминантный или рецессивный.

«Разве это не нарушение врачебной тайны?»— подумал Кихён и едва не озвучил это вслух, но лишь тяжело вздохнул и промолчал. Это не укладывалось в голове. Как он вообще додумался до такого способа убедиться в отцовстве? Кихён наконец понял, чем было вызвано недавнее странное поведение Альфы, и с запозданием хлопнул себя по лбу.

К счастью, управляющий Ю отделался лишь урезанием зарплаты.

— Я думал, мне конец… Я ведь даже не сам во всём признался. То есть, я не собирался признаваться… Нет, правда не собирался, господин Со, вы же мне верите? В общем, он особо ничего не сказал. Только спросил, почему это я не побежал докладывать обо всём Председателю… Как думаете, это был комплимент?

Кихён неуверенно кивнул. Ему тоже казалось, что Ёно обошёлся со своим секретарём на удивление мягко.

Как бы то ни было, теперь Кихёну приходилось сполна расплачиваться за то, что правда об отцовстве выплыла наружу. Да ещё и таким нелепым образом.

— Когда у тебя вырастет живот, ты даже носки сам надеть не сможешь. Что будешь делать без меня, а?

— ……

— А йога для беременных? Знаешь, что туда пускают только с мужьями? Одиночкам там не место. Как выкручиваться будешь?

Кихён хотел было ответить, что он интроверт и его совершенно не тянет в подобные места, но понял, что снова поддаётся на провокации. Раздражение накрыло с головой. Он закатил глаза и, не проронив ни слова, со всей силы заколотил кулаками по спине Ёно.

— Ай, больно же! К соревнованиям по боксу готовишься?

Слова Альфы звучали как издевательство. На его лице не дрогнул ни один мускул, пока он заботливо складывал купленное для Кихёна бельё. Бесило невыносимо. Омеге оставалось лишь гадать, когда весь этот цирк наконец закончится.

Первым не выдержал именно Кихён.

— Эй, ты, придурок конченый! Слова «расстаться» и «прервать общение» тебе ни о чём не говорят? Ты же сам сказал: если я хочу всё закончить, так тому и быть!

Он яростно вскрикнул, осыпая грудь Ёно ударами. Даже пнул его по бедру. Но на этот раз Альфа не стал терпеть побои молча. Перехватив чужую лодыжку и отбив летящие кулаки ладонями, он с искренним изумлением завопил:

— Ты со мной заговорил?! Я не слышал твоего голоса целых десять дней. Блядь, у меня аж член встал!

Отбросив в сторону аккуратно сложенные трусы для беременных, он с ликующим воплем сгреб Кихёна в охапку.

— Ты точно... псих...

От переполнявшей его злости Кихён мог лишь ошеломлённо бормотать себе под нос. Он начал понимать: когда ярость достигает предела, разум просто мутнеет.

— Я на бедре татуировку набью с сегодняшней датой. В честь дня, когда Со Кихён сдался и заговорил со мной.

Каждое слово Альфы выводило из себя. Кихён чувствовал, что сходит с ума. В те дни, когда Ёно не было дома, он оставался один и бесконечно пережёвывал одни и те же мысли: что между ними происходит? До каких пор этот абсурд будет продолжаться? Выхода не было видно.

«Может, я зря упираюсь? Может, он и впрямь говорит искренне?»— думал он, раз за разом погружаясь в пучину сомнений. Кихён ломал голову: направлены ли чувства Ёно к Со Кихёну, который превратился в Омегу, или к Со Кихёну как таковому? Он тонул в этих раздумьях, изводил себя и мучился.

Всё это было невыносимо утомительно. Казалось, он медленно сходит с ума.

Кихён от природы не любил копаться в себе. Он привык всё упрощать, поэтому долгие и глубокие рефлексии совершенно не вязались с его характером. И раз уж это не в его духе…

— Тебя нужно проучить.

Оставалось только колотить Ёно. И тот безропотно принимал удары. Даже когда Кихён грубо отталкивал его ногами, Альфа лишь театрально причитал: «Ай, бо-о-ольно», — и как ни в чём не бывало продолжал искать пульт от телевизора.

— Глянем, как там эти неудачники из «Арсенала» играют? По-хорошему, настоящий кореец должен болеть за «Тоттенхэм», но ты же у нас типичный иностранец в корейской шкуре.

Ёно произнёс это с широкой ухмылкой. Он слишком хорошо знал Кихёна, и от этого Омеге становилось невыносимо горько и обидно. Так тянулись дни. Дни, которые, казалось, навсегда застряли в одной мёртвой точке.

А потом наступало утро. Кихён открывал глаза и понимал, что спит, прижавшись спиной к груди Альфы, а Ёно обнимает его за талию, уткнувшись лицом в загривок…

Каждый раз, когда горячее дыхание Ёно касалось его шеи, а тяжесть крепких рук дарила странное чувство уюта, Кихён хмурился от бессилия. Его сердце саднило. Так бывает, когда человек, долго блуждавший на морозе, вдруг опускается в ванну с горячей водой — и тело пронзает боль от резкого тепла. Желание раствориться в этом ощущении было для Кихёна подобно яду.

— …Как же мне всё это мерзко.

Тихо обронил он пустые слова. В ответ руки на талии сжались крепче. Кихён не стал сопротивляться, когда Ёно притянул его к себе. Он позволил это ради мужчины за спиной, который продолжал старательно притворяться спящим.

***

В последнее время Ёно на собственной шкуре испытывал, насколько же это хреново — оставлять без присмотра человека, у которого на лбу написано: «Я хочу сбежать».

Сегодня утром ему заявили, что он «мерзок». Кихён вряд ли бросил эти слова специально, чтобы отомстить за тот случай, когда Ёно давился от тошноты после его признания. Со Кихён не настолько жесток и мстителен. Возможно, именно из-за этой его мягкости Альфе и приходилось теперь подчищать за ним хвосты.

— У м-меня скоро свадьба! Умоляю!

— Да? У меня тоже. Вот, как раз сегодня иду за кольцами.

Равнодушно отозвался Ёно. Он думал, этот ублюдок скажет что-нибудь интересное, но заезженный сценарий мигом убил в нём всякий интерес.

Его ногти совсем немного отросли. Ёно всегда стриг их коротко, но в прошлый раз, когда он с силой потянул Кихёна за бёдра, чтобы войти поглубже, на нежной коже Омеги остались красные царапины. Зрелище было до одури возбуждающим, но с тех пор Альфе хотелось состригать ногти под самый корень. И это при том, что сам Кихён ни о каком сексе даже не помышлял, пока Ёно вовсю готовился.

— Я… я первым извинюсь перед лейтенантом Со! Только, умоляю, не рассказывайте ничего семье моей невесты…

— Слышь, мужик, ты вообще о чём? Какие ещё извинения? Да он даже имени твоего не помнит.

Со Кихён помнил лица тех, кто раздробил ему лодыжку, но их имена начисто стёрлись из его памяти. В глазах Ёно он всегда сочетал в себе поразительную проницательность с абсолютной непробиваемостью. Этот контраст всегда забавлял и интриговал Альфу, но он и подумать не мог, что однажды это станет очередным доказательством его собственных чувств.

