Глава 7

Восемнадцать лет. Лето.

Казалось, не так давно сменили школьную форму на летнюю, а уже начался сезон дождей. Приближались экзамены за первое полугодие, но Кихён никак не мог сосредоточиться.

Каждый год в это время его тело словно наливалось свинцом. С этим ничего нельзя было поделать. В прошлые годы отец первым бы заметил его состояние и отчитал за слабость, недостойную мужчины, а Кихён бы привычно сделал вид, что всё в порядке. Но в этот раз отец был слишком занят работой — они почти не виделись, хоть и жили под одной крышей.

В такие дни Кихён обычно прятал все бутылки со спиртным, что находил в доме. Отец всегда говорил, что алкоголь — это прихоть, но Кихён знал: в предрассветные часы, оставаясь в одиночестве, тот пил в память о матери.

Раньше, когда отец напивался до беспамятства и крушил мебель, Кихён, став чуть старше, начал просто прятать выпивку. Зависимость не зашла слишком далеко: отец понимал, куда исчезают бутылки, но не говорил ни слова.

Тяжёлое время. Для Кихёна это время года всегда было таким. Когда дожди закончатся и наступит самый разгар лета, годовщина смерти матери станет ещё ближе. На сердце становилось тоскливо, и это чувство было неизбежным.

Поэтому сегодня Кихён решил прогулять вечернюю самоподготовку. Для поступления в военную академию нельзя было расслабляться ни на миг, но он решил обмануть самого себя, убедив, что день или два ничего не изменят.

В любом случае, это ощущение собственной уязвимости не предвещало ничего хорошего. Он хотел встряхнуться и подняться, но стоило начаться затяжным дождям, как на него наваливалась апатия.

Не хотелось никого видеть, а уж тем более — открывать рот.

— Эй, Соги! Пойдём закажем китайской еды вместо школьного ужина.

— Не хочу.

— Ах, этот опять сливается. Ты вообще когда-нибудь послушно делал то, что хён говорит?

В обычное время Кихён бы усмехнулся и спросил: «Это кто тут мне хён?», но сейчас он просто промолчал. Юмин, сидевший за партой перед ним, цокнул языком. А затем и вовсе начал настаивать:

— В прошлый раз, когда я звал тебя в компьютерный клуб, ты тоже отнекивался, обещал в следующий раз пойти. Я тебе это спишу, давай хоть поедим вместе?

— Сказал же, что не хочет.

Кихён только собирался ответить сам, как кто-то выразил его мысли вслух. Голос был до боли знакомым. Кихён даже не поднял головы, продолжая собирать сумку.

Крупная ладонь бесцеремонно легла на плечо Юмина и развернула его. Тот лишь издал невнятный звук, не в силах сопротивляться, и оказался спиной к Кихёну. Это была работа Чо Ёно.

Юмин, который секунду назад шумел на весь класс, мгновенно притих, стоило Ёно появиться и убрать его с дороги. Видимо, он побаивался Чо: только бросал на него косые взгляды, но не решался ни спорить, ни заговорить. Так и замер, покорно отвернувшись.

Вместо притихшего Юмина заговорил Ёно:

— Уже уходишь?

— Угу.

Он попытался встать, но чужая рука внезапно нырнула прямо в карман его брюк.

— Ты что творишь?

— Да у тебя наушники вываливались, я их обратно засунул. Чего ты так реагируешь, детка? Неужели что-то почувствовал?

Чо Ёно, упершись ладонью в стол Кихёна, слегка наклонился и ехидно улыбался. Кихён был уверен, что аккуратно свернул провода и убрал их в карман, но, видимо, шнур всё же выскочил наружу. И всё равно, подобные прикосновения выходили далеко за рамки обычной дружбы. Этот тип был отвратителен. Судя по самодовольной мине Ёно, он только и ждал, когда Кихён начнёт злиться.

«Сумасшедший ублюдок, вечно творит всякую дичь»

Кихён, который обычно не стеснялся пнуть этого психа в голень ногой за такие выходки, на этот раз просто промолчал.

Ёно пожал плечами и, смеясь, довольно сильно хлопнул Юмина по спине.

— Ну и колючий. Скажи же, Ючхоль?

— Э-э.… вообще-то меня не так зовут...

— Да? А тебе подходит. Смени имя, Ючхоль.

После этого Ёно резко развернулся вслед за Кихёном, который уже надел сумку. Он попытался снова схватить его за плечо, но Кихён резким движением сбросил его руку и первым вышел из класса.

За спиной послышались неспешные шаги — Ёно шёл следом.

— Почему этот придурок, который сидит перед тобой, называет тебя «Соги»?

— Не знаю.

Тон был максимально небрежным, но Ёно лишь недовольно цокнул.

— Я же говорил тебе выбирать те же дополнительные предметы, что и я. Теперь мы в разных классах, придурок.

Кихён не понимал, с чего тот вдруг начал злиться, поэтому оставил выпад без ответа. Поскольку Кихён молчал, Ёно в пару широких шагов догнал его и, заглядывая в лицо, спросил:

— Что будешь делать дома?

Особых планов не было. Просто сидеть в пустоте, а если захочется спать — лечь. Но он не стал отвечать. Ёно, не дождавшись реакции, больше не настаивал, но проводил его до самых школьных ворот.

— Я позже зайду, заварим рамен.

Кихён даже не кивнул. Они не были выпускниками, но этому парню семья присылала машину с водителем под предлогом заботы об ученике. И зачем такому, как он, тащиться к Кихёну домой? Из груди вырвался тихий вздох.

— Эй, увидимся позже! — выкрикнул Ёно вслед Кихёну, когда тот уже вышел за ворота, словно закрепляя уговор.

Кихён не обернулся и зашагал к автобусной остановке. К счастью, транспорт подошёл быстро.

Голова слегка кружилась, и ему хотелось сесть, но рядом с ним стояла пожилая женщина, поэтому он уступил ей место. Кихён с трудом вежливо отказался, когда она предложила подержать его тяжёлую сумку на коленях.

Дома его встретила тишина пустой гостиной. Это было облегчением. Встреться он с отцом, тот начал бы допытываться, почему сын вернулся так рано, не понимая, что в этом нет никакой веской причины.

Когда мама начала сильно болеть, она всегда говорила Кихёну, что их разлука лишь временная. Она обещала, что когда-нибудь они обязательно встретятся снова, и Кихён знал: она говорила так только потому, что ей было невыносимо оставлять своего единственного маленького сына.

Став старше на пару лет, Кихён начал понимать её чувства. Поэтому он убеждал себя не горевать слишком сильно — ведь встреча неизбежна. Но когда приходили дожди, уныние становилось неодолимым.

Дело было не в воспоминаниях о самих похоронах. Просто мама умирала в то время года, когда вся природа буквально кипела жизнью в лучах летнего солнца. Вокруг всё цвело и дышало энергией, и этот парадокс — когда единственная важная для Со Кихёна жизнь медленно угасала на фоне всеобщего расцвета — был истинной причиной его печали.

Даже когда он гонял мяч во дворе или читал комиксы из библиотеки, стоило ему прибежать в больничную палату, мама всегда показывала, что ей больно.

— Маме больно, Кихён-а. Подуй на ранку. Если Кихён подует, всё сразу пройдёт.

И когда он выполнял её просьбу, она всегда улыбалась так, будто боль и вправду улетучилась. Но именно в тот последний сезон она вела себя как совершенно здоровый человек.

Она учила его многому: как самому надевать носки, как мириться с друзьями после ссоры, как чистить фрукты, делилась рецептами своих лучших блюд и объясняла, почему не стоит расстраиваться, если Санта-Клаус не придёт в этом году.

А затем, одним летним днём, когда дожди закончились, она крепко сжала его руку, взяла с него обещание встретиться снова и ушла. Поэтому он старался верить, что в это время года ему просто тяжело вновь и вновь прокручивать в голове её уроки.

Вернувшись домой и приняв душ, Кихён почувствовал, как его бьёт озноб. С самого утра состояние было паршивым, и, поняв, что простуды не избежать, он просто завалился на кровать и провалился в глубокий сон.

Когда он проснулся от жажды, сумеречное небо уже сменилось глубокой ночью. В темноте он щурился от яркого света экрана телефона. Пришло несколько сообщений.

[Чо-Засранец]

21:37 [Я принёс кашу. И лекарства тоже купил.]

21:37 [Говорю же, кашу принёс, открывай дверь.]

21:38 [Опять ты мои слова игнорируешь. Видимо, кушать тебе будет очень удобно, раз ты их так тщательно пережёвываешь. Жуй, пока в кашу не превратишься.]

21:39 [До перелезания через забор осталось 30 секунд.]

— .....

Кихён молча смотрел на экран в темноте, а затем отбросил телефон на кровать и вышел в гостиную. Там, как и ожидалось, было пусто и тихо.

Этот одноэтажный дом был частью наследства, оставленного матерью. Будучи дочерью из богатой семьи, она вышла замуж вопреки воле родителей, из-за чего лишилась многомиллиардного состояния. Взамен ей досталось лишь несколько домов в Сеуле и виллы в провинции Кёнги, после чего связь с семьёй была разорвана.

Назвать их жизнь бедной было бы лицемерием — Кихён ни в чём не нуждался. Дом, в котором он жил, находился в самом центре Сеула, но при этом имел небольшой уютный двор.

Переулок, где жили люди примерно одного достатка, всегда оставался тихим. Соседями были в основном профессора на пенсии или пожилые руководители крупных корпораций, так что даже в праздники здесь не бывало шумно. Поэтому Кихёну было трудно поверить, что этот парень действительно торчит снаружи в такой тишине.

Тихо вздохнув, он вышел из дома и пересёк двор. В переулке за забором уже горели фонари.

— .....

Сквозь прутья стальной решетчатой калитки Кихён увидел тень. Кто-то сидел прямо перед воротами. Глядя на этот чёрный силуэт, словно вырезанный из бумаги, Кихён снова замер.

