Глава 197

Они вдвоём устроились прямо на прохладных каменных ступеньках неподалёку от школы, держа в руках дымящиеся бумажные стаканчики с ттокпокки и твигимом. В самой закусочной теперь не осталось ни единого столика, и выбора, кроме как устроить импровизированный пикник под открытым небом, просто не было.

Сначала Чонён хотел перекусить в машине, но стоило представить, как тяжёлый запах дорогой кожи смешается с ароматом острого соуса и масла, передёрнуло. Казалось, ещё немного, и его тут же вывернет. Дом был слишком далеко, а голод тем временем сводил желудок тугим узлом. Поэтому оставалось одно — сесть прямо здесь, на улице, как когда-то в школьные годы.

Он невольно оглянулся, беспокоясь, что их может застать чей-то телефонный объектив, но, к облегчению, вокруг было пустынно. Учебное время давно закончилось, и школьный двор лежал безлюдный, сонный, наполненный только шорохом листвы и редким криком пролетающих мимо птиц.

— Здесь почти ничего не изменилось, — сказал он с ноткой ностальгии, глядя на знакомые очертания. — Всё так же, как и раньше.

— Правда? — отозвался Дохон, чуть скосив глаза в ту же сторону.

— Но само здание школы стало гораздо лучше, чем когда я учился. Несправедливо, да? — Чонён усмехнулся и подцепил палочками вязкий красный клёцок.

— Это же общественное учреждение. Его ремонтируют регулярно. Так и должно быть.

На это и возразить было нечего. Чонён только недовольно посмотрел на него исподлобья, потом шумно выдохнул и поудобнее перехватил стаканчик с ттокпокки, чтобы скрыть смущение.

— Кстати, за сколько вы в итоге купили те фотографии? — не выдержал он. — Не скажите же, что действительно отдали за них месячную выручку всей закусочной?

— Детали сделки — конфиденциальная информация, — ответил Дохон с ехидной ухмылкой, и эта сухая официальность в его устах прозвучала почти издевательски.

— Нет, ну серьёзно, зачем вы их купили? — раздражённо воскликнул Чонён. — Денег девать некуда? Я же там выгляжу как последний дурак!

Он сам не заметил, как выдал истинные чувства. В памяти тут же всплыло то выцветшее фото: нелепо короткие волосы, щёки, которые тогда казались ему слишком круглыми, и та глупая подростковая улыбка. Именно в самый неловкий период взросления его и застали с этим «V»-жестом и хот-догом в руке.

Удивительно было уже то, что Дохон сумел разглядеть его среди десятков других фотографий на стене. Но зачем ещё и выкупать оригиналы — да ещё за такие огромные, абсурдные деньги! — оставалось для Чонёна загадкой.

— Если так подумать, у вас, директор-ним, характер тоже очень странный, — пробормотал он, с трудом сдерживая раздражение.

— Оригинал ведь был только в одном экземпляре.И ты там мило получился.

— Да я же там как обезьяна! — вскинулся Чонён, яростно размахнув палочками. — Могли бы и притвориться, что не заметили! Ай, я правда ничего не понимаю!

— И не понимай, — нагло произнёс тот.

«Если так пойдёт и дальше», — с ужасом подумал Чонён, — «То однажды он узнает про коллекцию фотокарточек времён DEX, что хранится у Мин Херин, и мигом скупит их все до последней. Нужно любой ценой сделать так, чтобы эти двое никогда не встретились».

Чонён принял это твёрдое стратегическое решение, подцепил липкий кусочек ттокпокки с золотистым, ещё хрустящим твигимом, отправил их в рот и медленно распробовал. Густой, пряный, обжигающий и одновременно сладковатый вкус кочхуджана тут же заполнил рот. Это был вкус его юности. Вкус, который он успел почти забыть. Настолько родной и точный, что всё раздражение, кипевшее до этого, мгновенно улеглось, будто его смыло огненным соусом.

— Ого… На вкус точно так же, как десять лет назад! Как такое вообще возможно?

Дохон, сидевший рядом на тех же холодных каменных ступеньках, держал в руках такой же бумажный стаканчик. Подражая Чонёну, он насадил кусочек ттокпокки на палочку и отправил его в рот. Но на его лице не дрогнул ни один мускул — будто он и не ощутил вкуса.