Как бы то ни было, жизнь некоторым из них он уже пустил под откос. Тот тип, которого он выцепил в игорном доме Ян Чжису, клялся, что всего лишь стоял на шухере. Если бы Чо Ёнсин не спрятал этого ублюдка, тот, что сейчас дрожал перед ним, приполз бы на коленях гораздо раньше.

Ёно придирчиво осмотрел свои безупречные ногти и спросил:

— Так это ты тот урод, что написал у него на щеке «шлюха»?

— Нет, что вы! Я знаю, кто это сделал! Его зовут…

— О, сразу сдал своего? Какая потрясающая верность.

Ёно ответил это с полным безразличием и велел ему проваливать.

— Постойте! Я всё расскажу, клянусь!

Мужчина, отчаянно моливший о пощаде, вчера уволился из армии. У него не было выбора — Чо Ёно так захотел. Офицер, которому светило скорое повышение, так перепугался, что его не просто лишат погон, а вышвырнут со службы, что тут же примчался в галерею «Набан». К несчастью для него, вчерашний день Ёно провёл, отдраивая ванную в квартире Со Кихёна. Чтобы Омеге не пришлось дышать хлоркой, Альфа специально спровадил его на прогулку, а сам пораньше ушёл с работы и занялся уборкой.

В итоге бедолага проторчал на парковке галереи всю ночь. Ёно строго-настрого запретил управляющему Ю аннулировать парковочный талон. Его ненависть была настолько глубока, что он готов был вытрясти из этого гада каждую вону, даже если речь шла о жалких восьмидесяти тысячах.

Осталось всего двое. Почему он оставил их напоследок? Потому что один из них был тем самым подонком, что оставил клеймо позора на лице Кихёна, а второй — тем, кто всё это спланировал.

Ёно собирался довести их до предела, чтобы они захлебнулись собственным страхом, а затем подвесить за лодыжки и заставить смотреть, как вытекает их кровь.

Разумеется, это было лишь метафорой. Чо Ёно, будущий отец, не собирался никого убивать. По крайней мере, физически. Но как насчёт социальной казни? В этом деле ему не было равных. Разрушить чью-то жизнь экономически и социально — в этой сфере Ёно был профессионалом высшего разряда. И эти идиоты сами решили испытать его талант.

— Если бы всё в жизни было так просто…

— Ч-что вы сказали?

— Почему ты заикаешься? Я тебя разве бил?

Мужчина, скорчившись на полу, строчил чистосердечное признание, сдавая оставшихся двоих. Ёно лишь выдал ему пару листов бумаги и ручку, сказав, что тот может выговориться, если хочет. И этот тип сам выбрал позу на коленях, даже не посмев присесть на диван.

Ёно встал, оперся локтями о колени и, подперев подбородок рукой, понаблюдал за ним некоторое время. Затем он застегнул последнюю пуговицу своего жилета-тройки и бросил:

— Как сделаешь «домашнее задание», обязательно сдай его секретарю за дверью. Ты же хочешь получить хорошую оценку за аттестацию?

Мужчина, который был почти его ровесником, но упорно называл его «господином», вовсю закивал, не обращая внимания на снисходительный тон. «Да, да, конечно», — пролепетал он. Ёно, не глядя на него, вышел из кабинета и подозвал управляющего Ю.

— Из Сонбук-дона звонили?

— Да, директор. Похоже, господин Чо Ёнсин уже там.

— Ну разумеется, где же ему ещё быть.

Коротко кивнув, Ёно вышел из галереи и сел на заднее сиденье седана. Он планировал съездить за кольцом, но сегодня явно не судьба. Старик совсем перестал спать по ночам и теперь дёргал его по любому поводу, так что визит в бутик пришлось отложить. Откинувшись на спинку сиденья, Ёно с тяжёлым вздохом смотрел в окно. На улицах один за другим зажигались фонари. В последнее время темнело рано.

Дорога до Сонбук-дона казалась бесконечной. Ёно смачно зевнул и вдруг, вспомнив кое-что, со всей силы пнул переднее пассажирское сиденье. Управляющий Ю, затормозивший на светофоре, поймал его взгляд в зеркале заднего вида с выражением «ну вот, началось»

— Чего пялишься? Скажи спасибо, что не оказался на месте того типа.

— Да, конечно, директор.

— Починишь сиденье за свой счёт.

Управляющий Ю зажмурился на мгновение, а затем тихо выдавил:

— Я думал… вы ограничитесь урезанием зарплаты.

— Я ещё не остыл. Еле сдерживаюсь, чтобы не натворить дел. Ты ещё легко отделался только потому, что не побежал к Председателю, а слушался Кихёна.

На лице Ю читалось явное желание спросить, нельзя ли сдержаться ещё чуть-чуть, если он такой «молодец», но у Ёно тоже накопилось немало претензий. Внезапно вспыхнувшая ярость заставила его заскрежетать зубами.

— Блядь, Ю, ты меня заставил чувствовать себя каким-то бабником-потаскуном! Как ты вообще спать мог? Радуйся, что благодаря Со Кихёну я тебя ещё не прикопал.

Управляющий что-то пробурчал под нос, но, когда Ёно снова пнул сиденье, окончательно раздирая кожаную обивку, тот лишь жалобно попросил перестать портить машину.

Ёно надеялся, что это поможет выпустить пар, но даже когда он вышел из авто, легче не стало. В голове снова всплыли утренние слова Кихёна. «Мерзко». Чо Ёно понимал, что не имеет права обижаться, но его это задело до глубины души.

«Знал бы я, что слова могут так резать по живому, был бы осторожнее с ним».

На самом деле Кихён презирал самого себя. Это была его собственная тошнота — отвращение к тому, что он испытывает возбуждение от Ёно, даже проклиная его. Но Ёно не собирался этого признавать. У него была гордость. Он знал, что виноват, но оправдываться не хотел.

Да и какой смысл? Прошлое не изменишь. Он извинился, Кихён не принял извинений — значит, остаётся только стараться, пока тот не сменит гнев на милость. Если это случится скоро — отлично, если потребуются годы — что ж, придётся ждать. У него не было уверенности, но и другого выхода тоже.

Стоит только начать жалеть, и этому не будет конца. Не стоило вести себя как мудак все годы их отношений. Стоило лучше разузнать, что случилось с его ногой. Не стоило строить из себя подонка в день признания. Ему следовало понять, что Со Кихён был совсем один. Что в том доме не было ни одного человека, включая самого Кихёна, кто дорожил бы им. Эти мысли неизменно возвращали его в далёкое детство.

«Не надо было тебя отпускать».

Тогда он подумал, что Кихён хочет навсегда разорвать их связь. Юному Чо Ёно было так больно и одиноко осознавать, что их чувства не взаимны, что он не нашёл ничего лучше, кроме как выплеснуть на него всю свою обиду.

Ёно медленно потёр веки большими пальцами и позвал:

— Управляющий Ю.

— Слушаю.

Машина уже въезжала в Сонбук-дон.

— Родственники жены к вам хорошо относятся? — бесстрастно спросил Ёно, глядя в окно.

— Да, они меня очень любят. Говорят, если будет тяжело, бросай всё и открывай закусочную с курочкой… Но я не собираюсь увольняться!

