Глава 13

Дохон, шедший следом, уже было открыл рот, чтобы ответить вместо него, но бабушка, выразительно поправив очки на переносице, недовольно цокнула языком.

— А ты кто такой, чтобы решать за него?

«Вот именно, бабушка», — с восторгом подумал Чонён. Эти простые слова принесли ему неожиданное, почти детское облегчение.

— Именно так! — тут же подхватил он с лёгкой озорной улыбкой, бросив короткий, чуть ехидный взгляд на своего «мужа». — Дохон сообщил мне обо всём слишком поздно, так что я и понятия не имел… Простите меня, бабушка. Как вы себя чувствуете?

Он подошёл ближе, и его взгляд невольно задержался на её руках. Пальцы, державшие иголку, едва заметно дрожали. Движения были медленными, неуверенными, словно давались ей с куда большим трудом, чем раньше. Вблизи было сложно не заметить, насколько бледным и измождённым стало её лицо под тонким слоем пудры. У Чонёна мгновенно пересохло в горле от подступившего страха.

— Доктор говорит, что мне уже намного лучше.

— Это хорошо. Но вы же принимаете все лекарства вовремя, правда?

— Мне не нужны твои напоминания, я прекрасно справляюсь сама. — Она говорила с напускной строгостью. — Не спешил показаться, пока я тут лежала пластом, а теперь вдруг забеспокоился?

Чонён растерянно приоткрыл рот, но не нашёлся с ответом. Любые слова казались бы сейчас неуместными.

— Когда приготовят обед, обязательно поешь с Дохоном, прежде чем уйти.

— Конечно… Бабушка, а что это вы вышиваете? Дракона? — Чонён с искренним любопытством указал на хаотичное переплетение золотых и красных нитей.

— …Это цветок.

— …Цветок?

Молчание в гостиной стало почти осязаемым от неловкости. Разрыв между огнедышащим драконом и нежным цветком был настолько велик, что Чонён на мгновение замер, но тут же ловко выкрутился:

— Ах, точно, я так сразу и подумал! Очень красиво.

— Не нужно мне льстить, я и сама вижу, что это какой-то кошмар.

— Да нет же, правда! Я вот сейчас присмотрелся и отчётливо вижу цветок. Стебель такой выразительный… — Указал он пальцем. — Или это лист?

— Это лепесток.

— Конечно, лепесток! Я просто оговорился, — поспешно поправился он с самой обезоруживающей улыбкой, на которую был способен.

— Ах ты ж, сладкоречивый негодник, — бабушка добродушно фыркнула и игриво ущипнула его в бок.

Чонён поморщился от боли и согнулся, конечно, притворно, хотя хватка старушки оказалась неожиданно крепкой.

— Кстати… — она вдруг посерьёзнела, внимательно вглядываясь в него. — Что это ты сделал со своими волосами?

— Решил сменить стиль, захотелось чего-то нового, — небрежно ответил Чонён, инстинктивно поправляя укладку.

— Тебе идёт, выглядишь моложе.

— Дохон сказал, что выглядит странно…

— У него отродясь не было вкуса, — отрезала она с такой уверенностью, будто констатировала медицинский факт.

— А может, поэтому он и взял меня в мужья, — с озорной искоркой в глазах добавил Чонён.

Дохон не удостоил их даже взглядом. Он спокойно стоял у стены, с подчёркнутым интересом рассматривая одну из вышивок на стене, словно разговор его совершенно не касался.

— Хотите чаю? Аромат просто чудесный, — сменила тему бабушка.

Из кухни по её едва заметному жесту появилась домработница с подносом, на котором стояли изящные фарфоровые чашки. Чонён с благодарностью принял одну и сделал небольшой глоток, наслаждаясь тонким цветочным ароматом.

Именно в этот момент бабушка, внимательно наблюдавшая за ним поверх очков, снова заговорила:

— Кстати, все еще нет новостей насчёт ребёнка?

— Ах… — Чонён тихо вздохнул, и чашка в его руке едва заметно дрогнула.

— Прошло уже больше трёх лет со дня вашей свадьбы. Разве к этому времени не должно было что-то случиться? Я говорила с доктором Чоном. Он уверял, что даже у рецессивного омеги не должно возникнуть никаких проблем с зачатием.

Чонён крепче сжал тонкий фарфор, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Что он мог сказать? Он давно смирился с диагнозом, с тем холодным словом «бесплодие». Он уже пережил это, похоронил эту мечту. Но сейчас, под пристальным взглядом бабушки, старая рана снова закровоточила.

