Глава 14

— Почему вас вообще волнует, куда я иду?! Всё равно вас там не будет, так какого чёрта вы пристали? Просто дайте мне уйти! — Голос Чонёна эхом разнесся по узкому переулку, резко оттолкнувшись от стен и зависнув в воздухе, словно прорвавшаяся плотина.

Если бы это был прежний Дохон, он бы уже молча отступил, позволив Чонёну исчезнуть в ночи. Но сегодня, вопреки логике, он не отставал — упорно шёл следом, всё ещё пытаясь о чём-то говорить.

— Если проблема в других, я больше никого не приглашу. Скажи слово — и уже со следующей недели ты даже случайно с ними не пересечешься.

Чонён, уже почти сбегавший, тяжело дыша и сжимая зубы от злости, внезапно остановился. Он резко обернулся, глядя прямо в лицо догнавшему его Дохону.

— И вы только сейчас догадались об этом подумать? — Глаза его сверкали яростным огнём. — Серьёзно?! Вы правда думали, что я обрадуюсь, увидев этих людей?! Что я, блядь, запрыгаю от счастья?! Я что, когда-то требовал от вас невозможного? Почему, чёрт возьми, вам так сложно прекратить делать мою жизнь невыносимой?!

— Я не знал, что ты так сильно ненавидишь их. Я даже не был в курсе, что они сегодня придут…

— …Ха.

Эти слова даже не тянули на оправдание.

Чонён опустил голову, и слезы, давно скопившиеся в уголках глаз, наконец, сорвались, падая на холодный бетон под ногами. Его продолжало лихорадочно трясти, дыхание срывалось на всхлипы.

Он смотрел вниз на собственные ботинки, пытаясь успокоить бешеный ритм сердца, но взгляд вдруг зацепился за аккуратно застегнутый пиджак.

Тот самый пиджак, который он не хотел надевать. Тот, на котором настаивал Дохон.

Одного его вида хватило, чтобы ярость вновь вскипела внутри. Словно охваченный огнём, Чонён начал в отчаянии и гневе срывать с себя одежду.

— Никогда больше не навязывайте мне эту дрянь! Между нами больше ничего нет, так с какого перепуга вы вообще решаете за меня?! Кто дал вам право диктовать, что мне носить, что говорить, как жить?! Я сам решу, что надеть, что делать, и уж тем более, что, чёрт вас дери, сказать!

Он яростно швырнул пиджак на землю, голос сорвался на крик, переходящий в судорожные рыдания.

Теперь, оставшись в тонкой трикотажной кофте, Чонён стоял перед Дохоном, тяжело дыша, его грудь вздымалась с каждым рваным вдохом. Он бросил яростный взгляд на Дохона, но он никак на это не отреагировал. Не сделал замечания, не вздрогнул и даже не изменился в лице.

Вместо этого он спокойно наклонился, поднял пиджак с земли и достал телефон, чтобы позвонить секретарю Шиму.

— У тебя побледнело лицо. Я вернусь и скажу бабушке, что тебе срочно понадобилось уйти. Когда подъедет Шим, садись в машину и отдохни. — Дохон мягко положил ладонь на плечо Чонёна, глядя ему прямо в глаза, и этот взгляд казался одновременно невыносимо спокойным и пугающе уверенным.

От неизменно спокойного тона Чонён, который только что кричал как безумный, почувствовал, как силы его покидают. Он отчаянно хотел стряхнуть руку Дохона и уйти один, но сил не осталось даже на это.

А Дохон явно и не думал отпускать его — рука на плече Чонёна была тяжёлой, почти собственнической, словно между ними все еще существовала связь, право, которого давно уже не было.

— Ответь мне, Ю Чонён.

— …Нет.

У тебя больше нет права держать меня. Ты уже давно потерял основания что-то требовать, давать мне указания. Так почему… почему ты продолжаешь причинять мне боль?

Сотни мыслей крутились в голове Чонёна, но он не мог произнести ни единого слова. Горло словно сдавило невидимыми пальцами, и любое произнесенное слово казалось бы пыткой.

— Ха…ха….