Ёно ничего не ответил. Тем временем за окном показалось поместье в Сонбук-доне. Он велел высадить его прямо у ворот, не утруждаясь парковкой. Выходя из машины, он пробормотал себе под нос:

— Кажется, отношения с тестем я уже проебал.

— Простите, что вы сказали?

Ёно лишь качнул головой и вошёл в ворота. Позади остался тихий сад, но из дома уже доносились крики. Видимо, не только у него с «родственниками» были проблемы. Поднимаясь по садовым дорожкам, он слышал, как вопли сотрясают стены поместья. Ёно вздохнул: «Ну и силища у старика…»

— И после этого ты смеешь сливать такое в прессу?! Разве вы с Ёно не одна семья?! — грохотал яростный голос деда.

Ёно широко зевнул и подумал: «Боже, как же не хочется туда заходить».Однако зоркий дед уже заметил его массивную фигуру в дверях и запустил в его сторону пепельницей. Снаряд пролетел мимо и грохнулся об пол — в нём не было настоящего желания убить. Если бы дед целился в Чо Ёнсина, то точно бы попал.

Дед искренне считал Ёнсина бесполезным мусором. Ёно был с ним солидарен. Видимо, из-за своей крысиной натуры Ёнсин пронюхал про травму ноги Кихёна раньше него, а потом ещё и раздобыл информацию о беременности и слил её журналистам. Второе входило в планы самого Ёно, но первое стало сюрпризом.

— А ты чего застыл как истукан?! Ты такой же! Сделать так, чтобы этот Бета забеременел?!

Председатель, похоже, уже знал, что за утечкой стоит Ёнсин.

Совсем недавно Ёнсин проиграл огромную сумму в подпольном казино и шатался по больницам в поисках легальных наркотиков. Забавно, что он искал утешения в препаратах из-за стресса от проигрыша, в котором сам же был виноват. Ёно решил, что это отличный шанс. Через свои связи он подкупил врачей и подсунул кузену именно то, что тот хотел. Вещество, блокирующее синапсы, вызвало в крови Ёнсина бешеный прилив дофамина и адреналина. Почуяв небывалую уверенность в себе, кузен вывалил прессе всё, что накопал.

Это и было частью «картины», которую Чо Ёно рисовал для Со Кихёна. Он хотел вставить её в рамку и повесить на стену как доказательство: «Ты не сможешь разорвать связь со мной».

«Знаешь, что я сегодня узнал? Что ты вонзил мне нож в спину. Я клялся тебе в любви, просил верить мне, а ты… Почему ты скрыл, что носишь моего ребёнка? Почему лгал? Тебе было весело смотреть, как я презираю самого себя, думая, что переспал с кем-то другим?»

Кихён наверняка побледнел бы и стал отрицать. И тогда Ёно сказал бы ему:

«Конечно, тебе могло быть весело. А я думал, что предал тебя. Я готов был сдохнуть. Чтобы сохранить хоть что-то, я предложил расстаться. Прости за это. Но я не думал, что ты так просто уйдёшь. Я тебя совсем не знал. Даже не понимал, что люблю тебя. Говорят, невежество — это грех. Значит, я грешник, Кихён. Но, пожалуйста, посмотри на меня. Я не знаю жизни без тебя. Ты ушёл и ни разу не спросил, как там твои золотые рыбки. Ты и меня выбросишь, как их? Снова? Как ты всегда бросал меня и уходил?»

Тогда Кихён, со своим мягким сердцем, наверняка сказал бы «нет». И тогда Ёно, уткнувшись ему в грудь, прошептал бы:

«Я виноват. Я буду лучшим для тебя до конца дней. Пожалуйста, присматривай за мной вечно, не давай мне снова сойти с ума. Только не говори „нет“. Я сейчас на грани».

Кихён бы посомневался, но в итоге кивнул бы в знак согласия. И тогда Ёно поцеловал бы его. План был просто безумный.

Честно говоря, когда Чо Ёно составлял этот сценарий, он был не совсем в себе. В тот момент, когда ему доложили, что ребёнок Кихёна — от него, он находился в своём кабинете в галерее. Казалось, все нервные окончания вспыхнули, а тело захлестнула волна эндорфинов. Он едва заставил себя выставить секретаря за дверь.

От одной мысли об этом у него так сильно встало, что брюки едва не треснули. Он надеялся, что возбуждение пройдёт, если он успокоится, но время шло, а эрекция и не думала спадать. В итоге ему пришлось дрочить прямо на рабочем месте. Он терзал свой член ладонью так неистово, что мышцы на предплечье вздулись и едва не лопнули. Он был на грани помешательства

Зверь, который ещё вчера заползал в постель Кихёна и молил о прощении, в один миг преобразился и задрал голову. Разве это не естественно, что кобель не может изменить своей натуре?

Чо Ёно игриво прошептал:

— Это всё отец виноват. Гены у него просто дерьмовые.

— Ах ты… Ты…! Как ты смеешь говорить такое при дедушке?!

…Ах да, он же в Сонбук-доне.

В последнее время он всё чаще терял связь с реальностью. Его колотило от нетерпения — хотелось немедленно что-то сделать с Со Кихёном, но он был связан по рукам и ногам.

Вчера он даже застегнул ремень на две дырки туже. Обмен веществ у него был бешеный, а из-за того, что он носился как угорелый и забывал поесть, вес начал стремительно падать. Если он растеряет мышцы, то со своим огромным ростом станет похож на долговязого клоуна, который раздаёт шарики на праздниках… Кихён хоть и притворяется равнодушным, но втайне падок на красивое лицо и тело, так что терять форму сейчас было никак нельзя.

Дед, заметив, что внук опять витает в облаках, тяжело вздохнул.

— Ты вообще чем думал, когда творил такое? Это ведь ты превратил его в Омегу, да?! Как ещё Бета мог стать Омегой, а?! — Лицо Чо Гюдока побагровело. Прислуга в панике засуетилась, опасаясь за давление Председателя.

Ёно посмотрел на Чо Ёнсина, который распластался на полу. На лице кузена цвели жёлто-синие синяки от побоев Ёно, но он всё равно злорадно ухмылялся.

— Председатель, а Ёнсин сидит и лыбится.

— Да вы оба…!

Рёв старика, казалось, достиг небес. Он пошатнулся, и слуги тут же подхватили его, усаживая на диван.

Ёно, глядя на дрожащие ноги деда, подумал, что с сегодняшнего дня надо увеличить нагрузку в спортзале. Если ещё и мышцы на бёдрах уйдут, будет совсем худо. Кихён иногда смотрел на него обнажённого таким восторженным взглядом, хоть и пытался это скрыть. Ёно не мог лишить себя этого удовольствия.

Если ему нравится оболочка — значит, надо её совершенствовать. Какая уж тут власть. Он просто хотел, чтобы его любили, и был готов ради этого на всё.

Тем временем Чо Гюдок, который, как и подобает деду Ёно, всегда был на пару шагов впереди, выдал:

— …Ёно, забирай этого парня и переезжай в главный дом.

— Председатель! — вскрикнул Чо Ёнсин, который до этого лежал как выжатый лимон. Его лицо мгновенно побледнело.

