Глава 17

Стоило слегка толкнуть дверь, как она с дребезжащим стоном распахнулась. Ивон затолкнул Цезаря внутрь и поспешно заперся, навалившись плечом на старое дерево. Сражение с ледяным ветром вытянуло последние силы, и, когда замок наконец щёлкнул, навалилась усталость.

Ивон тяжело выдохнул и обернулся.

Цезарь сидел на полу, бессильно привалившись спиной к стене. Несмотря на роскошный мех его пальто, долго в таком холоде было не выдержать — из-за тяжёлой раны температура тела стремительно падала. Ивон принялся шарить по стене в поисках выключателя, чувствуя, как кончики пальцев немеют от мороза.

К счастью, электричество сработало. В тусклом свете лампы лицо Цезаря показалось ещё более бледным. Ивон хотел было подготовить место для отдыха, но была проблема — посреди гостиной всё так же лежал труп.

Хозяин дома застыл в той же позе, в которой Ивон видел его в последний раз. Из-за лютой стужи разложение ещё не коснулось плоти — старик просто превратился в ледяное изваяние. Вид этого окоченевшего тела вызвал у Ивона дрожь, не имевшую ничего общего с холодом.

Выбора не было. Лучше провести ночь под одной крышей с мертвецом, чем замерзнуть заживо под открытым небом. Ивон огляделся, гадая, почему в помещении гуляет такой сквозняк, и тут же осознал причину — окна в доме были разбиты вдребезги. Колючий северный ветер беспрепятственно врывался в гостиную, и на полу уже начали расти острые иглы сосулек.

«Чёртов ублюдок, только попадись мне снова».

Скрепя сердце, Ивон подхватил ковёр. Кровь на нём уже запеклась и почернела. Он накрыл тело Шишкина и, схватившись за ножки стула, оттащил его вместе с телом в самый дальний угол дома.

Затем пришла очередь окон. Найдя в кладовой инструменты, Ивон принялся заколачивать проёмы обломками досок. Стук молотка гулко разносился по притихшему дому. Когда работа была окончена, а сквозняк наконец стих, Ивон почувствовал слабое облегчение и тут же направился к Цезарю.

— Подняться сможешь? — спросил он, протягивая руку.

Цезарь ответил лишь долгим равнодушным взглядом. В этот момент он напоминал раненого хищника, которого невозможно приручить. Ивон так и стоял, затаив дыхание, пока Цезарь медленно не вложил свою ладонь в его.

Сердце пропустило удар, и Ивон непроизвольно выдохнул.

Поддерживая пошатывающегося мужчину, он усадил его поближе к камину и принялся за дрова. Огонь разгорался неохотно. Ивон сжигал охапки бумаги, отчаянно махал снятым пальто, пытаясь раздуть искру. Когда по поленьям наконец заплясали рыжие языки пламени, он не выдержал и радостно улыбнулся.

Послышался тихий смешок. Обернувшись, Ивон увидел, как Цезарь едва заметно касается пальцами своей щеки. Ивон провёл рукой по лицу и поморщился, заметив на ладони чёрную сажу.

— Ты удивительный человек, — негромко произнёс Цезарь, его голос вибрировал от слабой усмешки. — Кажется, выживешь, даже если тебя забросят в центр пустыни.

Ивон вопросительно вскинул бровь. Цезарь же покосился в сторону, где покоился Шишкин.

— Не думал, что ты предложишь вернуться сюда. Обычные люди трясутся от ужаса при виде трупа.

Ивону тоже было не по себе, но здравый смысл брал верх.

— Смерть пугает, — сухо ответил он. — Но замёрзнуть на улице — перспектива куда более реальная.

— Логично. Знаешь, иногда ты кажешься мне большим мафиози, чем я сам.

— Это всего лишь рациональность.

«Бред какой-то», — подумал Ивон, едва сдерживаясь, чтобы не возразить резче. Перед глазами всплыл образ Цезаря, хладнокровно палящего из пистолета, и от этого воспоминания невольно зазнобило. Из-за всей этой суматохи он едва не забыл, зачем вообще здесь оказался.

