Глава 27

Дохон замер — всего на мгновение, но Чонён это заметил. Было ли это обманом зрения? Или в его обычно непроницаемом взгляде действительно дрогнула тень сомнения?

Но даже если так, то уже в следующий миг от неё не осталось и следа. Лишь холодная сдержанность, привычная, как броня.

— …Чонён.

Его голос прозвучал глухо, но имя, сорвавшееся с губ, отозвалось в тишине с пугающей четкостью.

Но Чонён уже не мог ждать. Он давно перешагнул черту, за которой не было пути назад.

Разбитый. Измученный. Будто с него содрали кожу, оставив на виду каждую рану, каждую слабость. Ему нечего было терять.

— Прошу тебя, Дохон… — умоляющий голос дрогнул.

Глаза, обычно такие яркие, теперь потухли, наполненные безысходностью, против которой не было спасения. Он вновь сказал «Дохон», вместо сухого «директор», как раньше, машинально, даже не осознавая этого.

Дохон резко сглотнул. Время между ними сгустилось, стало тягучим, как смола, и каждое движение, каждый вздох давались с усилием.

И вдруг у Чонёна подкосились ноги. Мир накренился, поплыл, будто его затянуло в мутную воду. Он едва успел шатнуться вперед — и тут сильные руки Дохона подхватили его, прижав к себе так крепко, что даже сквозь одежду Чонён почувствовал жар его тела.

— Если ты будешь продолжать в том же духе, можешь пожалеть об этом, — голос Дохона звучал низко, опасно.

Но Чонёну было уже всё равно.

— Пусть так…

Он вцепился в его рубашку, пальцы дрожали, но держали цепко. Поднял голову, заставив себя встретиться с этим тёмным, нечитаемым взглядом.

— …Поцелуй меня.

Дохон не ответил. Но Чонён и не ждал ответа. Он жаждал Дохона — всей своей израненной душой, каждым предательски горящим нервом.

И его взгляд, мутный от жара, говорил лишь одно — сейчас ему нужен только он.

Дохон молча наблюдал за бывшим супругом, его пальцы машинально запутались в чужих волосах, будто пытаясь на ощупь разгадать эту перемену. Перед ним разворачивалась странная двойственность: всего несколько минут назад Чонён яростно доказывал, что для рецессивного омеги такое состояние — физиологическая норма. А теперь... Теперь он был просто пленником инстинктов, дрожащим и податливым.

Может, ему стоит немедленно отвезти Чонёна в больницу?

Но стоило лишь подумать об этом, как перед глазами всплыло болезненно острое неприятие одного этого слова.

«Нет, это не вариант.»

Чонён говорил и двигался, полагаясь исключительно на инстинкты. Было ли в этом хоть капля осознанного желания?

Дохон не успел найти ответ. Запах — густой, сладкий, невыносимо концентрированный — ударил, и его дыхание сорвалось, став таким же прерывистым, как у Чонёна. С таким количеством феромонов даже он не мог бороться. Возбуждение захлестнуло пламенем, накрывшим с головой.

Он провёл большим пальцем по припухшим губам Чонёна. И тот — мгновенно, жадно — втянул палец в рот. Горячий язык обвил его, сжимал, сосал с такой настойчивостью, будто это могло насытить.

Дохон тяжело выдохнул и, убрав руку, приподнял его лицо, удерживая за подбородок.

— Скажи это, — его голос звучал хрипло. — Ты не забудешь об этом завтра.

Чонён простонал, кивнул — почти бездумно.

— Ты сам захотел меня. Хоть и на мгновение. — Насмешка проскользнула в словах, но Чонён уже не слышал.

Дохон накрыл его губы своими, впился, углубил поцелуй — долгий, требовательный.

Чонён, даже не задумываясь, открылся, принимая его жар.

Их дыхание сплеталось воедино — горячее, прерывистое, наполненное тем самым неистовым голодом, который невозможно было обуздать. Каждый вдох Дохона втягивал в себя еще больше этого опьяняющего аромата.

Феромоны Чонёна просачивались в кровь, разъедали сознание, превращали каждое прикосновение в ожог. Они заполняли легкие, прожигали нервы, стирали последние остатки контроля.

Дохон чувствовал, как пульсирует кровь в висках.

Впервые за всю жизнь, он понял: сдерживаться во время гона было куда проще, чем, чем сейчас.

Впервые он стоял на той опасной грани, где разум и инстинкты вели бессмысленную войну.

И всё же…

Хотя внутри бушевало нечто первобытное, требовавшее впиться зубами в эту хрупкую шею, оставить метки, заставить Чонёна прочувствовать его всем существом — Дохон сжимал зубы до боли, удерживая контроль.

Потому что знал — даже сквозь этот дурманящий феромонами туман, даже когда Чонён прижимался к нему всем телом, одного лишь намёка на грубость хватило бы, чтобы тот сжался в испуганном порыве.