Ёно отвернулся и зевнул. «В главный дом? С какой стати? Чтобы Кихён там совсем исхудал?» Он уже собирался наотрез отказаться, но Чо Ёнсин, понимавший значение этого приглашения куда лучше, завыл вместо него:

— Как вы можете?! Что в нём такого особенного, что вы тащите в дом внебрачного сына, да ещё и ребёнка от какого-то бывшего Беты?!

«Интересно, на каком этапе развития застрял этот Ёнсин?»— подумал Ёно. Слышать такие консервативные речи от человека, который даже не относится к поколению его деда, было странно. Пока Ёно разглядывал затылок кузена, голос Председателя снова громом разнёсся по комнате:

— А что мне, бросить ребенка, который может стать старшим внуком в роду?!*

*«Старший внук» (장손 — чансон). В традиционной корейской иерархии именно старший внук по мужской линии считается главным преемником рода.

Ёнсин замер. А затем снова рухнул на пол, заходясь в рыданиях. В этом плаче была и глубокая обида на деда, помешанного на первенцах, и искажённая ненависть к Чо Ёно.

Ёно же, не обращая на него внимания, разомкнул губы

— Говорю заранее, на всякий случай: никаких встреч семьями я устраивать не буду. Я почти сирота, и не хочу, чтобы он нашёл во мне хоть какой-то изъян.

Ёно прокричал это довольно громко, чтобы перекрыть рыдания Ёнсина, и развернулся, собираясь уйти.

— А ну вернись, паршивец! — снова рявкнул дед.

Ёно лишь пожал плечами:

— Мне нужно идти, помогать с внутриутробным воспитанием.

Было забавно наблюдать, как дед мгновенно заткнулся при этих словах. Из-за его помешательства на «крови первенца» Ёнсин и докатился до лудомании и походов к психиатрам. Сам Ёно, впрочем, из-за Чо Согхёна тоже сидел на таблетках, так что его жизнь мало чем отличалась от участи глупого кузена. Единственным утешением было то, что рядом с Кихёном он мог хотя бы притворяться нормальным человеком.

Управляющий Ю, клевавший носом в машине, выскочил наружу с идеальным таймингом, успев открыть дверь прямо перед тем, как Ёно подошёл. Его способность всегда оказываться в нужном месте в нужное время порой пугала.

— Едем в Ильсан?

— Вот уж радость для хозяина, когда его слуга ночует где попало, — саркастично бросил Ёно. Он уже собирался сесть на заднее сиденье, когда услышал крик:

— Эй, ты, сукин сын!

Чо Ёнсин с опухшим от слёз лицом бросился к Ёно и вцепился ему в воротник. Ёно рефлекторно выкрутил кузену запястье и швырнул его на землю.

— Ой, прости, хён. Терпеть не могу, когда ко мне прикасаются мужики…

Он не рассчитал силу, и Ёнсин, пару раз перекатившись по земле, едва смог подняться. Его дорогущие туфли были безнадёжно исцарапаны об асфальт.

— Ах ты… ублюдок…

— Знаешь, хён, голова у тебя вроде варит, а вот с реализацией беда. Да и с удачей тоже. Почитывай хоть гороскопы в интернете, что ли.

Ёно небрежно помахал ему на прощание и сел в машину. Снаружи раздался отчаянный вопль Ёнсина.

— Разве соседи ещё не жалуются? Район-то приличный, людям покой нужен.

Управляющий Ю мгновенно понял намёк. Перед тем как тронуться, он позвонил в местный полицейский участок и оставил жалобу на нарушение тишины.

Ёно немного подумал и спросил:

— Кстати, Ёнсин ещё вроде бодрячком держится. Профсоюз химического подразделения там как, активничает?

— Да, забастовка во всех заголовках.

Ёно коротко кивнул и уставился в окно. Дорога до Ильсана, как обычно, казалась и короткой, и бесконечной одновременно. Он бросил сердитый взгляд на часы на приборной панели, тяжело вздохнул и откинул голову на подголовник.

В голове крутилась мысль: какой идиотский предлог выдумать на этот раз, чтобы остаться в той квартире? Он закрыл глаза, и перед ним тут же всплыл нежный взгляд Кихёна, когда тот вытирал ему слёзы и предлагал снова стать просто друзьями.

«…Если в этом взгляде нет любви, то как, чёрт возьми, называется то, что между нами происходит, Кихён?»

Не поддающееся определению чувство всю дорогу преследовало Чо Ёно.

***

[Так вы там что, живёте в полугражданском браке? Какой разврат, Со Кихён.]

— Да брось ты. Какой ещё гражданский брак… — Кихён слегка нахмурился от слов Бомхи.

Ёно, который до этого носился с ним как с писаной торбой, вдруг перестал появляться. Он заявил, что у него накопилась куча работы, и вот уже четыре дня не приезжал к Кихёну.

Поначалу Омега не обращал на это внимания. Но вскоре постоянные мысли о том, к чему всё идёт, начали его выматывать. Он как раз собирался выйти проветриться, когда позвонила Ли Бомхи. Занятая подготовкой к медицинской конференции, она сразу отрезала, что не желает слушать их «нудные и жалкие разборки», поинтересовалась самочувствием Кихёна и ни словом не обмолвилась о скандальной статье.

Кихён был ей за это благодарен. Резковатый тон Бомхи помог ему немного отвлечься.

— Если больше вопросов нет, я отключаюсь. Иду на прогулку.

[Да, ваше величество. Ваша преданность сдохла вместе с переездом в Ильсан — ни разу со мной не встретились, но я, конечно, послушный раб: велели повесить — вешаю, велели позвонить — звоню. Слушаюсь и повинуюсь.]

Почувствовав укол совести, Кихён со смехом извинился, на что Бомхи посоветовала ему идти к чёрту.

[Куплю тебе поесть, тогда и поговорим. Что наш «племянничек» предпочитает?]

Кихён велел прислать фруктов и отключился.Он как раз шёл во фруктовую лавку. В последнее время его тянуло на фрукты с невероятной силой. Покачав головой и погладив живот, он пробормотал:

— Ты же не слонёнок, почему так любишь растительную пищу?

Он чуть было не добавил: «Сразу видно, чей ты ребёнок», но осёкся. В памяти всплыло странное поведение Ёно всякий раз, когда Кихён налегал на овощи.

«Этот засранец…»

Возможно, Ёно давно обо всём догадывался, просто притворялся дурачком. Кихён со вздохом вышел из дома. Надвинув бейсболку на глаза, он бесцельно побрёл по улице.

Нормальной сумки для покупок дома не нашлось, поэтому он сунул в карман полиэтиленовый пакет, в котором Ёно недавно принёс стручковую фасоль. В последнее время, стараясь сократить использование одноразового пластика, Кихён брал с собой пакеты, завалявшиеся дома. Он упорно таскал с собой чёрный пакет с порванной ручкой, пока Ёно не выдержал, не посмотрел на него как на сумасшедшего и не купил ему тканевую сумку (которую Кихён, конечно же, куда-то засунул).

Слушая шуршание в кармане, Кихён посмотрел на небо. Его цвет напомнил ему те дни, когда он работал у Ян Xжису в теплицах. Немного постояв, он продолжил путь. Добравшись до лавки, он снова купил сливы.

—Сезон слив заканчивается.Ты же говорил, что красные не любишь. Взял бы персики, — продавец, как всегда, перешёл на неформальный тон.