— И всё же… кто убил господина Шишкина? — пробормотал Ивон. — И ради чего?

За этим явно стоял кто-то, погрязший в коррупции. Но нанять снайпера? Это уже другой масштаб. Цезарь разделял его сомнения, но в его голове круг подозреваемых сужался гораздо быстрее.

«Ломоносов? Или кто-то ещё?» — Цезарь нахмурился, вглядываясь в огонь. Слишком явный и показательный стиль казни наводил на подозрения.

— Ты что-нибудь знаешь об этом Леониде? — спросил Ивон.

Цезарь едва заметно качнул головой.

— Он профи высокого класса. Но мне нет нужды знать снайперов в лицо.

Логично — Цезарь отдаёт приказы, а не исполняет их.

— Таких спецов ведь не так много, верно?

— Меньше десяти, — подтвердил Цезарь.

Ивон помрачнел. Единственный свидетель мёртв, и будущее судебного процесса виделось ему в тёмных тонах. Тот, кто это устроил, сейчас наверняка празднует победу.

— Может, депутат Жданов? — предположил Ивон. — Если они были в сговоре, это многое объясняет. У него и так полно исков.

— Вряд ли.

— Почему?

Цезарь не ответил сразу. Лишь спустя минуту задумчиво произнёс:

— Теперь исход суда под большим вопросом.

Ивон напрягся, но следующая фраза заставила его вскинуть голову:

— Впрочем, присмотреться к Жданову всё же стоит. Если он и Бердяев использовали одни и те же схемы, у Жданова должен быть свой «подставной» свидетель.

Цезарь тонко улыбнулся.

— Но это лишь моё предположение.

А Ивону идея показалась блестящей. Если они вывели на свет Бердяева, то и со Ждановым справятся. Живой коррумпированный депутат мог оказаться даже полезнее мёртвого свидетеля. Думая об этом, Ивон широко улыбнулся.

— А ведь это может сработать.

Цезарь пристально смотрел на него, и Ивон тоже не отвёл взгляда, продолжая улыбаться. Тишина в комнате стала сгущаться. Улыбки медленно таяли, уступая место странному давящему напряжению. Но ни один из них не отвернулся.

В горле у Ивона пересохло. Взгляд, не слушаясь хозяина, соскользнул ниже — к губам Цезаря. Невидимая сила тянула их друг к другу, безжалостно съедая последние сантиметры пространства. И лишь когда Ивон ощутил на своей коже чужое дыхание, наваждение спало. Он отшатнулся.

— Пожалуй… мне стоит заварить чай.

Он почти выбежал из комнаты, чувствуя спиной тяжелый взгляд Цезаря, который, казалось, физически касался лопаток. Оказавшись в спасительном полумраке кухни, Ивон привалился к стене и прижал ладонь к груди. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица, а внизу живота разливался сладкий тягучий жар. Унять сбившееся дыхание оказалось куда сложнее, чем заставить разгореться сырые дрова в камине.

Утро встретило их ослепительной белизной — ночной снегопад закончился, укутав мир в чистое покрывало. Ивон вынырнул из сна от резкого света, ударившего по глазам, и несколько секунд заторможенно моргал, пытаясь сфокусировать зрение. Первое, что выхватил взгляд — мягкое платиновое сияние совсем рядом. Спросонья он решил было, что это солнечный зайчик играет на стене, но через мгновение понял — это волосы Цезаря.

Тот крепко спал. Воспоминания о ночи вернулись обрывками: долгая возня с огнем, усталость и сон под одной на двоих тяжелой собольей шубой. Ивон помнил, как старательно отодвигался к краю, блюдя дистанцию, но утро расставило всё по-своему. Он проснулся непозволительно близко к Цезарю.

Странно, но вскакивать не хотелось. Затаив дыхание, Ивон позволил себе рассмотреть мужчину. Густые ресницы, обычно отливающие серебром, в косых лучах солнца казались выкованными из червонного золота. Светлые пряди в живописном беспорядке разметались по лбу, смягчая суровые черты, а вечно поджатые, жесткие губы сейчас расслабились. В голове некстати всплыла наивная фраза дочки хозяйки пансиона.