И тут он услышал голос.

— Ну а что мне делать? Он же болеет.

Голос Ёно сопровождался шуршанием. Видимо, он копался в пакетах. Его рука показалась в щели под воротами — он просто бросил телефон на землю. Похоже, ему было лень развязывать пакет одной рукой.

Хотя смартфоны уже повсеместно распространились, телефон Чо Ёнъо всё ещё был той же модели, что и у Кихёна.Старая раскладушка, которой сейчас уже почти никто не пользовался. У Кихёна телефон и вовсе разваливался: крышка батарейного отсека держалась на скотче.

Аппарат Ёно выглядел получше, но тоже не новым. Наверное, он пользовался им очень давно. Когда он убрал телефон от уха, из динамика послышался приглушённый девичий голос:

[...И кто тебе в итоге дороже? Я или Со Кихён?]

Этот голос был Кихёну знаком. Девушка из класса Омег в их школе. Та самая, с которой Чо Ёно сейчас встречался. О ней говорили, что она миловидная и с хорошим характером, и Кихён ещё удивлялся, что Ёно так долго с ней не расстаётся. Похоже, они ссорились. И, судя по всему, из-за него.

Кихён неловко почесал щеку. Странное чувство. Он прижал ладонь к груди, гадая, не несварение ли это, хотя он сегодня почти ничего не ел.

— Что за бред ты несёшь? Юна, ты что, изгой? У тебя друзей нет? Зачем ты вообще такое спрашиваешь?

Чо Ёно говорил так, будто его в край достали. Юна, судя по всему, не на шутку обиделась на его тон и почти закричала в трубку:

[Не уходи от ответа!]

Ответ Ёно был коротким и холодным:

— Не знаю. Думай что хочешь.

Он с резким щелчком захлопнул телефон-раскладушку. Кихён, стоявший за воротами, невольно затаил дыхание. Кончики пальцев странно закололо от волнения. Простояв в оцепенении несколько секунд, он всё же шагнул вперёд и толкнул калитку.

Металл жалобно скрипнул на старых петлях, но парень даже не обернулся. Кихён заметил, что плечи школьной рубашки Ёно потемнели от моросящего дождя.

Рядом с ним, прямо на грязном асфальте у ворот, выстроились в ряд пакеты: из сетевой кафетерии с кашей, из аптеки и из круглосуточного магазина с бутылками изотоника. В горле у Кихёна вдруг встал ком. Он и сам-то понял, что заболел, только когда переступил порог дома, а этот придурок... как он вообще узнал?

— Соги, я жрать хочу.

Кихён промолчал и просто пошёл к дому. Сил на споры не было, да и это было единственное, что он мог сейчас сделать, чтобы скрыть смятение.

— А отец где? — спросил Ёно, следуя за ним так уверенно, будто заходил к себе домой.

«Спрашивает так, словно это его отец», — подумал Кихён, борясь с хрипотой в горле.

— Он занят.

— Опять ты ему не сказал, что приболел. Вот он и не торопится.

Кихён лишь неопределённо повёл плечом. Даже если бы он сказал, вряд ли что-то бы изменилось — он всё равно остался бы в этой тишине один.

После похорон матери отношения между отцом и сыном начали медленно гнить изнутри. Родители любили друг друга, но это не значило, что отец был душой компании или ласковым человеком. Напротив, он всегда отличался угрюмостью и консерватизмом. Кихён унаследовал этот характер, и в детстве только мать играла роль посредника.

Но вот уже несколько лет, как они оба потеряли её в один день, и связующая нить оборвалась. Возможно, именно поэтому отец даже охотнее перебрасывался парой фраз с Чо Ёно, который, заглядывая к ним, вёл себя на удивление бойко и вежливо.

— Ничего не поделаешь. Придётся мне за тобой ухаживать.

— Да не смеши и иди отсюда. У меня всего лишь небольшая температура, какой ещё уход.

— Хватит ворчать. Садись в гостиной, я сейчас согрею кашу.

Кихён тихо фыркнул, но послушно прошёл в комнату. Вместо того чтобы сесть на диван, он сполз на пол, прижавшись спиной к обивке, и прикрыл глаза. С кухни донёсся уютный звон посуды.

Этот наследник огромного конгломерата, вопреки ожиданиям, оказался на редкость рукастым. Даже обычный рамен в его исполнении выходил куда вкуснее, чем у Кихёна. Было странно наблюдать, как он, вместо того чтобы просто засунуть контейнер в микроволновку, достаёт кастрюлю и начинает разогревать кашу на плите.

— Эй, я себе тоже рамен сварю.

— ...На правой полке посмотри.

— Да знаю я. Думаешь, я в твоём доме ориентируюсь хуже тебя? Я твоего рамена съел больше, чем ты сам.

И это была чистая правда. Мать Кихёна при жизни не жаловала фастфуд, поэтому пачка лапши могла пылиться в шкафу месяцами. Обычно из пяти пакетов три обязательно доживали до конца срока годности. И тогда на пороге появлялся бесцеремонный Чо Ёно и «спасал» продукты от мусорной корзины.

Кихён поджал губы. Он так и не решился спросить его напрямую: почему? Почему Ёно сначала годами избегал его, почему решил когда-то прекратить их общение, а потом вдруг вернулся, как ни в чём не бывало? С кем-то другим Кихён бы не раздумывал ни секунды, но с Чо Ёно такие вопросы застревали в горле. Поэтому он снова выбрал молчание.

Вскоре по дому поплыл аппетитный аромат кунжутного масла от каши и острый запах приправ лапши. Ёно, по-хозяйски заглянув в холодильник, достал яйцо и с сухим щелчком разбил его в кастрюлю.

— Перемешай, так вкуснее будет.

— Не лезь не в своё дело. Больным положено есть кашу и помалкивать.

Кихён невольно улыбнулся — этот парень словно читал его мысли о том, как бы стащить ложку рамена из чужой тарелки.

Через пару минут Ёно принёс две кастрюли. Он нёс их так уверенно и ловко, что Кихён даже не беспокоился, что тот что-то прольёт. В этом доме чаще всего готовил именно Ёно — ни вечно пропадающий на службе отец, ни сам Кихён кулинарными талантами не блистали.

Кихён взглянул на тарелку с кимчи из молодой редьки, которую Ёно тоже успел достать и нарезать.

— Передай тёте и помощнице спасибо за кимчи. Очень вкусно.

— Сам приди и скажи. Они обе постоянно спрашивают, когда ты зайдёшь.

Ёно небрежно расставил приборы: ложку и стакан воды перед Кихёном, а себе оставил только палочки. То, что мать Ёно, дружившая с покойной матерью Кихёна, всегда была ему рада, казалось естественным. Но то, что по нему скучала даже экономка в их огромном особняке, немного удивляло.

— И помощница тоже?

— Угу. Тебе бы поумерить пыл в охмурении женщин постарше.

С этими словами он зачерпнул внушительную порцию лапши прямо с крышки кастрюли и с громким хлюпаньем отправил в рот. Было забавно: парень, выросший в роскоши и обученный идеальным манерам, в доме Кихёна всегда ел рамен так вызывающе шумно и просто.

— Эй, ты мне сейчас в кашу набрызгаешь, придурок.

— Это ты сейчас своего благодетеля «придурком» назвал? Совсем страх потерял перед хёном.

При этом он умудрялся говорить так чисто и аккуратно, что еды во рту совсем не было видно — удивительный навык.

— Фух, ну и жарища.

Наверное, из-за жара плиты или из-за духоты приближающегося ливня, Ёно вдруг начал расстёгивать пуговицы школьной рубашки. Кихён равнодушно наблюдал, как тот скидывает её, а следом и белую майку, оставаясь с голым торсом. Кихён поднялся, чтобы принести себе ещё воды.

— Ты куда? Я принесу.

— Сядь. Я просто за водой, не делай из меня инвалида

Проходя мимо, Кихён в шутку отвесил ему лёгкий пинок пониже спины. Ёно тут же взвился, вопя, что негоже трогать задницу «хёна». Кихён лишь хмыкнул и зашёл на кухню, наполняя стакан ледяной водой.

Когда он уже собирался сделать глоток, его взгляд невольно зацепился за спину Ёно, сидевшего к нему затылком.

— .....

«Когда он успел так вырасти?»

В первом классе старшей школы они были примерно одного роста, но потом что-то изменилось. Кихён тоже не был низким, но его рост словно замер на отметке чуть меньше 180 сантиметров. Он отчаянно хотел прибавить ещё хотя бы пару сантиметров, но природа была неумолима.

А вот Чо Ёно, рождённый доминантным Альфой, развивался иначе. В их школе, где ученики были разделены на классы по вторичным половым признакам, он пользовался бешеной популярностью и у Омег, и у Бет. Красивый, высокий, богатый, да ещё и лучший в учёбе — в такого сложно не влюбиться. Рядом с ним на равных могли держаться только такая же блестящая Ли Бомхи или сам Кихён — не особо выдающийся, зато нервы были стальными.

Кихён вдруг осознал, что за последний месяц Ёно стал ещё шире в плечах. Даже форменные брюки теперь едва доходили ему до лодыжек. Мышцы спины перекатывались под кожей при каждом движении, напоминая скрытое оружие.

«Когда же...»

В средней школе самым высоким в классе был Кихён. С тех пор он прибавлял по сантиметру в год, не больше. И эта разница становилась особенно заметной в их тенях, когда они вместе возвращались из школы.

Кихён с каким-то странным, тягучим чувством наблюдал за тем, как его друг превращается из мальчика в мужчину. Широкий разворот плеч, крепкая спина. Над поясом школьных брюк виднелась узкая полоска дорогого белья — бренд, название которого Кихён только слышал. Вдоль позвоночника, защищённого крепкими столбами мышц, взгляд скользнул вниз, к пояснице, где прямо над копчиком виднелись две аккуратные ямочки.