— Трёх лет ещё не прошло, — тихо пробормотал он, цепляясь за соломинку. — Дохон ведь несколько месяцев работал в американском филиале, помните?

— Если бы вы действительно старались, хватило бы и двух лет. Я устала ждать. И не нужно спихивать всё на ворчание старухи — отнеситесь к этому вопросу серьёзно.

— Мы постараемся, — спокойно произнёс Дохон, до этого не проронивший ни слова.

В гостиной снова воцарилась тишина. Ещё минуту назад весело болтавший Чонён вдруг замолчал, чувствуя, как во рту появляется горечь, которую не мог смыть даже самый ароматный чай. Спокойный уверенный тон Дохона вызвал на лице бабушки довольную улыбку, но для Чонёна он прозвучал как приговор.

«Мы постараемся».

Неужели Дохон уже думал о новой женитьбе? О другой омеге, которая сможет родить ему наследника? Несмотря на то, что формально это было уже не его дело, Чонёна охватило глухое иррациональное раздражение. Он опустил взгляд на кольцо, плотно сжимавшее палец. Холодный металл, казалось, с каждой секундой становился всё тяжелее, превращаясь в напоминание о его несостоятельности.

Именно в этот момент тишину прорезал резкий звук дверного звонка.

— Кто-то ещё должен был прийти? — настороженно спросил Чонён, резко оборачиваясь на звук.

Домработница поспешила к двери, и вскоре на пороге материализовались призраки из прошлого. Мун Хиджин и её муж, Пак Чонук. А следом за ними — целая процессия других родственников Дохона, чьи лица Чонён отчаянно пытался стереть из памяти.

Его лицо превратилось в застывшую маску. В одну секунду захлестнуло всё то, от чего он бежал: чувство унижения, едкая горечь, ледяной страх.

Судя по их застывшим выражениям, они тоже не ожидали его здесь увидеть. Последний раз они встречались на том самом злополучном семейном ужине. Вечере, после которого Чонён потерял сознание и очнулся уже в больничной палате. Именно тогда Мун Хиджин, войдя без стука, случайно услышала диагноз врача. Бесплодие.

Он до сих пор не знал, рассказала ли она кому-нибудь ещё. Бабушку, скорее всего, пощадили, учитывая её слабое здоровье. Но остальные… Их взгляды говорили сами за себя. Прожорливые, оценивающие, полные злорадного любопытства. Слухи, словно яд, уже наверняка расползлись по венам семьи Мун.

Челюсть Чонёна напряженно сжалась. Он метнул в сторону Дохона острый взгляд, полный упрека: «Ты не говорил, что они придут».

Но тот лишь бросил в ответ холодный взгляд, в котором читалось полное непонимание. Словно он действительно не видел в этом никакой проблемы.

Стиснув зубы до боли, Чонён мысленно выругался.

— Ну надо же. Чонён, сколько лет, сколько зим, — пропела Мун Хиджин с приторной наигранной приветливостью, подходя ближе под руку с мужем. В её голосе сквозила едва уловимая ядовитая насмешка.

Эти люди всегда смотрели на Чонёна свысока, и он давно привык к их презрению. Но сейчас, застигнутый врасплох, он не знал, как ответить, чтобы сохранить хотя бы крупицу достоинства.

— Мы и не знали, что ты тоже здесь будешь, — подхватил кто-то из дальних родственников, и Чонён почувствовал, как их цепкие взгляды впиваются в его недавно окрашенные волосы, а затем скользят ниже, к обручальному кольцу на пальце.

Вероятно, эти люди уже слышали об их разводе — пусть даже и в общих чертах. А может, и нет. От этой определенности становилось только хуже.

Вид этих людей — тех, кого он вычеркнул из своей жизни и искренне надеялся больше никогда не видеть — парализовал. Мышление полностью отключилось.

Они продолжали говорить. Бесконечный поток пустых фраз, не имеющих для него никакого значения — все звучало приглушенно, будто сквозь плотную вату.

Инстинктивно его взгляд метнулся к Дохону — последняя отчаянная попытка найти спасение, хоть какой-то знак, что он здесь не один. Но Дохон, как и всегда, даже не смотрел в его сторону. Он спокойно разговаривал с кем-то другим. Не с ним.