«Когда он спит, он похож на ангела».

Ивон колебался лишь секунду. Рука сама, повинуясь неосознанному импульсу, потянулась вперед. Пальцы ощутили тепло чужого дыхания, а затем невесомо очертили контур губ. Он слегка надавил на податливую кожу и тут же отдернул руку, но не отстранился. Лицо Цезаря было так близко. Кровь ударила в виски, сердце гулко ухнуло где-то в горле. Поддавшись необъяснимому порыву, он медленно подался вперед, чувствуя, как их дыхание сплетается в единый ритм.

В тот миг, когда веки уже начали опускаться, меж бровей Цезаря пролегла складка. Он просыпался.

Ивона словно ошпарило. Хмель мгновенно выветрился, уступив место ледяному ужасу: он едва не поцеловал его!

«Да я скорее язык себе откушу, чем позволю ему заметить», — пронеслась паническая мысль. Он подскочил, едва не запутавшись в полах шубы, и с позорной поспешностью ретировался в глубь дома.

Услышав удаляющиеся шаги, Цезарь медленно разлепил веки. Место рядом, еще хранящее тепло чужого тела, стремительно остывало. Он снова зажмурился, прячась от яркого света, и на мгновение прижался щекой к примятой подушке Ивона. Этим утром ему почему-то совершенно не хотелось вставать.

Покой длился недолго. Вскоре он снова открыл глаза, услышав возвращение Ивона. Тот застыл над ним с подносом в руках.

— Живо вставай, — скомандовал он.

Следующая фраза заставила Цезаря мгновенно стряхнуть остатки сна:

— Пора есть.

Цезарь повернул голову, недовольно покосился на поднос и наконец медленно сел, чувствуя ломоту в теле.

— На кухне слишком холодно, поешь здесь, — добавил Ивон. — Держи.

Вместо того чтобы взять поднос, Цезарь подозрительно прищурился.

— Ты… сам это приготовил?

— А кто ещё, по-твоему?

Цезарь смерил его тяжёлым взглядом и с явным опасением спросил:

— И что же там?

— Сэндвичи.

Лицо Цезаря в миг осунулось. Ивон же, сохраняя каменное выражение, вкрадчиво добавил:

— Нашёл в холодильнике мясо. Положил его туда.

Цезарь молчал, бледнея на глазах.

— И побольше, — добил Ивон.

Повисла гробовая тишина. Глядя на застывшее лицо Цезаря, Ивон понял, что ещё минута, и у того случится сердечный приступ. Он со стуком опустил поднос на пол.

— Да шучу я. Просто разогрел консервы.

— Фу-ух…

Увидев в тарелке обычный суп, Цезарь издал такой искренний вздох облегчения, что Ивон невольно скривился. Выглядел он так, будто только что избежал смертной казни.

— У меня едва сердце не остановилось, — на губах Цезаря наконец появилась слабая улыбка.

— Это была просто шутка.

— Больше так не делай. Мне хватает одного придурка, который обожает издеваться надо мной, используя то, что я ненавижу.

Ивон непонимающе моргнул. Цезарь не стал ничего объяснять, лишь добавил:

— Скоро ты сам с ним познакомишься.

Он потянулся к подносу, но Ивон опередил его. Он сам взял ложку, осторожно помешал суп и протянул её к губам Цезаря.

— Ну же. Открой рот.

Цезарь поднял на Ивона ставший ледяным взгляд. В воздухе повисло неловкое напряжение. Ивон недоуменно смотрел в ответ, не понимая, что не так.

— Я сам справлюсь, — отрезал Цезарь.

Словно доказывая свою независимость, он перехватил ложку и принялся есть сам. Ивон, запоздало почувствовав неловкость, пробормотал:

— Я просто хотел помочь, ты ведь ранен.

Цезарь ничего не ответил, продолжая молча поглощать еду с подчёркнуто невозмутимым видом. Ивон понаблюдал за ним какое-то время, а затем поднялся.