Кихёну вдруг стало невыносимо жарко, и он потянул за ворот собственной футболки, впуская воздух. Ёно, почувствовав его отсутствие, обернулся и, заметив это движение, понимающе усмехнулся:

— Вспотел что ли? Это хороший знак, значит, температура скоро спадёт.

— .....

Кихён ничего не ответил. Этот его снисходительный тон, появившийся только потому, что он родился на несколько месяцев раньше, неимоверно раздражал. Особенно если вспомнить, что этот «взрослый» несколько лет назад обиделся из-за переезда и не подавал признаков жизни.

Кихён поставил стакан. Возвращаясь к столу, он снова отвесил Ёно пинок. Тот взвыл:

— Да что с тобой не так! Не видишь, человек ест!

— ...Ты сварил три порции лапши. И что, всё влезет?

— Ага. Это же у нас Соги мало кушает. У тебя рис остался? Хочу в бульон добавить.

Аппетит у него был просто чудовищный. Кихён кивнул в сторону рисоварки, и Ёно, резво вскочив, наложил себе полную миску.

В итоге Кихён свою кашу так и не доел. Ёно ворчал, что зря объехал весь район в поисках открытой лавки, но Кихён пропускал его причитания мимо ушей. Наевшись, Ёно принялся убирать со стола. Кихён попытался помочь, но тот лишь цокнул:

— Отдыхай, больной.

— ... Тридцать семь — это не температура.

Не обращая внимания на протесты, Ёно перемыл всю посуду.

Кихён думал, что тот останется на ночь, но Ёно то и дело поглядывал на часы. Наверное, дома велели вернуться пораньше. Вообще-то в его семье царили довольно свободные нравы, но, как говорила мама Ёно: «Пока дед присматривает за ним, приходится соблюдать приличия. Вот вырастет — тогда за него возьмутся всерьёз»

Кихён знал, что для Ёно важно получить признание деда, председателя Чо, хотя тот и старался этого не показывать.

— Всё, я пошёл. Пей изотоник. Когда потеешь, надо восполнять запас влаги.

— «Поступай в мед. Если не поступишь — пришибу.»

— Что за бред. Я буду тем, кто платит зарплату этим медикам.

Ёно самодовольно рассмеялся, и его красивое лицо озарилось уверенностью. Кихён смотрел на него — на фоне шума дождя за окном, в приглушённом свете ламп — и не мог отвести глаз, пока не спохватился и резко не отвернулся.

— Всё, я точно ушёл.

Вместо того чтобы сначала одеться, а потом мыть посуду, этот придурок тёр кастрюли голым по пояс, нацепив передник прямо на кожу — мол, не хочет рубашку мочить. Теперь же он скинул фартук и потянулся за вещами.

Его тело было атлетически сложенным, почти идеальным, но Кихёну почему-то было неловко на него смотреть. Он даже обрадовался, что гость наконец собирается. Однако в груди заворочалось странное, необъяснимое чувство, когда он увидел, как быстро Ёно натягивает одежду.

— ...Иди уже.

— Ага.

Коротко бросив ответ, Ёно обулся, и буквально вылетел за дверь. Из-за такого шумного ухода в гостиной стало ещё тише, чем обычно. Кихён привык быть один в этом доме, но сегодня пустота казалась особенно гулкой.

Кихён досадливо цокнул языком. Он уже собирался пойти в свою комнату, чтобы наконец открыть учебники, к которым сегодня даже не притрагивался, но его взгляд замер на длинном зонте-трости, сиротливо прислонённом у самого входа.

Его заминка была недолгой. Стоило ему вспомнить, как этот придурок сидел под дождём, привалившись спиной к холодным прутьям калитки, как в груди неприятно заныло. Кихён почти грубо схватил зонт и, даже не переобуваясь, в одних домашних шлёпанцах, выскочил на улицу.

Распахнув ворота, он быстро огляделся и заметил в конце пустынного переулка знакомую фигуру — Чо Ёно как раз собирался свернуть за угол. Кихён решил, что бежать будет быстрее, чем звать его на всю улицу, и бросился вдогонку, даже не потрудившись раскрыть зонт над головой. Тяжёлые капли дождя мгновенно облепили лицо, а шлёпанцы неприятно хлюпали по лужам.

Но стоило ему выбежать из-за поворота, как он резко затормозил.

— Я виноват.

— Угу, прости меня.

Прямо перед ним стояли Ёно и та самая девушка. Юна, кажется. Она смотрела на него исподлобья, прищурив глаза и словно требуя объяснений. Ёно же, этот огромный, обычно властный зверь, сейчас выглядел на удивление покладистым. Он чуть склонил голову перед ней, на его губах играла мягкая, виноватая улыбка

В руке он сжимал крошечный складной зонтик — слишком маленький для его роста. Белый купол, украшенный нелепым узором из зелёных четырёхлистных клеверов, едва прикрывал их обоих. Из-за этого одно широкое плечо Ёно было уже насквозь мокрым, а капли дождя стекали по его лицу, но он, казалось, этого даже не замечал.

— .....

Кихён молча смотрел на них несколько секунд, а затем медленно развернулся. В груди разлилась тупая, давящая боль. И он вдруг отчётливо понял, что это не от быстрого бега.

— Когда тебе кто-то по-настоящему нравится, случается так, что сердце стучит так громко, что за ним не слышно чужих голосов

— Даже если не закрывать уши?— спросил тогда маленький сын.

Мать лишь тепло улыбнулась и прошептала в ответ:

— Да. Даже если не закрывать. Это самый первый признак. Ты обязательно это поймёшь, когда придёт время. Когда стук твоего сердца станет громче, чем шум дождя, бьющего по телу, громче, чем голоса парня и девушки, что стоят совсем рядом. Ты просто не сможешь это не заметить.

Слова матери оказались чистой правдой. Она никогда ему не лгала.

Кихён горько усмехнулся. Ему хотелось посмеяться над самим собой, и он негромко пробормотал, пробуя слова на вкус:

— ...Ну и влип же ты, Со Кихён.

***[Ты что, с ума сошёл?!]

— Не без этого, — усмехнулся Кихён, заглядывая в недра холодильника.

Он зажал телефон между ухом и плечом, но вскоре шея затекла, и пришлось переложить трубку в другую руку.

[Кончай нести чепуху, быстро приезжай, и забери это. Я твоё заявление не приму, так и знай!]

Голос Бомхи гремел так сильно, что Кихён поморщился от звона в ушах.

— Тогда просто уволь меня за прогулы, Бомхи.

[Ты вообще соображаешь, что мне говоришь?!]

Вообще-то, Бомхи была последним человеком, которому стоило так отвечать. Именно она когда-то буквально спасла Со Кихёна, когда тот едва дышал с железными штифтами в раздробленной лодыжке. Она вытащила его, а потом дала работу в своей новой клинике. Бросать её сейчас, просто оставив заявление на столе, было подло, и совесть противно покалывала.

Но если он не сделает этого сейчас...

— Извини, Бомхи…

[...Да объясни ты наконец, в чём причина?]

Для неё всё это выглядело полнейшим абсурдом. Кихён откашлялся и выдавил:

— Мы расстались.

[Кто?]

Он сообщил новость, а она словно пропустила её мимо ушей. Кихён перестал копаться в холодильнике и направился в гардеробную. Там уже лежали два огромных раскрытых чемодана, в которые он начал методично сгребать всё, что ему не принадлежало.

— Кто-кто. Я и Чо Ёно.

[Где расстались? Перед больницей? Что, Ёно опять трубку не берёт?]

Судя по всему, она поняла его слова слишком буквально — как мелкую ссору. И это неудивительно: Бомхи и представить не могла тот финал, к которому они пришли. Шея продолжала ныть, поэтому Кихён вытащил беспроводные наушники, вставил их и, освободив руки, принялся паковать вещи всерьёз.

— Я же сказал: между мной и Чо Ёно всё кончено.

Бомхи что-то бурчала в ответ, но через мгновение в трубке повисла тишина, а затем она буквально взвизгнула:

[Вы расстались?!]

— Сколько раз мне повторить?

Кихён отвечал безразлично, швыряя в чемодан одну за другой отглаженные вещи Ёно. Их было невероятно много. Сама эта гардеробная появилась в доме только из-за него. Кихёну для одежды на все четыре сезона хватило бы одного шкафа, но из-за Альфы, который каждое утро надевал безупречный костюм, пришлось отдать под вещи целую комнату.

«Похоже, двумя чемоданами тут не обойтись», — обречённо подумал он, глядя на бесконечные ряды вешалок. Тем временем Бомхи на том конце провода впала в настоящую истерику.

[Да почему ты говоришь об этом только сейчас?! Стой, так ты и увольняешься из-за этого ублюдка?..]

Интуиция у неё была дьявольская. Кихён промолчал, не желая подтверждать очевидное, но Бомхи всё поняла без слов.

[А-а-а! Да если кто и должен был тебя избегать, так это он! Почему увольняешься ТЫ?!]

Бомхи всегда принимала сторону Кихёна. Ёно это вечно раздражало, и когда буря утихала, он часто ворчал, мол, нечего тебе с этой женщиной общаться. Но всё это осталось в прошлом.

— Нет, Бомхи. Мы не просто расстались...

[.....]

— Мы разорвали дружбу. Навсегда.

[Я-а...] — протянула она, и в её голосе послышалось сочувствие.

Она будто просила его не быть таким жестоким к самому себе. Но Кихён лишь пожал плечами, хотя его никто не видел.

— Что поделать, если это правда.

Их отношения, длившиеся годами, всегда напоминали наспех зашитую рану, которая готова была разойтись в любой момент. То, что случилось вчера, должно было произойти рано или поздно. Кого тут винить?

Он знал, что Альфу тошнит от мысли о близости с Бетой. И он надеялся, что той ночью на месте Беты окажется кто угодно, только не он сам. Кихён ошибся. И чья это вина?