Видимо, этот молодой парень пытался так расположить к себе покупателей. Учитывая его смазливую мордашку, это не раздражало. Подумав, что Ёно тоже в его вкусе, Кихён мысленно усмехнулся: «Наверняка многим девчонкам головы вскружил».

— Это что за пакет такой? Почему он весь рваный?

— Вторичное использование. Просто кладите сюда.

Отмахнувшись от нового пакета, Кихён забрал свои сливы и направился домой. Но вдруг остановился. Ему стало смешно от того, что он опять поймал себя на мысли: «Интересно, он и сегодня не придёт?»Усмехнувшись собственной глупости, он медленно пошёл к дому.

На то была причина. Кажется, это случилось позавчера. Поскольку Ёно предупредил, что не появится несколько дней, Кихён наслаждался тихим вечером. От нечего делать он посмотрел телевизор, затем взял книгу и, включив ночник в спальне, зачитался до глубокой ночи. Перед сном он решил попить воды и пошёл на кухню. В гостиной было темно, он не включал свет. И тут он заметил, что шторы не задёрнуты. Хотя статьи о Ёно удалили с порталов за полдня, Кихён на всякий случай старался закрывать окна, чтобы никто не заглядывал с улицы.

Видимо, он открыл их для проветривания и забыл закрыть. Кихён подошёл к окну и замер.

— ……

Он неотрывно смотрел на улицу. Там стоял знакомый седан, а на его капоте полусидел-полулежал Альфа.

«…Какого чёрта он там делает?»

Ёно же сказал, что занят. Занят настолько, что даже сообщения передавал через секретаря Ю. И вот он торчит под его окнами.

Кихён тихо вздохнул. Если у него выдалась свободная минутка, шёл бы спать домой, а не устраивал эти ночные бдения. Он уже хотел позвонить и велеть ему убираться, но вдруг…

Вдруг Кихён заметил выражение лица Ёно. В нём было что-то до боли знакомое. В игре света и тени от уличного фонаря проступило то, что ударило Кихёна в самое сердце. Он даже задержал дыхание. Это было одиночество. Одиночество человека, который безответно любит того, кто находится рядом, который ненавидит себя за эту слабость, но не может остановиться.

Поняв это, Кихён не смог позвонить. Он долго смотрел на Ёно. Затем Альфа достал из кармана сигарету, сунул её в рот, но так и не прикурил, просто покачивая её губами.

Кихён отказывался в это верить. Почему у Ёно такое лицо? Почему в его глазах то же самое одиночество, с которым Кихён жил день за днём? Это казалось чудовищно несправедливым.

«Почему ты так смотришь? Почему у тебя такой же взгляд, как у меня, когда я был совсем один?»

Нахмурившись, Кихён отвернулся и задёрнул шторы. В ту ночь он долго не мог уснуть.

И всё же с того самого дня он начал ждать весточки от Ёно. Совсем чуть-чуть, очень редко, но ждал. Хотя он не понимал собственного поведения…

Возможно, он почувствовал родственную душу, увидев то одиночество на лице Ёно. Какая ирония. Разве могло его собственное одиночество от безответной любви сравниться с чувствами Чо Ёно?

И всё же, не в силах избавиться от этого наваждения, Кихён стал чаще поглядывать на телефон. Он не собирался звонить первым и спрашивать, когда тот приедет, но иногда задумывался: а не была ли его любовь обречена с самого начала?

Если оглянуться назад, его чувства к Ёно зародились без малейшей надежды на взаимность. С самого начала он насмехался над собой за эту любовь. Это чувство, вспыхнувшее тогда, когда он смотрел в спину Ёно, укрывающего кого-то зонтом на углу улицы, изначально было обречено. Наверное, поэтому он так легко сдался.

Ёно спрашивал, почему он постоянно убегает. Возможно, он был прав. Кихён ни разу не пытался разобраться в своих накопившихся ранах. Он боялся, что если заглянет внутрь, боль раздавит его, и он больше не сможет любить Чо Ёно…

Его размышления прервал громкий автомобильный гудок. Кихён застыл прямо на въезде в подземную парковку.

Вздохнув, он вошёл в подъезд. В лифте он попытался вернуться к своим мыслям, но на него вдруг навалилась такая сонливость, что стало не до рефлексии. «Беременность — это когда ты вечно хочешь спать и есть фрукты»,— подумал он, и, едва войдя в квартиру, принялся мыть сливы.

Только он собрался откусить кусочек, как зазвонил домофон. Он нажал кнопку связи и увидел на экране смутно знакомое лицо.

— Чо Ёнбин?

[…Чо Ёнсин.]

Голос прозвучал недовольно. Кихён пожал плечами и спросил:

— Что вам здесь нужно?

[Хочешь, чтобы я раструбил всем соседям, что ты носишь бастарда в третьем поколении от семьи Хэсон? Если нет — открывай.]

В Намхэ он говорил куда вежливее. Тихо вздохнув, Кихён открыл дверь. Живя в старом многоквартирном доме, трудно игнорировать подобные угрозы.

Подумав немного, он взял телефон. Нужно было предупредить Ёно. Вспомнив, как Альфа бесился из-за того, что он утаил травму ноги, Кихён решил проявить благоразумие.

«Просто скину сообщение, ничего страшного»

<Твой кузен припёрся>

16:28

Ответ прилетел мгновенно.

<Чо Ёно>

«?????»

16:28

Кихён хмыкнул, набрал короткое: «Ко мне домой», отправил и проигнорировал входящий звонок. В этот момент в дверь позвонили. Кихён подошёл и открыл её. И, не дожидаясь, пока дверь распахнётся полностью, сказал:

— Ближе к делу.

— Ого, а я просто зашёл проведать «невестку!»

Что за бред. Кихён стоял в дверях и хмуро смотрел на сально улыбающегося гостя. У него всегда были такие волосы? …Почти белые от обесцвечивания волосы и брови делали его лицо каким-то чужим. И дело было не только в цвете. Ёнсин вёл себя как-то странно. Заметив, что мышцы на его лице слегка подёргиваются, Кихён пристально посмотрел на него. Ёнсин с притворной обидой протянул:

— И даже не предложишь войти?

Кихён своим молчанием ясно дал понять, что не собирается этого делать. Однако Ёнсин, вдоволь насмотревшись на него, лишь хмыкнул, разулся и вошёл в квартиру. Его лицо было бледным, под глазами залегли глубокие тени, но губы кривились в ухмылке.

— И куда мне присесть?

Кихён предпочёл бы поговорить стоя, но раз уж гость так настаивал, он молча указал на пол. Ёнсин же, проигнорировав жест, по-хозяйски плюхнулся на диван.

«Зачем спрашивать, если всё равно делаешь по-своему?»

Опустившись на кресло напротив, он сухо спросил:

— Что вам нужно?

— Вы с Ёно что, съехались?

Кихён промолчал. Он не видел смысла отвечать. Ёнсин поглазел на него ещё немного и продолжил:

— Я давно за тобой наблюдаю. Как я тебе? В Намхэ я был настроен весьма серьёзно, знаешь ли.

— Вы не в моём вкусе.

Ёнсин громко расхохотался, а затем его лицо исказилось.

— Вы оба бесите.