Картина выглядела абсурдной: дорогие часы на его запястье, стоящие целое состояние, и этот жалкий бумажный стаканчик с уличной едой в другой руке. Контраст был настолько резким, что казался сюрреалистическим — словно кадр из фильма, где два мира на мгновение пересеклись и никак не могли соединиться.

И всё же Дохон, не проронив ни единой жалобы, методично опустошал свой стаканчик.

«Странно», — подумал Чонён. — «Раньше он бы точно начал читать мне лекцию о том, какая это вредная и нездоровая еда».

— Директор-ним, директор-ним! — не удержавшись, окликнул он. — А почему вы на удивление совсем не ворчите?

— Я уже несколько раз проглотил слова, которые подкатывали к самому горлу, — спокойно ответил Дохон.

— …Настолько невкусно?

— Неплохо. Проблема не во вкусе, а в том, что это не слишком полезно для твоего здоровья.

— Если вам не нравится, можете не есть, — буркнул Чонён, опуская глаза в свой стаканчик.

В ответ Дохон молча взял и съел целый жареный ролл с лапшой, будто специально, наперекор его словам. И тут Чонёна кольнуло странное чувство вины. Будто он совершил что-то подлое — притащил человека, привыкшего к изысканным блюдам от личного шефа, в место, где пахло раскалённым маслом и дешёвым перцем.

— Правда, всё в порядке… — неуверенно пробормотал он. — Это ведь я захотел сюда прийти. Так что если вам не по вкусу, не нужно себя заставлять.

— По сравнению с тем, что я три года давился завтраками, которых не хотел, это уж точно пустяки, — невозмутимо заметил Дохон.

— Но вы же сами сказали, что ели их ради меня!

— По крайней мере, у меня от них не было несварения.

— А, ну да! — тут же вспыхнул Чонён, мигом забыв о сочувствии. — Как только об этом подумаю, так сразу злиться начинаю! Быстрее доедайте всё до последней крошки!

«Как я мог забыть об этом? Я же столько лет мучился от постоянного вздутия живота!» — с горечью подумал он, яростно ковыряя палочками в остатках соуса.

Ненадолго замолчав, Чонён вдруг поднял взгляд.

— Кстати… а вы раньше ели что-нибудь подобное? Уличную еду?

— Мама говорила, что такая еда — для людей без культуры, — невозмутимо ответил Дохон. — И строго запрещала мне даже пробовать.

— …Обычно в таких случаях, из одного только духа противоречия, хоть раз, да попробуешь, — заметил Чонён.

Дохон на миг задумался, склонил голову набок, словно примеряя эту незнакомую логику на самого себя.

— Раз уж мне говорили не есть, — спокойно ответил он, — то у меня и мысли не возникало, что это нужно обязательно попробовать.

— А вы, оказывается, были очень послушным ребёнком, — с мягкой улыбкой сказал Чонён.

«Хотелось бы, чтобы наш малыш был похож в этом на директора-нима…» — пока эта безмятежная мысль теплилась в его голове, Дохон неожиданно продолжил:

— Кажется, я делал это потому, что всегда боялся, что меня бросят. И, как я и боялся, в один прекрасный день мать просто ушла, не оставив после себя и следа.

Хотя его голос был абсолютно спокоен, внутри Чонёна что-то болезненно сжалось, будто чужая рана отозвалась в его собственной груди.

— …Вам было грустно? — осторожно спросил он.

— Было. Хотя тогда я, конечно, и не думал, что мне грустно, — Дохон говорил о детских чувствах всё тем же сухим ровным тоном, будто о погоде. Он поднял голову и посмотрел на раскинувшийся перед ними вид города, мерцающего огнями внизу.

— И ещё, кажется, я хотел ей доказать.

— Из-за ненависти?

— Чтобы она пожалела. И вернулась.

— …

— Такой детский и инфантильный взгляд на вещи. Думать, что если я заработаю больше денег, чем те, что она забрала с собой, то она непременно вернётся ко мне.

— Так… вы и сейчас хотите её увидеть?

— Нет. Я даже её лица не помню. Давно уже забыл, — его отрицание было таким же прямым, как и всегда.. — Для меня семья — это только ты.

— …

От этих слов Чонён едва не выронил из рук бумажный стаканчик. Слово «семья», произнесённое им так просто и обыденно, вонзилось глубоко в грудь. Это было до странного в его духе — спокойное, прямое выражение, без прикрас и сантиментов.