Со Кихёна, который признался в чувствах, зная о ненависти Ёно к подобным связям? Или Чо Ёно, который, приняв его признание, за семь лет так и не сделал ни единого шага навстречу, словно мстил за разрушенную дружбу?

— Бомхи, не расстраивайся. Мы просто вернули друг другу долги.

[Ты хоть сам слышишь, что несёшь...]

— Это правда. С точки зрения Ёно, это я — тот ещё подонок.

Наверное, поэтому у него было такое лицо, когда Кихён объявил о разрыве. Перед глазами снова всплыл тот взгляд — образ, который никак не желал стираться из памяти. Кихён сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в груди.

— Мы слишком долго были вместе и не замечали очевидного. Мы с Чо Ёно — просто злой рок друг для друга.

[Эй, не говори так…]

Иначе почему в последнюю секунду у него был такой вид, будто под его ногами разверзлась бездна? Кихён знал это выражение лица слишком хорошо — он сам прожил с ним годы. Не было смысла выяснять, кто из них хуже.

— Ладно, Бомхи. Я вижу, ты меня очень жалеешь. Оцениваю твою заботу, так что давай ты просто выразишь сочувствие деньгами. Мою искренность в этом вопросе определит только размер выходного пособия.

[Да пошёл ты! Сумасшедший, ты такой же упрямый и злой, как и Чо Ёно! В любом случае, заявление я не приму. И этот козёл Им Хёнсоп даже не заикнулся мне о том, что произошло! И после этого ты мне друг?!]

«Друг»

Кихён слабо улыбнулся. Это слово он мог щедро дарить Бомхи, хотя именно его так отчаянно когда-то хотел получить от него Ёно.

Бомхи в ярости бросила трубку. Кихён вынул наушники и отшвырнул их на кровать.

— Пора собирать вещи, Кихён. За работу...

Он бормотал себе под нос какой-то нелепый, лишённый ритма мотив, продолжая разгребать завалы чужой жизни. Рубашки, брюки, пиджаки... Он понял, что, если просто запихнёт всё это в чемодан, вещи превратятся в тряпки. Проще будет вызвать управляющего Ю, чтобы тот забрал дорогие костюмы.

Он открыл комод с бельём. Трусы Ёно были сложены с маниакальной аккуратностью, по линеечке. Целые стопки новых пар в нераспечатанных упаковках.

— Больной ублюдок. Зачем ему столько?

Ёно страдал от скрытой гермофобии, но тщательно это маскировал. Весь этот ящик, забитый запасным бельём, был лишь одним из проявлений его педантичности.

Кихён начал перебрасывать вещи в чемодан, и вдруг в нос ударил знакомый запах. Вещи были чистыми, только из стирки, но он готов был поклясться, что чувствует аромат кожи Ёно. Кихён замер в недоумении. Он перешёл к ящику с домашней одеждой и футболками.

Очнулся он лишь тогда, когда понял, что сидит на полу, уткнувшись лицом в мягкую ткань одной из футболок Альфы. Пальцы до белых костяшек сжимали трикотаж.

«Что я творю...»

Сквозь запах кондиционера пробивался едва уловимый, но такой знакомый аромат, от которого тело мгновенно обмякло. Голова стала тяжёлой, мысли поплыли. Кихён, словно пьяный, ещё несколько секунд вдыхал этот аромат, а затем резко встал и вышел в гостиную.

Он упал на диван, по-прежнему прижимая футболку к лицу. Это приносило странное, почти наркотическое чувство комфорта и защищённости. Вскоре он провалился в тяжёлую дремоту. А когда проснулся, долго не мог вспомнить, зачем вообще вышел из комнаты.

Кихён поднялся и направился в ванную. Его взгляд упал на синюю зубную щётку в стакане.

— .....

Прошло несколько долгих секунд, прежде чем он решился её выбросить. В голове всё ещё звучал его собственный голос — холодный и чужой, — которым он объявлял об их «прекращении дружбы».

Но сомнения быстро угасли. Кихён начал вычищать дом от присутствия Чо Ёно с пугающей тщательностью. В гардеробной горел свет, на полу зияли открытые чемоданы, но возвращаться туда почему-то совсем не хотелось.

Вместо этого он вытащил из спальни подушку, которой чаще всего пользовался Ёно, и запихнул её в мешок для мусора. Туда же отправился передник — Кихён сам никогда не готовил, эта вещь принадлежала исключительно Альфе.

Удивительно: вещи, которые казались статусными и дорогими, пока ими пользовался Ёно, теперь, сваленные в кучу, выглядели как обычный хлам. Словно они потеряли смысл существования, лишившись хозяина.

Кихён знал: посмотри он сейчас в зеркало, увидел бы там такое же выражение — словно он сам стал вещью, которую выбросили за ненадобностью десять лет назад. Поэтому он старательно избегал любых отражающих поверхностей.

Спустя пару часов дом был почти пуст. Осталась только одежда, за которой должен был приехать секретарь Ю. Оглядывая комнаты, Кихён внезапно остановил взгляд на большом аквариуме.

— Это наше ребёнок. Пусть растёт здоровым и счастливым.

— Ты что, сам его родил? Поздравляю с успешными родами.

Он вспомнил тот день, когда Ёно притащил аквариум, обустроил его и принёс двух золотых рыбок. Кихён тогда отшутился, но на душе было тепло.

Зная о брезгливости Ёно, Кихён даже не мечтал о собаке или кошке, а рыбки показались идеальным компромиссом. Конечно, отцом он оказался никудышным: воду менял и кормил их в основном Ёно. Но Кихён по-своему привязался к ним.

Как и его мать, мечтавшая о счастливой семье, Кихён тоже подсознательно искал тепла. Он наивно полагал, что если они будут растить этих рыбок и жить вместе, то всё будет хорошо. Это было несколько лет назад.

Теперь же все его клятвы поблекли, а страхи, от которых он бежал, настигли его и оскалили пасть. Пришло время обернуться и посмотреть своей судьбе в лицо.

Осознание того, что так жить больше нельзя, настигло Кихёна в ту самую секунду, когда Чо Ёно предложил расстаться. В тот миг что-то внутри словно содрали — одним резким, безжалостным движением. Было одновременно и больно, и странно легко, будто с него сняли старую, огрубевшую кожу. Под ней осталась лишь кровоточащая пустота, но Кихён знал: скоро рана затянется, покроется защитной коркой. Ему нужно было лишь переждать, вытерпеть это время. Терпение ещё ни разу в жизни его не подводило.

Тяжело вздохнув, он вытащил из квартиры пакеты с мусором, которые заранее рассортировал по категориям. Он решил разом избавиться от всего, что напоминало об Альфе, и отнести вещи к пункту сбора отходов на территории жилого комплекса.

Мешки были не такими уж тяжёлыми, но их набралось пугающе много. Кихёну пришлось несколько раз спускаться и подниматься, что изрядно его раздражало. Когда он в очередной раз вышел из лифта и направился к бакам, тишину двора внезапно прорезал яростный рёв двигателя. Кихён вскинул голову и в последний момент успел отскочить в сторону, едва не повалившись на декоративную клумбу — прямо на него на огромной скорости летел автомобиль.

Раздался оглушительный визг тормозов, и воздух мгновенно наполнился едким, удушливым запахом жжёной резины. Кихён болезненно поморщился, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. Какой идиот так лихачит в жилой зоне?

— С вами всё в порядке?!

Из машины выскочил мужчина и с тревогой уставился на Кихёна.

Его лицо показалось знакомым. Это был теннисист, кореец британского происхождения, который пару недель назад приходил в реабилитационный центр «Хэсон» с жалобами на боли в ахилловом сухожилии. Видимо, травма была несерьёзной, раз он ограничился лишь консультацией. Судя по растерянному выражению лица спортсмена, он самого Кихёна не узнал.

— Вы не ушиблись? Извините, я ещё не привык к автомобилю с левосторонним управлением…

Кихён тихо выдохнул, пытаясь успокоиться. Кажется, отец этого парня был британцем, и они совсем недавно вернулись в Корею. Кихён принял протянутую руку, чтобы подняться, и невольно издал негромкий стон боли — от резкого движения в травмированной лодыжке вспыхнула острая, колющая боль.

— Кажется, вы всё-таки пострадали. Нужно немедленно ехать в больницу.

— Нет, в этом нет необходимости. Всё нормально.

— Если я вас просто так отпущу, это будет... как это... «бансони»?

Он явно имел в виду наезд с побегом — «ппэнсони». Кихён невольно расслабился: произношение у парня было идеальным, но в сленге он явно плавал. Было бы глупо обременять совесть спортсмена перед началом сезона, поэтому Кихён решил, что проще будет согласиться на осмотр. Мужчина тут же услужливо распахнул перед ним пассажирскую дверь.

— Я довезу вас.

— ...Вы же сами сказали, что плохо водите.

Кихён с сомнением посмотрел на виновника аварии. Доверять свою жизнь человеку, который только что чуть не размазал его по клумбе, не очень хотелось. Спортсмен смущённо замер, а затем неловко открыл водительскую дверь со своей стороны.

— А.… тогда... если вам не трудно, не могли бы вы сами довезти нас до ближайшей клиники?

Это прозвучало настолько нелепо, что Кихён не сдержал смеха. Мужчина заворожённо уставился на него, явно не собираясь уступать. Спортсмены — народ упрямый, это Кихён знал не понаслышке. Он лишь тяжело покачал головой, сдаваясь.

— Хорошо. Но сначала вы вместо меня выбросите этот мусор. Вон там пункт приёма, рассортируйте всё правильно. А я пока выгоню машину.

Поскольку комплекс был старым и парковка находилась на поверхности, новичку было бы сложно маневрировать среди тесных рядов. Кихён, прихрамывая, сел за руль, решив, что парень просто перепутал педали газа и тормоза от волнения. Спортсмен тем временем послушно подхватил разбросанные пакеты и со всех ног побежал к бакам.