С этими словами он резко встал и уставился на Кихёна. Тот, подумав, что гость наконец-то уходит, тоже поднялся, но вдруг почувствовал неладное и нахмурился. Воздух в комнате сгустился: запах феромонов стал резким и удушливым. Это были агрессивные феромоны, призванные запугать и подавить.

Недавно Кихён вычитал в брошюре для Омег, что подобное поведение расценивается как оскорбление и прямая угроза.

— Что вы творите?

В этот момент глаза Ёнсина закатились так, что стали видны одни белки, а затем он дико уставился на Кихёна. В уголках его губ выступила пена, и он истошно заорал:

— Что ты из себя строишь?! Ты думаешь, я не знаю, что тебя выперли из армии за то, что ты подстилкой был?! Какого хрена ты такой дерзкий?!

Феромоны Ёнсина ударили с новой силой. Они не обжигали кожу так, как феромоны Ёно, поэтому Кихён поначалу замешкался, но всё же прикрыл рот и нос рукой. Вдруг Ёнсин, до этого выглядевший больным и истощённым, бросился на него с безумным блеском в глазах.

— Ах ты, блядская шлюха! Прежде чем ты выйдешь замуж, хён хочет «попробовать» то, что принадлежит младшему, а ты смеешь зыркать на меня исподлобья?!

Ёнсин вытянул руку вперёд и вцепился Кихёну в волосы.

— А-а-агх!

Кихён, действуя на одних рефлексах, перехватил запястье Альфы и вывернул его наружу. Затем он заломил ему локоть и плечо, заставив рухнуть на колени и уткнуться лицом в диван. Кихён не рассчитал силу — он давно не применял боевые приёмы. Раздался громкий хруст: судя по звуку, плечевой сустав вылетел из суставной впадины. Ёнсин взвыл от боли.

И в этот самый момент…

— Со Кихён!

Чей-то голос прорезал тишину, и входная дверь с грохотом распахнулась. Удар был такой силы, что недавно смазанные петли жалобно скрипнули. Это был Чо Ёно.

С побелевшим лицом он распахнул внутреннюю дверь, едва не вломившись в квартиру прямо в обуви. Но, увидев, как Кихён хладнокровно заламывает Ёнсина, он с облегчением выдохнул и разулся. На его лице отразилось крайнее недовольство.

— Какого хрена этот ублюдок здесь делает?

— Понятия не имею. Эй, вы, зачем вы пришли?

Кихён попытался вспомнить, что этот псих нёс пару минут назад, но в памяти остался только какой-то бессвязный бред. Он сильнее сдавил руку Ёнсина и повторил вопрос. Тот отчаянно застучал свободной ладонью по дивану — знак сдачи. «Мы тут что, на борцовском ковре?»— подумал Кихён и проигнорировал жест.

Ёно, цокнув языком, подошёл ближе. Он достал из внутреннего кармана пиджака кабельную стяжку и туго стянул ею запястья кузена. Кихён хотел было спросить, зачем он носит с собой такие вещи, но осёкся. Глаза Ёно метали синие молнии, и он рявкнул так, словно готов был разорвать его на куски:

— Ты совсем спятил?! Какого хрена ты пускаешь в дом кого попало?! И это уже второй раз!

Кихён хотел было возразить, что в прошлый раз это был отец, а сейчас он, между прочим, предупредил его сообщением, но промолчал. Выражение лица Альфы было пугающим. Ёно облизал пересохшие губы, нервно зачесал волосы назад и процедил сквозь зубы:

— Ты же понимаешь, что ведёшь себя как последний сукин сын?

В его голосе слышалась не столько злость, сколько глубокая обида. Кихён прекрасно это понимал, но не смог сдержать привычной резкости:

— С чего это ты вдруг начал сыпать оскорблениями?

Ёно долго смотрел на него горящим взглядом, а затем грубо вздёрнул Ёнсина на ноги. От резкого рывка за вывихнутую руку тот жалобно вскрикнул. Но Ёно было плевать на боль кузена. Он глухо произнёс:

— …Я тебе так сильно мешаю?

— О чём ты?

Ёно горько усмехнулся и ткнул языком внутреннюю сторону щеки.

— Я спрашиваю: то, что я за тебя волнуюсь, то, что я из кожи вон лезу ради тебя… для тебя это всё — полное дерьмо, так?

— Я такого не говорил.

Кихён тяжело вздохнул, пытаясь всё отрицать. Но Ёно, казалось, его не слышал. Он смотрел на Омегу, тяжело дыша, словно подавляя в себе невидимую бурю, а затем криво усмехнулся:

— Думал, справлюсь… Но это оказалось чертовски сложно. Как ты вообще это вынес?

Он слабо улыбнулся, и на его лице появилось то же самое выражение, что и несколько дней назад, когда он стоял под балконом Кихёна. У Омеги сердце пропустило удар. Ему до дрожи хотелось спросить: «Почему у тебя такое лицо?»

…Это было лицо человека, который вместо одеяла укрывался слоями одиночества. Человека, чью постель пропитал липкий холод безысходности и потерь, от которого не согреться и не уснуть.

Кихён ненавидел это выражение. Оно было слишком болезненным. От одной мысли, что Ёно сейчас проходит через те же муки, что когда-то испытывал он сам, сердце сжималось от острой боли.

Кихён собирался спросить об этом, но Ёно уже тащил Ёнсина к выходу. Он был уверен, что Альфа обернётся, но тот молча вышел за дверь.

— ……

Квартира мгновенно погрузилась в звенящую тишину. Кихён прикусил губу. Затем он натянул кепку, схватил телефон и направился к выходу, намереваясь догнать Ёно. В этот момент телефон зазвонил. Кихён замер. На экране высветился номер, с которого ему давно не звонили.

<Тётя Ёнвон>

Это была мать Ёно. Иногда он называл её «матушкой», иногда — «тётей». Кихён бросил взгляд на дверь, вздохнул и ответил на звонок:

— Да, тётушка…

[Здравствуй, Кихён-а. Давненько мы не общались, правда?]

Голос Ёнвон звучал как всегда спокойно. Они обменялись дежурными любезностями, но Кихёну сейчас было не до светских бесед, и он первым перешёл к делу. Спустившись на лифте на первый этаж, он спросил:

— Что-то случилось?

[Да нет, просто… Я и в этом году хотела передать продукты для поминального стола. Даже не заметила, как время пролетело.]

Кихён почувствовал укол благодарности. Ёнвон была единственной, кто продолжал заботиться о годовщине смерти его матери, о которой забыл даже родной отец. Пока Кихён встречался с Ёно, он всегда чувствовал перед ней вину. Ему казалось, что его отношения с её выдающимся сыном-альфой — это предательство по отношению к женщине, которая всегда была к нему так добра.

Из-за этого он отдалился от Ёнвон — одного из немногих людей, с кем он мог вспоминать маму. Сегодня это бесполезное чувство вины навалилось на него с новой силой. Мало того, что он спал с её единственным сыном, так теперь он ещё и носит его ребёнка.

Но Ёнвон не стала поднимать эту тему.

[Кихён, если ты свободен, может, встретимся ненадолго?]

— …Прямо сейчас?