— Пойду принесу хлеб.

Уходя на кухню, он чувствовал досаду на самого себя. Вид Цезаря, который упрямо справлялся сам, вызвал в душе странный осадок, природу которого Ивону знать совсем не хотелось.

Обед был скудным: консервированный суп, ломтики ветчины и хлеб, который успел зачерстветь так, что крошился в пальцах. Они устроились прямо на полу у камина, где на углях еще теплилась жизнь. Вскоре Ивон ощутил, как ноги начинают немилосердно затекать. Заметив, что Цезарь тоже то и дело ерзает, пытаясь найти удобное положение, он предложил:

— Может, в следующий раз все же сядем за стол? Плевать, что там холодно.

Цезарь принял на редкость серьёзный вид.

— Сложный вопрос. Жизнь — это вечный выбор, не так ли?

В другое время Ивон бы непременно фыркнул от такого неуместного пафоса по поводу места для еды. Но сейчас он был вынужден согласиться. Выбор и правда был невелик: либо мучиться от онемевших мышц в тепле, либо сидеть с комфортом, но стучать зубами от ледяных сквозняков.

— В обоих случаях тело страдает, — подытожил Цезарь.

— Я думал о том, чтобы перетащить стол сюда, — заметил Ивон и после паузы добавил: — Но если мы поставим его здесь, нам придётся спать прямо на столе.

Цезарь неожиданно рассмеялся. Ивон с легким изумлением воззрился на него.

«Почему он смеётся над каждой моей фразой? Вроде не похож на человека, который раздаёт улыбки направо и налево».

— Это было бы неудобно, — отсмеявшись, сказал Цезарь. — Свалиться во сне и получить новую травму — сомнительное удовольствие.

Ивон вздохнул и принялся без энтузиазма помешивать свой суп.

— Хорошо хоть, что Леонид отступил. Если бы нам пришлось ещё и скрываться в таком состоянии, мы бы точно не выжили.

Он на мгновение задумался, а затем спросил:

— Но всё-таки, зачем нанимать такого профи, чтобы нас убрать? Есть догадки?

Единственным кандидатом казался Жданов, но Цезарь уже отверг эту версию.

— Стиль казни указывает на Ломоносовых.

Ивон вспомнил это название. Мощный синдикат, давний и непримиримый враг семьи Сергеевых. Их вражда давно стала легендой преступного мира, а покушения — кровавой рутиной. В памяти всплыли кричащие заголовки газет, которые он когда-то читал.

— Но старый лев вряд ли стал бы так открыто разбрасываться добычей, — добавил Цезарь.

— Старый лев?

— Глава Ломоносовых. Поговаривали, он слёг с тяжёлой болезнью, — глаза Цезаря сузились. — Устраивать подобное сразу после его возвращения к делам… это безрассудно.

— Тогда кто?

На губах Цезаря заиграла циничная усмешка.

— Предатель внутри моей организации.

Ивон опешил, а Цезарь продолжал как ни в чём не бывало:

— Я знал, что стоит мне тронуть Бердяева, как крысы начнут себя выдавать.

Ивон слушал его в каком-то оцепенении. Что он только что сказал?!

— Тронуть Бердяева? О чём ты? Ты же говорил, что просто хочешь законно забрать имущество…

Цезарь равнодушно пожал плечами.

— Будь это просто вопрос собственности, я бы поручил его своим юристам. Я обратился к тебе, потому что ты — чужак. Мне нужно было, чтобы информация не утекла раньше времени.

В голове у Ивона всё поплыло. Значит, вся эта затея с судом была лишь ширмой, чтобы выманить предателей? Цезарь вовлёк его в смертельную игру, манипулируя фактами и уликами, ради своих внутренних разборок?!

Ярость ледяной волной затопила сознание. Его обманули с самого начала.

— А я-то гадал, почему всё кажется таким странным, — Ивон смерил Цезаря гневным взглядом. — Так вот какова была твоя цель. Все эти слова об уликах и правосудии — просто бред. Ты использовал меня как приманку, чтобы вычислить врагов. Конечно… с чего бы тебе вообще заботиться обо мне?