Обычно теннисисты отличаются скверным характером, поэтому мягкость этого мужчины казалась странной. Кихён сел в машину, пристегнулся и, переключив передачу, медленно выехал.

Мужчина вернулся удивительно быстро. Он всё ещё выглядел взволнованным и настаивал на больнице, что немного утомляло, но, как ни странно, это происшествие немного разогнало мрачные тучи в душе Кихёна.

— Всё выбросили?

— Да, пластик — к пластику.

Слово «пластик» он произнёс с безупречным английским акцентом. Кихён мельком взглянул на сияющего от осознания выполненного долга парня и выжал педаль. Он направился в сторону ближайшей дежурной больницы, намеренно избегая «Хэсон».

В приёмном покое Кихён надеялся отделаться обычным рентгеном, но ситуация внезапно приняла странный оборот.

— Просто ушиб. Зачем мне сдавать кровь?

— М-м, в анкете вы указали пол: мужчина-бета. Это верно?

Кихён кивнул, не понимая, к чему этот вопрос. Поскольку общая регистрация уже закрылась, им пришлось идти в отделение неотложной помощи. Вечер только начался, и в палатах было непривычно тихо. Кихён честно изложил дежурному врачу обстоятельства дела, подчеркнув, что чувствует себя нормально и боли нет. Он указал на стоящего рядом спортсмена:

— Этот господин — виновник инцидента. Он настоял на осмотре, хотя я даже с машиной не соприкоснулся.

Врач сначала понимающе усмехнулся, но затем его лицо стало серьёзным. Он достал из нагрудного кармана фонарик-ручку.

— Позвольте, я кое-что проверю.

После проверки реакции зрачков врач всё же настоял на анализе крови. Кихён был в замешательстве: зачем проверять реакцию зрачков, если не было даже намека на сотрясение? Тем не менее, кровь из вены взяли. Спустя некоторое время врач вернулся с результатами, озадаченно хмурясь и то и дело поглядывая в графу «Бета/​мужчина».

— Что-то не так? — вместо Кихёна спросил спортсмен, который всё это время стоял рядом с виноватым видом.

Врач бросил на него быстрый взгляд.

— Вы ведь не муж, верно? Вы тот самый водитель.

— Муж... что? — опешил Кихён.

Спортсмен тоже выглядел обескураженным. Кихён окончательно убедился, что эта неделя — худшая в его жизни. Иначе как объяснить этот поток нелепостей?

Он ещё раз подтвердил, что они не в отношениях. Врач откашлялся и заговорил тише:

— Понимаете, это довольно редкий случай, нам даже неловко такое озвучивать... У вас нет кого-то из близких, кому мы могли бы сообщить результаты? Опекуна или родственника?

— При чём здесь опекун? Говорите мне, я в состоянии это выслушать.

Кихён нахмурился. Спектр диагнозов, которые можно поставить по анализу крови, не так уж широк, и просьба позвать родственников звучала тревожно. Он посмотрел на врача взглядом, ясно дающим понять: если он не собирается умирать в ближайшие пять минут, то пусть говорит сейчас же. Тот вздохнул.

— Когда я осматривал вас, я заметил отсутствие реакции зрачков на свет. Обычно при стимуляции зрачок должен сужаться или расширяться, но у вас этого не произошло.

— Значит, проблема в мозге?

— Нет, дело в другом. Мы сделали развёрнутый анализ, и ваши данные в анкете — «Бета, мужчина» — ввели меня в заблуждение.

Кихён молча ждал продолжения, не понимая, почему его пол снова стал темой для дискуссии. Но следующие слова врача заставили его мир пошатнуться.

— Господин Со Кихён, вы сейчас находитесь в состоянии беременности.

— ...Простите, что? Я мужчина. Мужчина-бета. Я физически не могу забеременеть.

Голос Кихёна стал жёстким. Он едва сдержался, чтобы не нагрубить — ему казалось, что министр здравоохранения раздаёт лицензии врачам направо и налево. Это было за гранью здравого смысла.

Врач постучал колпачком ручки по виску, словно подбирая слова, и повторил:

— Обычный тест на ХГЧ не даёт полной картины, но ваши показатели однозначны. Со Кихён-ним, по биологическим признакам вы не Бета. Вы — омега, причём с признаками позднего проявления.

— ...Что?

Кихён понимал, что звучит сейчас как идиот, но он не мог вымолвить ничего другого.

Омега? Альфы и Омеги определяются с рождения. Это такая же константа, как мужской или женский пол у Бет. Альфа рождается Альфой, Омега — Омегой, и с наступлением полового созревания их природа просто проявляется в полной мере.

Кихён родился Бетой. Он прожил Бетой всю жизнь. Причина была предельно проста: он им был.

— ...Я не понимаю, о чём вы говорите. Я родился и вырос Бетой.

— Да, судя по всему, это так. Уровень феромонов крайне низок, поэтому я и переспрашивал несколько раз.

Кихён нахмурился. Он — Омега? Это была какая-то чудовищная ошибка. Врач, словно предугадывая его сомнения, заговорил мягче, объясняя ситуацию как профессионал:

— Ваше недоверие вполне понятно. На вашем месте любой бы решил, что это абсурд. Однако вспомните: я настоял на анализах после того, как обнаружил отсутствие зрачкового рефлекса. Такая реакция характерна исключительно для тех, чья природа претерпела изменения совсем недавно.

— О чём вы...

— При внезапной мутации из Беты в Омегу зрачки перестают реагировать на свет. Это специфический побочный эффект процесса перестройки организма. И во многом он зависит от доминантного Альфы, с которым вы...

— От доминантного Альфы? — переспрашивал Кихён, чувствуя, как внутри всё холодеет.

— Скажите, вы не замечали в последнее время повышенную чувствительность к яркому свету? Или что ухудшилось зрение в темноте?

Кихён медленно покачал головой. Лицо его застыло, превратившись в бесстрастную маску, хотя в висках начала пульсировать знакомая мигрень.

— Но почему... почему вообще происходит такая трансформация?

— Чтобы назвать точную причину, нужно провести полное обследование, но самый частый фактор — длительный и тесный физический контакт с доминантным Альфой высшего ранга. В таких случаях важно не количество партнёров, а именно глубина и продолжительность связи с одним конкретным человеком. Речь идёт о годах постоянного воздействия.

— .....

Кихён молчал. «Длительный контакт с доминантным Альфой». Смысл этих слов бил наотмашь. Врач мельком глянул на мужчину, стоявшего за спиной Кихёна. Информация была сугубо личной, и медик явно не хотел обсуждать это при посторонних, если тот не являлся опекуном.

Однако Кихён был слишком раздавлен этой новостью, чтобы заметить замешательство доктора. Спортсмен, кажется, всё понял сам.

— Я.… я подожду снаружи. Я отвезу вас домой, так что, как закончите, выходите на парковку.

Кихён, кажется, кивнул, но его сознание едва фиксировало реальность. Он даже не заметил, как мужчина вышел из отделения. Врач продолжил, понизив голос:

— Мы пока не определили, доминантная это форма или рецессивная,но на данный момент вы, господин Со Кихён, находитесь в состоянии трансформации в Омегу. И более того — вы беременны.

— Значит, беременность вызвала мутацию?..

— Нет, это невозможно. Сначала должны сформироваться соответствующие органы, и только потом может произойти имплантация плода. Ваша трансформация завершилась как минимум месяц или два назад.

Кихён не стал дослушивать. Он резко поднялся и направился к выходу. Врач что-то кричал вслед, пытался его остановить, преграждая путь:

— Вам стоит пройти дополнительные тесты!

— Не нужно. Я уже сдавал кровь в другой клинике. Поеду туда и выслушаю окончательный результат.

— А, у вас есть лечащий врач?

Специалист заметно расслабился. Должно быть, он решил, что Кихён уже состоит на учёте в отделении эндокринологии или феромонной терапии.

Случаи, когда Бета превращается в Альфу или Омегу, крайне редки. Кихён помнил это ещё по лекциям в академии. В феромонах доминантных Альф содержатся микродозы нейромедиаторов, способных теоретически подавить биологический пол Беты и «переделать» его под Омегу. Но вероятность такого исхода — один на десять тысяч. Альфа должен быть невероятно силён, а их связь с Бетой — невероятно долгой и глубокой.

«Надо же, вспомнил теорию именно сейчас», — подумал Кихён с горькой усмешкой. Он почти бежал к выходу, игнорируя слабость в ногах. Ему нужно было проверить всё самому. Немедленно.

Он попытался запрыгнуть в первое же такси, притормозившее у больницы, но чья-то рука перехватила дверцу. Это был тот самый теннисист.

— В чём дело?

— Я обещал вас довезти. Садитесь в мою машину.

— .....

Голова раскалывалась. Кихён вспомнил, что парень жаловался на непривычное управление. Таксист высунулся в окно и недовольно прикрикнул: «Ну, едете или нет?!». Кихён извинился коротким кивком и быстро зашагал мимо спортсмена. Тот понял это как согласие и последовал за ним.

— Мне нужно заехать в одно место.

— Без проблем.

На стоянке они снова поменялись местами. Кихён сел за руль, дождался, пока спутник пристегнётся, и рванул с места. Навигатор ему не требовался — маршрут был высечен в памяти.

— О, это же... — спортсмен замялся, когда они въехали в знакомый квартал.

Кихён не ответил, лишь сильнее выжал газ. Машина замерла у входа в реабилитационную больницу «Хэсон». Он включил аварийку и повернулся к пассажиру:

— Дальше я сам. Можете ехать.

Не дожидаясь ответа, он вышел. За спиной донеслось приглушённое «я подожду здесь», но Кихён уже скрылся за дверями центра.

В здании было темно и непривычно тихо — ночная смена медсестёр находилась в палатах, а врачи, готовившие кейс-конференции, уже разошлись. Кихён вошёл в кабинет и включил компьютер тим-лидера Има. Стоило системе загрузиться, он лихорадочно ввёл свои данные в базу данных медкарт.