В любое другое время он согласился бы не раздумывая, но сейчас всё было иначе. Кихён оглядел парковку, но машины Ёно уже и след простыл. Он собирался сказать, что занят, и перезвонить Ёно.

[Я, кажется, переборщила с покупками. Мне всё это не унести, поэтому я жду тебя в кафе неподалёку.]

Он не мог отказать женщине, которая принесла продукты для поминок его матери. При этом мысль о том, как ушёл Ёно, не давала ему покоя. Хотелось броситься за ним, но он понятия не имел, что сказать при встрече.

Отказать Ёнвон было невозможно. Кафе находилось совсем рядом с его домом, и она сама, без помощников, притащила все эти сумки.

Кроме того, в её внезапном визите не было ничего удивительного. У неё есть глаза и уши, и до неё наверняка дошли слухи о скандале, даже если она пыталась от них отгородиться. Кихён прекрасно понимал причину её приезда, поэтому согласился встретиться через 10 минут.

По пути в кафе Кихён раздумывал, стоит ли сообщать об этом Ёно. Если бы Альфа просто разозлился и ушёл, он бы не стал ему звонить. Но его реакция была другой — это была не просто злость.

Кихён не мог объяснить это словами, но он продолжал видеть в Ёно своё собственное отражение. Это одинокое, измученное лицо… Он никогда не думал, что Ёно способен на такие эмоции. И тем более не мог поверить, что причиной всему был он сам.

Нужно ли звонить Ёно? С Ёнсином он мог справиться и сам, но Ёно, похоже, паниковал из-за его беременности. Однако Ёнвон — хрупкая женщина, и она точно не желала ему зла.

И всё же спина уходящего Ёно стояла перед глазами. Кихён сдался и набрал его номер. Гудки шли один за другим, но никто не брал трубку. Позвонив ещё три раза, Кихён вдруг осознал, насколько странно себя ведёт.

Он со вздохом сунул телефон обратно в карман. Ему безумно хотелось позвонить ещё раз, но он уже подошёл к кафе. Делать было нечего, Кихён толкнул дверь и пошёл искать столик, за которым сидела Ёнвон.

***

— Ублюдок… блядь… сукин сын…

Ёно слушал проклятия Ёнсина и доставал сигарету. Давно пора было бросить, но из-за всего этого дерьма, что валилось на него в последнее время, он не мог отказаться от курения. Он знал, что дым вреден для Кихёна, и злился на свою слабость. Все моменты, когда ему не хватало силы воли, были так или иначе связаны с Со Кихёном.

Ради Кихёна он начал бросать курить, и ради него же держался всё это время. В груди саднило так, словно туда забили кол. Ёно так и не прикурил сигарету, просто катал её в губах. Он попытался подавить рвущийся наружу вздох, когда Ёнсин, пошатываясь, попытался куда-то уйти.

Угрозы Ёнсина убить кого-то звучали донельзя серьёзно, но на деле он так шатался, что вряд ли смог бы прихлопнуть даже муху. Видимо, испугавшись, что его поймают на наркотиках, он обесцветил волосы. Смотреть на его почти белые брови было до того нелепо, что Ёно не выдержал и отвесил ему подзатыльник.

— Ты что, в айдолы собрался, хён? Что у тебя с башкой?

— Н-не трогай меня, ублюдок! Думаешь, я… я твоего Омегу прикончу, а потом и до тебя… а?!

— Эй, я вообще-то здесь. Чего ты с фургоном бодаешься?

Ёно усмехнулся и, схватив кузена за шкирку, вздёрнул на ноги. Тот замахал руками, требуя отпустить, и Ёно пару раз хорошенько его встряхнул, отчего Ёнсин издал сдавленный звук, похожий на рвотный позыв.

— Да что с тобой не так? Как можно быть таким ничтожеством? И прекрати уже слать ему сообщения. Срок ещё маленький, ему волноваться нельзя.

Ёно говорил с нескрываемым презрением. Ёнсин попытался ударить его, но под действием препаратов координация его подвела, и он, запутавшись в собственных ногах, рухнул на землю. Зрелище было жалким, но Ёно даже не улыбнулся. Он сунул сигарету за ухо и скрестил руки на груди.

«…Наверное, я всё-таки перегнул палку с Кихёном»

Сам же умолял дать ему шанс, клялся, что будет ждать, а стоило чему-то пойти не так — сразу сорвался и начал ныть.

Но его просто выводило из себя то, что Кихён даже не пытался на него опереться. Альфа всегда был рядом, но Омега упорно всё тянул на себе.

Когда Ёно узнал правду о сломанной лодыжке, его захлестнула ярость к тем ублюдкам, но вместе с ней пришло и слабое чувство предательства со стороны Кихёна. Возможно, когда Кихён с трудом ковылял на сросшейся, но всё ещё больной ноге, а Ёно с идиотской улыбкой предлагал ему вместе заняться реабилитацией, Омега втайне его презирал.

По правде говоря, его чувства к Кихёну не всегда были чистой любовью. Это было скорее варево из привязанности, братских чувств и одержимости. Но даже тогда, когда он ещё не понимал, что это любовь, Со Кихён всегда значил для него нечто большее. Он просто не знал, как назвать это чувство.

Для него слово «любовь» всегда ассоциировалось с чем-то липким, грязным и разрушительным. Он не хотел пачкать этим словом Кихёна. Ему казалось, что его чувства к нему — нечто гораздо более возвышенное.

Но это был чистейший эгоизм. Для Кихёна определение этих чувств могло быть важнее всего на свете. Не зная о той тёмной, одержимой стороне, что скрывалась внутри Альфы, Кихён наивно полагал, что это просто безответная любовь.

Благодаря этому Ёно целых семь лет был вполне доволен, даже не прикасаясь к Кихёну. Быть рядом под видом лучшего друга, заботиться о нём с утра до вечера, убирать его квартиру — всё это делало Ёно абсолютно счастливым.

Но Кихён, должно быть, всё это время жил в постоянной тревоге. Он наверняка быстро осознал, что их отношения — лишь иллюзия. Ёно крепко держал поводок, который Кихён сам же вложил ему в руки, а у самого Омеги не было ничего. Наверное, следовало бы бережнее относиться к чувствам Кихёна, который провёл столько ночей в мучительных сомнениях.

Но ведь некоторые вещи обретают смысл только тогда, когда им дают имя. Так случилось и с Ёно. Как только он осознал, что это любовь, он больше не мог молчать. Ему до дрожи хотелось кричать о своих чувствах, надеясь, что Кихён их примет. И только страх отпугнуть его заставлял Ёно держать рот на замке.

«Впусти меня. Прости за то, что я раньше не понимал: место, которое ты мне отвёл, принадлежит только мне».

Ёно умолял, стоял на коленях, но Кихён, как всегда, не держал на него зла. Он просто хотел всё закончить.

Если бы Кихён возненавидел его, избил, заставил молить о пощаде — Ёно с радостью бы распластался перед ним и целовал ему ноги.

Но проницательный Кихён, похоже, начал осознавать, что в их отношениях комфортно только одному Ёно. А может, он всё это знал с самого начала, но из безграничного терпения позволял этому эгоистичному придурку хозяйничать в своей жизни.

И вот теперь терпение Кихёна иссякло. Когда он сказал, что носит его ребёнка, в его глазах не было ни капли эмоций. От этого ледяного спокойствия у Ёно мурашки побежали по спине.