А этого Дохон не мог допустить.

Комната наполнялась густым, почти осязаемым ароматом их смешавшихся феромонов. Воздух дрожал от напряжения, и Чонён, опьянённый жаром, прикрыл глаза, словно растворяясь в этом мгновении.

Дохон методично, но неспешно освобождал его от одежды. Если вначале в его движениях читалась нерешительность, то теперь в каждом жесте сквозила сдержанная, но неумолимая требовательность.

— Ах… — Чонён вздрогнул, когда последняя преграда исчезла, обнажая его бледные, изящные бёдра. По коже пробежали мурашки от внезапной прохлады, но даже это ощущение вызывало сладкую дрожь.

Расстёгивая собственную рубашку, Дохон провёл ладонью по его бедру. Под пальцами — гладкая, идеальная кожа, маняще податливая. Едва он усилил хватку, как Чонён сам раздвинул ноги — его тело реагировало быстрее, чем успевал осознать разум.

— Тебе нравится? — голос Дохона звучал низко, с опасной хрипотцой.

Чонён запрокинул голову, губы его трепетали от прерывистого дыхания. Его широко распахнутые глаза, лишённые привычной скованности, говорили лишь об одном - о жажде и мучительном ожидании.

Раньше в этих глазах читалось лишь напряжение — вечный страх, что в любой момент его могут оттолкнуть. Теперь же в их глубине плясали совсем иные эмоции: нетерпение, переходящее в отчаянную мольбу, будто каждая секунда ожидания была пыткой.

Дохон ощутил, как в нем пробуждается что-то первобытное, неудержимое. Будто разум больше не принадлежал ему. Впервые за долгое время он позволил себе забыть о рациональности, позволил инстинктам взять верх.

Проклятые феромоны. Теперь он понимал, почему они сводят людей с ума.

Но где-то в глубине сознания теплилась мысль: этот момент — всего лишь иллюзия. Ему не стоило поддаваться. Он слишком хорошо знал настоящего Чонёна — робкого, неуверенного, прячущегося за маской холодности. Еще немного — и тот снова отстранится, снова опустит взгляд, снова будет выглядеть так, будто оказался здесь против своей воли.

Дохон резко наклонился, запечатывая губы Чонёна властным поцелуем. Ему нужно было, чтобы хотя бы сейчас тот не пытался убежать. И Чонён ответил на поцелуй с такой жадностью, будто это было единственное, что имело значение.

— Раздвинь ноги сильнее, — хрипло бросил Дохон, на мгновение отрываясь, чтобы провести языком по его нижней губе.

На миг оторвавшись от его губ, Дохон занял место между его бедер. Его рука скользнула с бедра вверх, к самой чувствительной точке. Когда пальцы коснулись плотно сжатого входа, Чонён вздрогнул всем телом, как рыба, попавшая в сети. Его ногти впились в плечи Дохона, а из приоткрытых губ вырвался прерывистый стон.

— Постой... А гель? Где гель?

Дохон, тяжело дыша, коснулся лбом лба Чонёна и переспросил:

— Он так уж необходим?

— Но ведь... мы всегда использовали его.

— Неужели? Ты и так достаточно влажный. — Он показал ладонь, которой только что касался Чонёна. Его пальцы были покрыты прозрачной смазкой.

Чонён зажмурился, чувствуя, как жар разливается по щекам:

— Это... невозможно...

— Наверное, это из-за течки. Ты сегодня особенно чувствителен. — прошептал Дохон, проводя пальцем по трепещущему входу. В ответ тело Чонёна выпустило новую волну смазки.

— Ах... хаа...

Три года супружеской жизни их близость никогда не была такой.После первой совместной течки, случившейся сразу после свадьбы, Чонён был скован страхом, зажимался, терпел, молился лишь бы поскорее закончилось.

Его тело оставалось сухим, каждое проникновение причиняло боль — пока в конце концов они почти перестали касаться друг друга.

Но сейчас, вопреки прошлому, вход был поразительно влажным. Дохон ввел палец в сомкнутое отверстие.

—Погоди... ах...

Палец вошел до второй фаланги без малейшего сопротивления. Дохон стиснул зубы — теснота обжигающих стенок сводила с ума.

— Больно?

— ...Нет.

Второй палец вошел так же легко. Дохон прижался губами к его подбородку, и Чонён в ответ потянулся к его шее, словно прося большего.

Их дыхание смешалось в поцелуя, пока пальцы медленно исследовали нежные стенки. Влажные звуки наполняли комнату, они обменивались феромонами, наслаждаясь прикосновениями друг друга. И ни один из них уже не помнил о стеснении.

— Ах... странно... кажется, слишком быстро...

Когда третий палец начал осторожно расширять вход, Чонён застонал выгнулся, впиваясь ногтями в спину Дохона. Его тело, всегда такое напряженное, теперь раскрывалось с пугающей легкостью, будто наконец-то вспомнило, как это — хотеть.