Результат появился мгновенно. Он открыл последние записи терапевтического отделения. Длинный список показателей замелькал перед глазами. Сахар, эритроциты... Прочие данные летели вниз, пока палец Кихёна не замер.

[Заключение по феромонному тесту: Особенности трансформации — Омега/​Рецессивный]

— Что за...

Он тупо смотрел на мерцающий монитор. Он приехал сюда в надежде на врачебную ошибку, на опечатку в провинциальной больнице. Но факты были неумолимы. Со Кихён превратился из Беты в Омегу. И он носил под сердцем ребёнка.

— Ук!..

Внезапный приступ тошноты скрутил желудок. Кихён бросился в туалет, едва успев схватиться за края раковины. Желудок был пуст, и наружу выходила лишь горькая желчь и вода. Его трясло. Глядя на себя в зеркало — на покрасневшие от напряжения глаза и мертвенно-бледную кожу — он вдруг хрипло рассмеялся.

— Ха... Серьёзно?

Это было почти комично. Проявление омежьей природы? Раньше он иногда задумывался: а что, если бы он действительно был Омегой? Стал бы Чо Ёно — этот холодный педант, который так дорожил их дружбой — встречаться с ним?

Ответ всегда был очевиден. Будь Кихён Омегой, Ёно не подпустил бы его к себе и на пушечный выстрел. Для Ёно Омеги были лишь средством достижения цели или досадной необходимостью. Он чётко разделял чувства и физиологию. Его любовники могли пользоваться его деньгами и статусом, но никогда — его сердцем. Кихён видел это годами.

Все пассии Ёно дико ревновали к «лучшему другу». «Выбирай: он или я!» — кричали они. И каждый раз Ёно, для которого в жизни было много вещей важнее любви, возвращался к Кихёну. Будь Кихён Омегой изначально, он бы просто потерял Ёно гораздо раньше.

— Ха-ха...

Однако реальность ударила ещё больнее.Сама жизнь словно издевалась над ним. Омега — это ещё полбеды, но беременность...

— Вот же, блядь, сука... Насколько же ты точен...Как он вообще с первого раза…— прошипел он, проклиная Чо Ёно.

По щекам потекли слёзы, хотя губы всё ещё кривились в нервной ухмылке. Он вытер лицо и внезапно замер, положив руку на живот. Там, под слоем тренированных мышц, за этой каменной бронёй, пульсировала другая жизнь. Кихён медленно приходил в себя.— …..

То, что должно было случиться, уже произошло. Глупо сокрушаться о прошлом, когда тебя ударили по затылку реальностью. Ведь именно он, Со Кихён, потянулся к губам обезумевшего от препаратов Альфы той ночью.

— ...Мужчина должен нести ответственность за свои поступки.

Слова сорвались с губ прежде, чем он успел их обдумать. Но, произнеся их, он почувствовал странное успокоение. Он всегда хотел семью. Настоящую. Не золотых рыбок, не вечно занятого отца и не призрачного Чо Ёно. Свою собственную.

Кихён решительно вытер слёзы. Впереди было много дел. Впадать в прострацию было не в его правилах. Когда-то, узнав о сломанной лодыжке, он потратил на раздумья ровно три часа, прежде чем подать рапорт об увольнении из армии. Сейчас пришло время принять решение ещё более важное.

Его мысли двигались в том же ключе. Он не хотел избавляться от ребёнка, а если уж стал Омегой, значит, нужно научиться выживать в этом качестве. Сейчас для Кихёна было важнее всего максимально упростить ситуацию.

Эта привычка осталась у него ещё со времён службы. Будучи офицером, он приучил себя во время любой операции мгновенно расставлять приоритеты: что необходимо сделать прямо сейчас, а что может подождать

Кихён считал, что с эмоциями нужно поступать так же. Определив самое важное, он старался немедленно отсекать всё остальное, даже если это причиняло боль.

Последние семь лет его приоритетом были отношения с Чо Ёно. Ради их сохранения он не жалел ни душевных сил, ни собственной энергии. Но теперь порядок изменился. То, что Со Кихён должен был защищать в первую очередь, стало иным всего за одну ночь.

Кихён смахнул тыльной стороной ладони слезинку, задрожавшую на ресницах, открыл кран и плеснул в лицо холодной водой. Из зеркала на него пристально смотрел промокший мужчина с покрасневшими глазами.

— Нужно собраться. — Прошептал он своему отражению

Он искренне желал этому человеку в зеркале выстоять. Кихён никогда прежде не задумывался о том, сколько сил и энергии требует рождение и воспитание ребёнка.

В такие моменты, когда будущее кажется беспросветным туманом, лучше всего сосредоточиться на простых, механических действиях. Он вытянул бумажное полотенце и вытер лицо. Из-за сдерживаемых слёз нос заложило; Кихён шумно высморкался, выбросил полотенце в урну и вышел из туалета.

Он вернулся в кабинет, закрыл все медицинские программы, выключил компьютер и запер дверь. Уже в лифте он отправил сообщение Бомхи:

20:24[Я еду к тебе.]

Единичка у сообщения не исчезала — Бомхи явно была занята. «Если не прочитает, просто позвоню позже», — решил он. Лифт с мягким звуком оповестил о прибытии на первый этаж, и Кихён вышел в холл.

У самого выхода его окликнула медсестра:

— Ой, доктор Со! Что вы здесь делаете в такой час?

— Забыл кое-что в кабинете, заходил забрать, — Кихён заставил себя мягко улыбнуться.

Женщина понимающе кивнула и пожелала ему хорошего вечера. Кихён прошёл мимо, стараясь не выдать своей спешки.

До самых дверей он больше никого не встретил. На улице было по-летнему душно, но свежий ветерок приносил долгожданную прохладу. В воздухе разливался аромат каких-то цветов — знакомый, но за столько лет так и не опознанный. От этого запаха в груди стало совсем пусто. Ветер словно проходил сквозь него, не встречая преград, оставляя лишь звенящее одиночество.

— .....

Кихён замер, подставляя лицо ночному небу. Ему казалось, что ветер уносит с собой слишком много — воспоминания, надежды, прежнего себя. В этот момент ему больше всего хотелось просто исчезнуть, раствориться в этой ночной тишине.

«Ничего. Я заполню эту пустоту чем-то новым», — пообещал он себе.

Его жизнь никогда не была гладкой. Потеря матери в детстве, вынужденная смена профессии из-за чужой одержимой злобы... А теперь ещё и смена пола. Другой бы уже сломался, но у Кихёна не было времени на слабость. Он уговаривал себя, что поплачет и пострадает потом, когда всё уладится.

Он уже направился к машине теннисиста, когда почувствовал странную тяжесть в ногах, будто к лодыжкам привязали гири. Кихён хотел было остановиться, но в этот момент с противоположной стороны улицы, у пешеходного перехода, раздался голос:

— Со Кихён.

Этот голос он узнал бы из тысячи. Кихён заставил себя не оборачиваться. Он чувствовал себя как Орфей, выходящий из ада: один неверный взгляд назад — и ты потеряешь всё. Он упорно переставлял налившиеся свинцом ноги, стараясь сохранять ровный ритм шага — не быстрее и не медленнее обычного.

Но удача была не на его стороне. До машины оставалось не больше двадцати шагов, когда крепкие пальцы сомкнулись на его запястье. Кихён тяжело вздохнул.

— Отпусти и поговорим.

— .....

Ответа не последовало. Кихён резко дернул рукой, и, к его удивлению, хватка тут же ослабла. Он хотел спросить, что Ёно здесь делает, но вовремя прикусил язык — это его больше не касалось.

Однако Ёно мучил тот же вопрос.

— ...Ты почему здесь? В такое время?

— Ближе к делу. Что тебе нужно?

Он почувствовал, как Ёно судорожно втянул воздух. В тусклом свете фонарей лицо Альфы казалось измождённым, на скулах играли желваки. Ёно выглядел не просто уставшим — он был на грани срыва, тревога и нервное напряжение буквально исходили от него волнами. Темные круги под глазами не портили его аристократическую внешность, но придавали ей болезненный, лихорадочный вид.

Наверняка он не спал. Ни сегодня, ни вчера — ведь Со Кихён больше не приходил к нему, чтобы стать «живой подушкой». Кихён знал об этой бессоннице всё, но сейчас жалость почти не шевелилась в его сердце.

Ёно долго молчал, прежде чем выдавить:

— Почему ты увольняешься?

Кихён задался вопросом, как новости разлетаются так быстро. Бомхи вряд ли бы сказала. Удивительно, что Ёно узнал об этом раньше, чем о делах в собственном отделе. Но отвечать Кихён не стал.

Отсутствие ответа, видимо, привело Ёно в ярость. Он сделал шаг вперёд, нарушая личное пространство.

— Со Кихён, я спросил — почему ты...

— Ах, да. Раз уж мы встретились... Извини за это.

— Что? — Ёно нахмурился, явно сбитый с толку внезапным извинением. В его глазах отразилось замешательство.

Кихён отвел взгляд. Ему было неприятно смотреть в это лицо. Он хотел было сказать, чтобы Ёно забрал свои вещи из его квартиры, но передумал. У него не было сил на долгие разговоры.

Тем не менее, за больницу ему действительно было неловко. Ёно потратил огромные ресурсы, выкупил и наладил управление центром только ради того, чтобы Кихёну было где работать. Кихён всегда ценил этот жест, каким бы властным он ни был.

— Я про то, что заставил тебя возиться с этой покупкой и управлением, а сам вот так ухожу. Прости.

— Что за херню ты несёшь, Кихён-а? — Ёно криво усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. Его явно задело за живое.

Кихён его понимал. Сначала они пытались спасти остатки дружбы, изображая любовников, а теперь он дважды объявил о полном разрыве. Для такого гордеца, как Ёно, это был сокрушительный удар.

— Ты сейчас... Блядь. Ладно. Какого чёрта ты вообще здесь забыл ночью?