Внезапная вспышка ярости полностью истощила все силы. Тело начало слабеть, колени подгибались. Если бы не крепкая ладонь Дохона на плече, он, вероятно, рухнул бы на асфальт.

Но даже сейчас Чонён собрал остатки сил и резко оттолкнул его.

Быть рядом с Дохоном не приносило облегчения. Напротив, феромоны этого человека сводили с ума, полностью выбивали из колеи. Они были несовместимы.

— Директор.

В этот момент к обочине мягко подъехала знакомая машина. Дверь открылась, и секретарь Шим вышел из-за руля, выжидательно глядя на них.

— Садись. — Голос Дохона звучал ровно, властно, словно приказывал подчиненному.

Но Чонён отступил назад, будто вообще не расслышал сказанного.

Поняв, что спорить бесполезно, Дохон коротко вздохнул и молча сократил расстояние между ними. Прежде чем Чонён успел осознать происходящее, крепкие руки подняли его. Ошеломленный внезапной близостью, Чонён забился в его руках, отчаянно пытаясь вырваться.

— Не трогайте меня! Чёрт возьми, просто оставьте меня в покое! Отпустите меня немедленно! Клянусь, если не отпустите — я вызову полицию!

Чонён тихо всхлипывал, в отчаянии пытаясь оттолкнуть Дохона.

Быть рядом с ним — значило вновь чувствовать себя беспомощным и ничтожным: сломленным, униженным до глубины души.

Но как бы он ни сопротивлялся, ни бился в тщетной попытке вырваться, ничего не получалось.

Он плакал, отчаянно кричал и умолял отпустить, но его слова разбивались о глухую стену равнодушия.

Дохон только сильнее прижимал его к себе, пока наконец не уложил бережно, но твёрдо на заднее сиденье машины.

— Куда поедем, сэр?

— В больницу.

— Понял.

— Нет! Нет! Я же сказал, нет! Я не поеду в больницу! Остановите сейчас же! Выпустите меня прямо здесь! Я не хочу!

— …

— Я просто хочу домой… Пожалуйста… Просто отпустите меня… — умоляюще всхлипывал Чонён.

Дохон на секунду замер, а затем тихо спросил:

— В чей дом?

— К Джихану… Ким Джихану…

— …

— Я никуда больше не поеду… Я не хочу никуда…

Чонён, растянувшись на заднем сиденье, прикрыл глаза рукой и тихо повторял эти слова, пытаясь хоть как-то успокоить дрожащее тело.

— Хорошо, — наконец, выдохнул Дохон, Чонёна, который, плача, умолял отвезти его не домой, а к Ким Джихану.

Почувствовав, как удушье подступает к горлу, он ослабил туго завязанный галстук.

Он медленно достал из внутреннего кармана платок и осторожно, едва касаясь, начал вытирать мокрые от слез щеки Чонёна, голова которого покоилась на его коленях.

Чонён почувствовал нежное прикосновение к своей щеке и, приоткрыв глаза, через туман слез разглядел знакомый белый платок. Точно такой же, какие он сам когда-то аккуратно складывал в чемодан, покидая дом Дохона.

Эмоции, едва утихшие, вновь нахлынули с такой силой, что перехватило дыхание. Желудок болезненно сжало, и показалось, что его вот-вот вывернет наизнанку.

Он мгновенно зажмурился и с отчаянием оттолкнул руку Дохона.

Потому что если бы не сделал этого сейчас...

Он мог бы потянуться к нему. Ухватиться за него. И больше никогда не суметь отпустить.

А такого он не мог себе позволить.

Как только машина затормозила у знакомого переулка, Чонён почти вывалился наружу. И, не оглядываясь, рванул к дому Ким Джихана. Даже оказавшись в безопасной тишине квартиры, сердце ещё долго бешено колотилось в груди.

Джихан уже успел уйти, оставив на столе записку, что направился к дерматологу.

Оставшись наедине с собой, Чонён забрался под одеяло и свернулся калачиком, пытаясь согреться. Несколько часов он ворочался в беспокойном забытье, как в лихорадке, пока не подумал, что, возможно, подхватил простуду.

С тяжёлым вздохом он потянулся за более тёплым одеялом, надеясь, что озноб вскоре пройдёт.