Взгляд Кихёна был подобен клинку, выкованному из раскалённого железа: тысячи раз отбитому молотом и закалённому в ледяной воде. Этим клинком он хотел перерубить связывающую их нить. Его лицо выражало холодную уверенность: «Да, мы оба будем истекать кровью, но раны не будут смертельными».

И как Ёно мог после этого капризничать и кричать, что умрёт от потери крови, если их связь прервётся? Со Кихён, который всю жизнь прощал ему всё, наконец-то обнажил свой меч. И у Ёно просто не хватило совести просить его спрятать клинок обратно в ножны.

Ему оставалось лишь одно: умолять вонзить этот клинок в него, а затем выбросить.

«Я буду рядом. Я буду ждать столько же, сколько ты ждал меня. Просто дай мне этот шанс».

Ему оставалось только унижаться и просить.

Терпеть взгляд Кихёна, в котором читалась усталость от его мольб. Выносить это выражение лица, говорящее о том, что все их ссоры бессмысленны и лишь утомляют.

И всё же, когда Ёно увидел, что Кихён, привыкший всегда быть один, даже не пытается попросить у него помощи, внутри всё закипело от обиды. Похоже, поползав пару дней на коленях, он так и не смог избавиться от высокомерия тех времён, когда был уверен в безграничной любви Кихёна.

«Ублюдок бессовестный. Да какое ты вообще имел право там психовать?»— мысленно изничтожал себя Ёно. Вести себя так же жалко, как этот валяющийся на земле кузен, было до тошноты мерзко.

— Хватит давить на Ёнсина,— предупредил его как-то дед. Но это не были слова в защиту кузена от дерзкого Ёно.

— Даже если ты развалишь химическое подразделение, в итоге оно всё равно достанется тебе. К чему эта недальновидность? Какой смысл получать руины? Прекрати это и извинись перед ним. Зачем устраивать грызню у всех на виду? Я же учил тебя мыслить масштабно.

Лицо Чо Гюдока было ледяным. Ёно, может, и послушал бы старика, если бы тот просто просил не ссориться с семьёй. Но аргументация деда была настолько абсурдной, что Ёно даже не счёл нужным отвечать.

Оставить Ёнсина в покое? Ещё чего.

Ёно на всякий случай скопировал данные с телефона кузена и выяснил, что тот заваливал Кихёна анонимными сообщениями. Одно ничтожнее другого. Более того, именно один из секретарей Ёнсина отправил анонимку об «Омеге» директору школы, где работал отец Кихёна.

Именно поэтому старик, который не общался с сыном годами, вдруг так взбесился. Испугался, что слухи о беременности Кихёна поползут по школе. Потому и примчался как ошпаренный, чтобы забрать его.

Вспомнив, что отец Кихёна тогда наговорил, Ёно запрокинул голову и пару раз хлопнул себя по затылку. Накатило такое омерзение, что нужно было срочно успокоиться. Но гнев не утихал. Ёно без малейших колебаний со всей силы пнул Ёнсина между ног.

— А-а-агх!

— Хён, зачем так орать в жилом районе? Тут дети ходят, какой пример ты им подаёшь? Совсем манер нет — прийти к зятю и нести такую херню.

Входная дверь была закрыта неплотно из-за куска резинового уплотнителя, валявшегося на пороге, так что Ёно прекрасно слышал всё, что Ёнсин наговорил Кихёну до того, как его скрутили. Похоже, Ёно так активно давил на кузена последние дни, что у того сдали нервы, и он примчался вымещать злобу на Кихёне.

— Это ведь ты строчил ему те извращенские сообщения. Ты почему такой недалёкий? У тебя низкий эмоциональный интеллект, или обычный IQ на уровне рыбки?

Он задавал вопросы, но Ёнсин, скорчившись на земле и держась за пах, лишь выл, размазывая слёзы и сопли. Зрелище было жалким. Бросив взгляд на окна квартиры Кихёна, Ёно схватил кузена за волосы и вздёрнул на ноги. Тот снова завопил, на что Ёно цыкнул, велев заткнуться.

Он распахнул пассажирскую дверь, зашвырнул Ёнсина внутрь и, прежде чем закрыть дверь, зловеще процедил:

— Попробуешь сбежать — я первым делом возьмусь за твоего отца. Если хочешь посмотреть, как на старости лет дядя будет перебиваться копейками с аренды какого-то паршивого здания, — валяй, беги.

Для обычного человека аренда целого здания — это огромные деньги, но для Чо Сончхоля, привыкшего жить на широкую ногу, это даже на бензин не хватит. Ёно намертво затянул удавку и вынес предупреждение. Акционеры химической компании и так уже наседали на Ёнсина и его отца.

Осознав всю безнадёжность своего положения, Ёнсин задрожал. Действие наркотиков, видимо, начало спадать, и теперь его трясло как осиновый лист. Ёно, раздражённый этим жалким зрелищем, хотел было со злостью захлопнуть дверь, но в последний момент заметил, что нога кузена всё ещё торчит наружу.

— А… ух… хнык…

— Кончай ныть. Я же тебе лодыжку не ломал, чего скулишь-то, хён?

С этими словами он небрежно пнул ногу Ёнсина внутрь и захлопнул дверь. Обойдя машину, Ёно сел за руль.

Заведя двигатель, он покосился на кузена, который всё ещё пребывал в прострации и сыпал проклятиями.

— Хён, даже если ты необразованный, базовые-то вещи должен понимать. Сел в машину — пристегнись.

Ёнсин, не обращая внимания на его слова, продолжал бормотать проклятия. Ёно посмотрел на него и спросил:

— О чём ты вообще думал, когда полез ворошить армейское прошлое? Если уж решил так всполошиться, чтобы найти моё слабое место, мог бы сделать это поизящнее.

Ёно произнёс это с неподдельным презрением. Как он успел выяснить, Ёнсин давно следил за Кихёном. Ему, видимо, показалось странным, что Ёно всегда таскает его за собой, вот он и решил копнуть поглубже.

Ёнсин, как и дед, наверняка рылся в мусоре Кихёна, но вряд ли нашёл там использованные презервативы. А поскольку все вокруг твердили, что они просто друзья, Ёнсин, сгорая от нетерпения, решил сосредоточиться на причине увольнения Кихёна из армии.

Ёнсин, до этого сидевший с опущенной головой, вдруг тихо засмеялся.

— Ты думаешь, что ты пуп земли, да?

— Я живу скромно. Кончай нести бред, хён.

Ёнсин скривился и снова мерзко ухмыльнулся. Похоже, психиатр, которого ему ненавязчиво подсунули и который так щедро выписывал рецепты, пришёлся ему по вкусу. Взгляд Ёно, устремлённый на пену в уголках губ кузена, заледенел.

— Но у тебя в итоге появилось слабое место. Этот Омега и ребенок в его брюхе. Тебе не страшно?

«А вот это уже реально бесит».

Ёно холодно улыбнулся и нажал на газ. Вены на его руках, сжимающих руль, вздулись. Только что он окончательно решил, что живым Ёнсина не отпустит.

— Хён, я повторяю в последний раз: пристегнись, — произнёс Ёно, и его улыбка стала ещё более жуткой.