Кихёну хотелось задать встречный вопрос, но он промолчал. Он не мог признаться, что приходил проверять результаты анализов на беременность и смену пола.

Ёно пристально изучал его лицо, словно пытаясь найти там подсказку. Его взгляд — тяжелый, липкий, собственнический — скользил по щекам Кихёна, задерживался на пульсирующей жилке на шее, опускался к груди. Он не собирался уходить, пока не получит ответ

— Оставил кое-какие вещи перед уходом. Забирал.

— ...Что?

Оправдание прозвучало жалко. Ёно издал короткий, сухой смешок, который больше походил на хрип. Кихён невольно повернул голову и вздрогнул. Лицо Ёно было мертвенно-бледным, а глаза смотрели с такой пугающей холодностью, что по спине пробежал холодок.

— .....

Их взгляды встретились. Ёно выглядел так, будто его только что ударили наотмашь. За последние два дня Кихён видел его в замешательстве чаще, чем за все предыдущие годы.

На мгновение Кихёну показалось, что Альфе действительно плохо. Он уже хотел сделать шаг навстречу, движимый старым инстинктом заботы, но вовремя остановил себя. «Мы больше не друзья», — напомнил он себе и сухо добавил:

— ...Я пойду.

Экран телефона в руке зажегся — пришло сообщение от Бомхи. Ему нужно было как можно скорее попасть к ней, узнать адрес хорошей клиники для Омег.

Он уже развернулся, чтобы уйти, когда в спину ударили слова:

— Бросаешь и всё ещё сомневаешься? Или что, не из-за боли в лодыжке пришёл. Если больно — иди в другую больницу. Я подскажу.

Кихён нахмурился. Он не хотел это слушать. Мозг посылал сигналы: «Беги отсюда, не ввязывайся в спор». Но язык Ёно всегда был острее любого меча.

— Или тебе просто неудобно показываться на глаза людям днём, и ты решил шастать здесь по ночам, как крыса?

— ...Что ты сказал?

Кихён замер и медленно повернулся.

— Повтори, что ты несёшь.

— А что не так? Я, блядь, не на печатном станке деньги печатаю. Я выстроил для тебя целую больницу, чтобы ты ни в чём не нуждался, а ты бросаешь всё и уходишь!

До Кихёна наконец дошёл смысл его гнева. Ёно всегда был педантом и трудоголиком, он не терпел халатности. Видимо, увольнение без отработки он воспринял как личное оскорбление его деловой этики.

— Я же сказал, что мне жаль...

— Нет, Кихён-а.

Ёно криво улыбнулся и полез в карман. Он достал пачку сигарет и массивную зажигалку Zippo. Когда он прикурил, пламя на мгновение осветило его лицо — резкие тени прорезали лоб и скулы, делая его похожим на демона из старинных гравюр.

— Не заставляй меня подсчитывать убытки. Ты понимаешь, о чём я?

— ...О каких убытках речь?

— О стоимости моих усилий. Я потратил время и средства на клинику для человека, который даже не соизволил соблюсти элементарные правила приличия при увольнении.

В его словах была доля правды. Но Кихён считал, что в их ситуации выяснять, кто кому больше задолжал — занятие бессмысленное.

Один ошибочно решил, что изменил любимому с другим Омегой, и предложил расстаться. Другой, будучи тем самым Омегой, скрыл правду и разорвал дружбу. Между ними не осталось ничего, кроме пепла и горечи. И всё же Ёно зачем-то взывал к морали.

В любой другой день Кихён бы признал его правоту. Уйти без отработки — это действительно непрофессионально. И это никак не связано с их личной драмой. Но сегодня Со Кихён узнал слишком много. Каждое слово Ёно теперь воспринималось иначе, ведь и та ночь, и эта беременность — всё это было результатом его действий.

Но то, что Со Кихён стал Омегой, было целиком и полностью виной Чо Ёно. Стоило этой мысли оформиться, как любые слова потеряли смысл. Кихён просто развернулся и зашагал прочь.

— Со Кихён.

Он слышал, как за спиной парень буквально выплюнул его имя, но на этот раз не замедлил шаг. Спортсмен, явно обеспокоенный долгим отсутствием спутника, уже вышел из машины и растерянно переводил взгляд с Кихёна на Ёно.

Кихён подавил тяжёлый вздох и направился к нему. Повреждённая лодыжка одеревенела, но он предпочёл заметно прихрамывать на глазах у постороннего, чем сбавить темп перед Ёно.

— Я ещё не договорил, Кихён-а.

Крепкие пальцы снова сомкнулись на его запястье. Это стало последней каплей. Кихён резко развернулся и с силой ударил Ёно в грудь, отталкивая его от себя.

— Не трогай меня, ублюдок.

— Что?..

— Я сказал: не прикасайся. Ты хоть представляешь, как меня воротило каждый раз, когда ты ко мне лез?

Ёно замер, ошарашенно глядя на него сверху вниз. Его лицо превратилось в пустую маску. Но Кихёну было всё равно — он начал извергать из себя всё то, что копил долгие семь лет. Слова, которые давно сгнили внутри и теперь отравляли воздух своим ядом.

— Ты играл в отношения, как капризный ребёнок. А когда тебе не хватало Омеги, ты обращался со мной как с кобелём в период течки. Ты хоть помнишь об этом? И это, по-твоему, была «дружба», мать твою?!

— ...Следи за языком.

Кихён не сдержал смеха.

— Ты серьёзно? Думаешь, я и сейчас буду подбирать выражения, чтобы не задеть твою тонкую натуру? Скажи честно, Ёно. Все эти семь лет ты просто принимал мои чувства, чтобы вдоволь надо мной поиздеваться? Чтобы отомстить?

— Со Кихён...

Альфа, чьё лицо стало белее полотна, снова потянулся к руке Кихёна. Тот с омерзением отмахнулся и продолжил, не давая ему вставить ни слова:

— Ты всё это время просто мстил мне.

— ...Что ты несёшь?

— Ты оставался рядом только для того, чтобы наказать меня за то, что я разрушил твою драгоценную дружбу.

Ёно окончательно застыл. Трудно было понять, что его парализовало: шок от того, что кто-то вскрыл его истинные мотивы, или боль от того, как безжалостно Кихён полосовал его словами. Но Кихёну больше не хотелось этого знать. Ему было плевать на то, что творится в душе Чо Ёно.

— Скорее всего, это продолжалось долго. Подсознательное или осознанное желание превратить партнёра в своего Омегу... Именно эта мощная воля Альфы заставила Бету мутировать. Случай исключительный. У большинства Альф на такое не хватит сил, а у тех, у кого они есть, обычно нет такого фанатичного желания подчинить

Слова врача из приёмного покоя эхом отдавались в голове. Они означали лишь одно: всё время, что они были вместе, Чо Ёно в глубине души желал, чтобы Кихён стал Омегой.

Кихён посмотрел в пустые глаза друга детства и процедил сквозь зубы:

— Тебя так бесило, что я посмел испортить твою хвалёную дружбу своим признанием... Тебе было так обидно, что ты решил втянуть меня в эту клоунаду под названием «любовь». Чтобы потом сказать: «Видишь, в этом нет ничего особенного, дружить со мной было куда лучше». Так ведь?

— .....

Кихён отвёл взгляд. Он не планировал заходить так далеко, но плотину прорвало, и сдерживать поток было выше его сил.

— Ты и как друг был дерьмом.

С этими словами он окончательно отвернулся. Он прошёл мимо теннисиста, который, заметив накал страстей, поспешно отвёл глаза, и сел на водительское место.

Как только парень запрыгнул в салон, Кихён рванул с места. В зеркале заднего вида он мельком увидел одинокую фигуру Чо Ёно, застывшую посреди пустой улицы.

Кихён перевёл взгляд на дорогу, сосредоточенно глядя вперёд. В этой больнице он не оставил ничего, о чём стоило бы жалеть.

***

— И всё-таки, почему вы расстались?

— Не сошлись характерами.

От этих слов Бомхи поперхнулась пивом и едва не выплюнула его, бросив на него взгляд в духе «не вешай мне лапшу на уши». Кихён невозмутимо протянул ей салфетку и лишь пожал плечами.

— Ладно, допустим. Но почему ты приехал с этим Дэймоном Кимом?

Кихён вспомнил их поездку. Мужчина не проронил ни слова, когда Кихён молча сел за руль, даже не удосужившись сообщить пункт назначения. Он просто последовал за ним. Кихён сразу направился к дому Бомхи.

Он понимал, что вёл себя в высшей степени грубо — настроения разговаривать не было совсем. Но спутник не задавал лишних вопросов. За это Кихён был ему искренне благодарен и, выходя из машины, несколько раз вежливо поклонился.

Бомхи, спустившаяся из своих роскошных апартаментов под предлогом похода в магазин, застала их именно в этот момент. Кихён предостерегающе зыркнул на подругу, мол, «не лезь», и ещё раз кивнул мужчине.

— Вы меня очень выручили.

— А, да нет... Это вы меня извините, — запинаясь, ответил тот. Он замялся, явно колеблясь, но в итоге всё же попросил номер телефона.

Кихён недолго раздумывал и продиктовал цифры. Всё равно он собирался сменить сим-карту, так что это не имело значения. Мужчина заворожённо уставился на экран, где высветился номер Кихёна. Тот ещё раз коротко поклонился и повернулся к Бомхи, которая стояла столбом и во все глаза наблюдала за сценой.

«Дэймон, значит. Вот как его зовут»,— безучастно отметил про себя Кихён.

Бомхи, не дождавшись объяснений, лишь обречённо качнула головой. Одним мощным движением она смяла пустую банку и тут же открыла новую.

— Слушай, ты реально не будешь? С чего это наш главный любитель выпить вдруг завязал?

— Я беременен.

— О как. И кто же этот счастливчик, ради которого ты решил поддержать трезвость? Со Кихён, ты у нас теперь эталон верности?