— Семья… — он, сам не заметив, эхом повторил вслух. Никогда прежде это короткое слово не звучало так весомо.

И в этот миг Чонён впервые узнал, что услышать подобное признание значит испытать не только восторг, но и острую боль — словно сердце медленно трескается на части, не в силах вместить всё сразу.

Поколебавшись лишь мгновение, Чонён облизал пересохшие губы и заговорил, глядя на собственные руки:

— Если так подумать, то и у меня было время, когда я изо всех сил цеплялся за то, чтобы получить признание от своей семьи. Сейчас я уже и не помню толком, но… раньше, кажется, так и было.

«Хотя Дохон, возможно, и так уже знает всё о моём детстве, говорить с ним об этом напрямую мне приходится впервые…»

— Отцы почему-то особенно любят старших сыновей, — продолжил Чонён, стараясь не поднимать взгляд. — А я всё думал, что это потому, что я какой-то не такой. И обидно было, и несправедливо, и злился я постоянно. Наверное, поэтому мне и нравилось актёрство.

Он нервно повёл плечом, будто желая сбросить с себя эти воспоминания.

— Когда я просто Ю Чонён, я чувствую себя таким… неполноценным. А когда становлюсь кем-то другим в кадре, это чувство исчезает. На самом деле… я прекрасно знаю, что если бы не вы, директор-ним, я бы не достиг и того, что имею сейчас. Пусть это и был неправильный, жестокий метод, но всё же…

— …

— Но всё же, если думать, что всё это было лишь частью долгого пути, чтобы заполучить вас, директор-ним… то даже то время, когда мне было невыносимо больно, уже не кажется таким уж плохим. Мне кажется, даже если бы пришлось вернуться назад, я бы смог всё это выдержать снова.

Только в этот момент он понял, что говорит без остановки. Горло сдавило, а зубы судорожно вонзились в нижнюю губу, чтобы хоть как-то удержать слова. Облегчение, нахлынувшее после признания, сделало легче, но вместе с ним пришло и смущение.

«Что я хотел сказать, и до чего в итоге дошёл? Я так разволновался, что, кажется, голова совсем перестала соображать».

— А, в общем, вот так, — неловко закончил он, и тут же, будто хватаясь за спасительную соломинку, сменил тему: — М-м, кстати! Спасибо, что помогли моему брату с тем делом.

— Я же просил его не говорить тебе об этом, — тихо заметил Дохон.

— У моего брата язык без костей. Этого вы, директор-ним, наверное, не знали.

— Хватит об этом. Это не такое уж большое дело, чтобы ты из-за него беспокоился.

— А я и не беспокоился, — честно признался Чонён. — По правде говоря, я даже не заметил, что что-то случилось. После того как я сходил в больницу и узнал результаты… у меня в голове была лишь одна мысль — поскорее пойти к вам, директор-ним, и всё рассказать.

Чонён понял это ещё тогда, по дороге к дому Дохона: всё это время он ждал именно этого момента. И до развода, и после. Момента, когда они перестанут быть чужими и станут настоящей семьёй.

— Правильно сделал, — сказал Дохон и, протянув руку, мягко погладил его по голове. — И спасибо, что рассказал.

После того как они, не торопясь, доели ттокпокки, как и хотел Дохон, всё-таки заехали в больницу. К их приезду уже всё было готово, так что обследование прошло на удивление быстро. Все результаты оказались в пределах нормы, никаких особых мер предосторожности не требовалось. Единственным странным моментом было то, что Дохон говорил с врачом дольше, чем сам Чонён. Хотя именно Чонён был беременным.

По дороге домой телефон Дохона буквально не умолкал. Видимо, за время его отсутствия на работе накопилось слишком много срочных дел: аппарат то вибрировал, то звонил, то пиликал уведомлениями. Чонён, сидя рядом, заметил, что Дохон каждый раз то сбрасывал вызовы, то делал вид, что не слышит вовсе.

«Разве можно так просто игнорировать работу?..» — тревожно подумал он.

Тот Дохон, которого Чонён знал прежде, всегда ставил компанию на первое место, даже выше самого себя. Сейчас же его привычное представление рушилось. Сам Дохон, лишь изредка мельком просматривая почту с отчётами, выглядел несравненно спокойным и безмятежным.

— Командировка на Тайвань… — осторожно начал Чонён. — Кажется, была очень срочной. Может, всё-таки поедете?