Эмоциональное истощение сделало своё дело — вскоре сознание стало ускользать, и он погрузился в глубокий беспросветный сон.

Проснувшись, он почувствовал себя гораздо лучше, по крайней мере, физически.

Уходя от бабушки, он действительно чувствовал, будто рушится весь мир. Теперь дыхание пришло в норму, он перестал дрожать, словно лист на ветру, но облегчение было только внешним.

— Ха… Ну и что с того? Это все равно так унизительно, — пробормотал он.

Радовало, что тело быстро пришло в норму, но всё ещё чувствовал стыд за то, что произошло сегодня.

Он так мечтал красиво уйти, гордо подняв голову перед теми, кто смотрел на него с высокомерной жалостью. Вместо этого сбежал, словно побитая собака.

И то, что он, размазав слезы по щекам, позволил Дохону поднять себя на руки и отнести в машину… Это смущало еще сильнее. Он должен был оттолкнуть его, уйти самостоятельно. Зачем вообще расплакался? Ведь там не произошло ничего настолько страшного, чтобы устроить такую истерику.

От одной только мысли, насколько жалко и нелепо он выглядел со стороны, Чонёну захотелось выбежать на улицу и закричать во всю силу лёгких, лишь бы выплеснуть досаду.

Боже, какой же он неудачник. Полный, абсолютный неудачник.

— Зря я вообще туда поехал, — устало пробормотал Чонён, словно проигравший солдат после тяжёлой битвы.

Но, если быть честным с собой, он не жалел об этом. Снова увидел бабушку — единственного человека, чья искренняя улыбка могла отогреть душу. Да, прощание вышло неудачным, и всё закончилось неловко и болезненно, но ведь он обязательно снова вернется к ней на следующей неделе. Это не проблема.

Проблема заключалась совсем в другом — в том, как безжалостно была растоптана его гордость.

Когда сознание окончательно прояснилось, Чонён с досадой обнаружил, что даже не переоделся. Он по-прежнему был в той одежде, в которой вышел утром, и, зная манеру Джихана помешанно следить за чистотой, уже представлял его возмущенный взгляд и бурные причитания.

Перебирая одежду в чемодане в поисках чего-нибудь чистого, его пальцы вдруг замерли.

Брюки. Те самые, которые он не собирался надевать сегодня. Те, которые Дохон буквально заставил его надеть.

— Тьфу, чёрт побери. Нужно было сорвать их с себя прямо на месте и швырнуть ему в лицо.

Вернуться в этих брюках казалось вопиюще несправедливым. Но раздеваться на улице? Люди посчитали бы его сумасшедшим.

Вспыхнувший гнев не позволял долго думать. Чонён резко сорвал с себя брюки и бросил их на пол. Представив, что это не брюки, а Мун Дохон, он почувствовал, как спадает напряжение, и настроение улучшилось.

Ким Джихан, обещавший провести весь день дома, явно решил прогуляться и задерживался — до самого вечера от него не поступило ни одного сообщения.

В конце концов, Чонён разложил постель и лёг спать в одиночестве.

После глубокого сна днём ночью он никак не мог сомкнуть глаз. Глядя в черноту потолка, Чонён вдруг ощутил, как в сердце медленно поднимается тяжелая грусть.

В такие дни одиночество ощущалось особенно остро.

На мгновение в голову пришла мысль позвонить дяде, но он тут же отбросил ее прочь. Как только дядя узнает о разводе, тотчас устроит истерику и будет долго читать ему нудные нравоучения.

Дядя был убежденным сторонником того, что Чонён обязан любыми способами вернуть расположение Дохона и держаться за него всеми силами, не имея права на собственное мнение или выбор. Почти не работая, он всю жизнь верил, что омега должен полностью зависеть от альфы.

Он никогда не мог понять, зачем Чонён, рецессивный омега, влез в этот жестокий и непредсказуемый мир шоу-бизнеса.

Чонён долго держал в руках телефон, размышляя о звонке дяде… или, может быть, брату. Но в итоге так и не набрал ни одного номера.

Наконец, измученный мыслями, он всё-таки уснул.