Разговор пошёл по кругу. Кихён промолчал, прихлёбывая яблочный сок, который Бомхи принесла ему вместо алкоголя. Подруга снова спросила: «Так кто беременен-то?». Видимо, даже её незаурядного ума не хватало, чтобы связать Со Кихёна с деторождением.

Дождавшись, пока Бомхи сделает большой глоток пива, Кихён негромко произнёс:

— Я. Это я беременен.

— Да что ты несёшь! Я тоже, прикинь, беременна. Жру в последнее время как не в себя, живот вон как вырос. Ты же слушал курс по нутрициологии? Составь мне программу диеты, а, коллега?

Она приняла всё за шутку. Впрочем, Кихён и сам поначалу не мог поверить в абсурдность происходящего. Однако, если разложить по полочкам последние недели, всё сходилось. Внезапная тяга к фруктам, на которые он раньше и не смотрел, острая реакция на феромоны Чо Ёно в отеле... Улик было предостаточно, удивительно, как он сам не догадался раньше.

После выхода из больницы пазл окончательно сложился. Но Бомхи поверить в такое было выше человеческих сил. Кихён тяжело вздохнул:

— Меня превратили в Омегу.

— ...Чего-чего?

Кажется, до неё начало доходить. Кихён осторожно отодвинул банку пива подальше от её рук, чтобы она ненароком ничего не залила, и продолжил:

— Говорят, при постоянном воздействии феромонов доминантного Альфы такое изредка случается. Случаи редкие, потому что доминантных мало. Ты об этом ничего не слышала?

— Что за бред... Нет, погоди. Если учесть, что Чо Ёно — экстремальный доминант, то доля логики в этом есть... Но это не моя специализация, я не знаю подробностей!

Бомхи с почти плачущим видом вцепилась в его плечи и принялась неистово трясти. Кихён послушно качался из стороны в сторону, позволяя ей выплеснуть эмоции. Подруга вцепилась себе в волосы, явно мучаясь от осознания ситуации.

Кихён, не обращая на неё внимания, снова отхлебнул сок. Кисловато-сладкий вкус был невероятно приятным. Видимо, организм и правда требовал фруктов. Стакан быстро опустел.

— Есть ещё? — спросил он с сожалением.

— Погоди, так если ты беременен, то... — Бомхи вдруг взвизгнула: — О господи, Со Кихён! А ну колись! От какого ублюдка ребёнок?!

— Он мой.

Челюсть Бомхи медленно поползла вниз. В её глазах заблестели слёзы.

— Быть не может... Мой бедный мальчик... Как же так? Одинокий отец с тяжёлой судьбой... Нет, стой! От кого всё-таки ребёнок?

Кихён молча посмотрел на неё. В его взгляде читалось явное: «А сама как думаешь?». Лицо Бомхи исказилось в причудливой гримасе.

— ...Этого подонка Чо?

— Для такого, как я, разве мог быть кто-то другой?

И впрямь, на кого ещё Со Кихён мог потратить себя? Столько лет безответной любви, и вот результат — он носит ребёнка под сердцем, но даже не собирается сообщать об этом отцу.

Напротив, именно поэтому он и будет молчать. Этот ребёнок будет только его. Чо Ёно всегда презирал близость с Бетами, и Кихён не собирался заявляться к нему со словами: «Знаешь, я теперь Омега, и я жду от тебя ребёнка».

Смешно, но Кихён любил его до самой последней секунды, даже когда выкрикивал те злые слова. И, скорее всего, будет любить ещё долго.

Но Со Кихён больше не рисовал себе картин их общего будущего. Любовь — это одно, а жизнь — совсем другое. Ему удалось вырезать Чо Ёно из своего сердца, оставив место только для реальности.

— Слушай, — буднично произнёс он, глядя на ошарашенную подругу. — Посоветуй хорошую гинекологию и эндокринолога по феромонам. Только чтобы Чо Ёно ни о чём не узнал.

Бомхи, осознав всю глубину его решимости, лишь тяжело вздохнула.

— ...Так и не скажешь ему?

— Зачем? Он даже не знает, что я стал Омегой.

Слёзы предательски подступили к глазам, но он заставил их отступить. На душе было непривычно спокойно. Совсем не так, как во время той истерики у больницы. Казалось, вся горечь и обида остались в прошлом

Кихён внушал себе: теперь есть только реальность. И это было правдой. Ответственности стало больше. Он больше не был тем одиноким и свободным парнем, который мог сорваться куда угодно. Разница между «вчера» и «сегодня» была колоссальной. Сердце тяготила эта ноша, но это была приятная тяжесть.

Единственным утешением было отсутствие финансовых проблем. Наследство, оставленное матерью, могло показаться мелочью для чеболей, но для обычного человека его было более чем достаточно.

Кихён вспомнил о вилле в Ильсане, которая принадлежала его матери. Рядом университетская больница, тихий район — идеальное место для воспитания ребёнка. Знакомый врач, работавший там, всегда хвалил этот городок.

«Перееду туда, а нынешнюю квартиру сдам. На жизнь нам хватит»,— рассуждал он. Проблемой был только его характер: без работы Кихён быстро впадал в депрессию.

Он зашёл на сайт ассоциации физиотерапевтов и вбил в поиске «Ильсан». Вакансий с хорошими условиями было предостаточно.

— Правда, в основном ищут женщин... Хотя я теперь Омега, может, и сойдёт? — пробормотал он под нос.

Бомхи, наблюдавшая за этой картиной, лишь изумлённо цокнула языком.

— Ты поглядите на него, уже адаптировался? Да тебя на необитаемый остров выкинь, ты через час уже будешь кокосы вскрывать и жрать. Ну и хватка у тебя.

— Жить захочешь — не так выкрутишься, — сухо бросил Кихён.

Но один вопрос всё же не давал ему покоя:

— Слушай, я тут вспомнил курс физиологии... Это правда, что при переходе в Омегу половые органы уменьшаются?

— Со, твою мать, Кихён! Избавь меня от подробностей! У тебя проблемы поважнее есть или как?! Мне за тебя страшно, честное слово. Хоть бы раз удивился, запаниковал... Я тут за двоих отдуваюсь!

— Я ценю твоё участие, но вопрос размера — это вопрос мужской гордости, вообще-то.

— Да заткнись ты, придурок!

Кихён решил, что сейчас лучше и правда промолчать. Подруга, не скрывая раздражения, допила пиво и произнёсла уже спокойнее:

— Завтра свяжусь со знакомым профессором. Сначала проверим феромоны, потом подтвердим беременность в клинике.

Кихён послушно кивнул и поднялся с места.

— Я пойду.

— ...Ты правда до конца будешь скрывать всё от Чо Ёно? Это же он сделал тебя таким.

— Он ведь не специально.

Ёно не мог знать. Скорее всего, это было просто подсознательное желание. Он так сильно хотел, чтобы Кихён был не Бетой, а Омегой, что это желание в итоге воплотилось в жизнь. И причина была лишь в одном — в том, что Кихён был мужчиной-бетой. В этом не было ничьей вины.

Кихён сам позволил себе лишнего, зная все риски. Если и винить кого-то, то в первую очередь себя. Но он больше не хотел ненавидеть того парня, который годами мучился рядом с Чо Ёно, ворочаясь по ночам и просыпаясь в разбитом состоянии.

Бомхи, словно прочитав его мысли, покачала головой:

— Ты слишком жестокий человек, Кихён.

— .......

— Думаю, он тоже до смерти боялся твоей холодности.

Кихён не мог согласиться даже с такой умной женщиной, как Бомхи. Бояться кого-то — значит признавать его власть над собой.

Кихён любил Чо Ёно и тем самым отдал ему всю власть. Поэтому даже теперь, став Омегой, он лишь разок выругался и пошёл дальше. Он сам вручил Ёно нож, которым тот его ранил.

Их вина делилась как семь к трём. Семьдесят процентов ответственности лежало на Кихёне, и он не собирался раздувать скандал из оставшихся тридцати.

При этом Чо Ёно никогда не боялся его. Он всегда был уверен в себе. Спокойно касался Кихёна, обнимал его, зарывался лицом в изгиб шеи и засыпал. А Кихён в эти ночи не мог сомкнуть глаз.

Весь страх потерять близкого человека всегда принадлежал только Кихёну.

— Значит, мы просто катастрофически не подходили друг другу, — подытожил он.

Семь лет он пытался впихнуть не подходящую деталь пазла на место, пока она окончательно не деформировалась. Наверное, Чо Ёно тоже было несладко. Кихён решил, что на этом их счета закрыты.

Теперь его волновало только одно — как вырастить ребёнка. Как создать свою настоящую семью.

— Бомхи, одолжи мне машину.

— Издеваешься? У меня одни кабриолеты, как в них будущий папаша впишется?

— Покатаюсь немного, пока свою не куплю. Завтра же поеду в салон.

Бомхи уставилась на него с нескрываемым ужасом. Её явно шокировало то, с какой скоростью он строит планы на будущее, игнорируя масштаб катастрофы.

— Ты ведь и про травму лодыжки ему до последнего не говорил, да?

— .......

— Знаешь, я люблю тебя больше, чем этого придурка Чо, но ты тоже тот ещё гад.

Кихён усмехнулся.

— Знаю. Два сапога пара, вот и разошлись. Короче, давай ключи от «Мустанга». Шикарная тачка.

— Охренел?! Ты хоть знаешь, сколько она стоит?!

Кихён проигнорировал её крики и целенаправленно зашагал к ключнице. Уговоры взять что-нибудь попроще пролетели мимо ушей. Схватив брелок с эмблемой бегущей лошади, он коротко бросил: «До завтра», — и вышел за дверь.

На губах на мгновение промелькнула улыбка. Но стоило ему выйти из дома и оказаться в одиночестве, как она тут же погасла.

«Ну и ну... И ты туда же... Совсем со временем не угадал»,— подумал он и легонько похлопал себя по низу живота.

День выдался бесконечно долгим.