Чонён судорожно втянул воздух, но его будто стало меньше.

Сильное чувство одиночества и тревоги накрыло с головой. Он постарался медленно выдохнуть горячий воздух. Но легче от этого не становилось. В животе неприятно скрутило, перед глазами слегка поплыло — будто от укачивания. Такого не случалось с тех пор, как он покинул дом после развода.

Не слушая больше ни слова, Чонён резко поднялся.

— …Я… Извините, но… только что вспомнил, что у меня срочная встреча, — выдавил он. — В последнее время всё так сумбурно… Наверное, просто вылетело из головы.

Обеспокоенная бабушка тревожно оглядела его побелевшее лицо. Удерживать в руках это хрупкое, жалкое оправдание было невыносимо. Не говоря больше ни слова, Чонён прошёл мимо застывших родственников и, почти не разбирая дороги, выбежал из дома.

Пошатываясь, он пересёк сад. И, только оказавшись на улице, почувствовал, что снова может дышать. Воздух был свежим, прохладным, настоящим. Будто кто-то наконец ослабил невидимую петлю, сдавливавшую его горло.

— Ю Чонён.

Голос Дохона прозвучал за спиной.

Чонён резко обернулся. В его взгляде плескалась чистая концентрированная ненависть. Лицо Дохона оставалось совершенно невозмутимым — и именно этот контраст с его собственной истерзанной душой взорвал остатки самообладания.

— Вы сделали это нарочно, да?! — выкрикнул он. — Вы пригласили их специально, чтобы унизить меня?!

— …О чём ты вообще говоришь? — В голосе Дохона звучало искреннее недоумение.

И это раздражало сильнее всего. Чонён стиснул зубы, прижал ладонь ко лбу, но внутри продолжал клокотать раскалённый гнев.

— Я развёлся с вами потому, что не хотел больше видеть ни вас, ни этих людей! А теперь я снова вынужден стоять перед ними и выслушивать их насмешки?! Вы смеётесь надо мной?! Думаете, я какой-то клоун для вашего развлечения?!

Не заметив, как перешёл на крик, он ткнул в Дохона дрожащим пальцем.

— Что я вам такого сделал, а?! Зачем нужно было заходить так далеко, чтобы снова выставить меня посмешищем на потеху своей семье?!

— Успокойся, Ю Чонён.

— Успокоиться?! — его голос вновь сорвался на крик. — Как, чёрт возьми, мне успокоиться, если вы обращаетесь со мной так, будто я пустое место?! Конечно, вам легко! А мне?! Я… Я!..

Он судорожно втянул в себя воздух, и лёгкие снова ошпарило болью — той, что копилась годами. Чонён смутно осознавал, что перегибает, что теряет контроль, но ничего не мог с собой поделать. Эмоции, так долго сдерживаемые, прорвали плотину.

Хоть он и принял подавители заранее, феромоны уже просачивались, заполняя пространство вокруг.

Чонён чувствовал себя сломанным краном — неспособным до конца контролировать ни эмоции, ни аромат. В отличие от других омег, он постоянно боролся с этой нестабильностью. Проклятая рецессивная особенность. Сколько ни старайся, разъедающее чувство неполноценности всё равно будет прорываться наружу

А Дохон… Дохон оставался абсолютно спокойным. Непроницаемым. Даже сейчас. Без каких-либо препаратов его самообладание было совершенным, как гранитная скала.

Дышать становилось труднее.

Говорят, феромоны альфы и омеги должны переплетаться, усиливая друг друга, создавая гармонию. Но с Дохоном это всегда было игрой в одни ворота. Только Чонён тянулся к нему, только он срывался, только его феромоны дрожали от отчаянной, неразделённой нужды.

А Дохон — никогда не отвечал.

Слёзы катились по щекам, но Чонён даже не пытался их стереть. Вместо этого он сорвал с пальца обручальное кольцо и с силой вложил его в спокойную, раскрытую ладонь Дохона.

— С меня хватит. С вами нет смысла разговаривать.

Развернувшись, он быстро зашагал прочь, желая только одного — уйти как можно дальше.

— Ю Чонён.

Он шёл за ним, но Чонён не оборачивался, не замедлял шаг.

— Я никогда не считал тебя шуткой.

Слова догнали его, но не затронули ничего внутри. Они были пустым звуком на фоне бури в его душе.

— Уйдите.

— Посмотри на меня. Куда ты собрался в таком состоянии?