Ивон почувствовал острую тошноту от собственного бессилия. Он винил себя, чувствовал вину перед Цезарем за его ранение… Каким же дураком он был! Наступил на те же грабли.

— Ты использовал меня до самого конца, — процедил он сквозь зубы.

Цезарь нахмурился.

— Это не использование. Это сделка.

— Сделка?

— Именно. Ты ведь тоже получил то, что хотел. Тебе нужны были доказательства, а мне — способ выявить оппозицию. Я не раскрыл тебе всех карт, но разве мы не договорились о сотрудничестве?

Цезарь говорил так спокойно и логично, что Ивон на мгновение потерял дар речи. Теоретически, Цезарь был прав. Цель Ивона оставалась прежней. Но чувства…

— Почему ты не сказал мне правду сразу?

— Потому что тогда ты бы не взялся за это дело.

Ивон почувствовал, как внутри всё натягивается. Этот человек видел его насквозь и умело расставил капканы.

Цезарь тем временем продолжил:

— Это было всего лишь делом, выгодным нам обоим. Каждый получил то, что хотел, так что не стоит так драматизировать...

— Я всё понял, — Ивон резко оборвал его на полуслове. — Хватит. Замолчи, пока я не лишил тебя языка этим ножом.

Он поудобнее перехватил столовый прибор, которым только что пилил ветчину, и выразительно взглянул на тусклое лезвие.

В ледяном взгляде Цезаря промелькнуло раздражение, но он, оценив чужое состояние, благоразумно промолчал. Ивон опустил глаза и продолжил механически жевать, хотя вкус еды давно исчез. Внутри всё клокотало.

«У этого человека мозг устроен совершенно иначе. Мы явно из разных миров».

Его злило, что Цезарь либо действительно не осознавал, что натворил, либо попросту вычеркнул его эмоции из уравнения, считая их несущественным фактором.

Ивон до боли стиснул зубы, чувствуя, как на скулах заиграли желваки.

«Но почему слова этого подонка так сильно меня ранят?»

Он уставился в тарелку с остывающим мутным супом. Кусок больше не лез в горло.

Снегопад, давший им короткую передышку, обрушился с новой силой. Набрякшее небо, казалось, решило похоронить этот дом под бесконечными слоями белого савана. Ивон подошел к окну, прильнув к узкой щели между досками, которыми сам же наспех заколотил разбитые рамы. Там, снаружи, мир исчез, растворившись в мутной круговерти. Он долго смотрел на этот хаос, а затем медленно повернулся к камину.

Огонь уже сдавался. Угли подернулись пеплом, пламя лизало дерево лениво и неохотно. Ивон подбросил пару поленьев; огонь на мгновение замер, будто раздумывая, но затем с жадным треском вгрызся в сухую древесину, взметнувшись вверх рыжими языками. По комнате поползло тепло, но лицо Ивона оставалось таким же мрачным и застывшим.

Дрова прогорали слишком быстро — и в этом крылась главная угроза. Поленница таяла на глазах, а буря за окном только набирала обороты. Пока перевал не расчистят, они замурованы в этом ледяном склепе.

Ивон принялся мысленно инвентаризировать ресурсы.

«Если растянуть консервы из кладовой и урезать пайки, протянем неделю. А когда дрова закончатся... что ж, в топку полетит мебель».

Губы искривила горькая усмешка. Даже в такой безнадежной ситуации его разум продолжал работать как отлаженный механизм, игнорируя бурю, бушующую в душе.

Он снова уставился на пляшущие искры.

По сути, так ли велика разница? Его отношения с Цезарем строились по тому же принципу, что и выживание здесь: сухой расчет, обмен ресурсами, и ничего личного. Каждый получает свое, сделка закрывается, и пути расходятся. Вывод был предельно ясен, логичен, но от этой ясности во рту разливалась горечь.

Ивон уже не мог обманывать себя. Его чувства к этому человеку изменились, и изменились бесповоротно.

«Смогу ли я когда-нибудь снова смотреть на него как прежде, когда мы вернёмся?»

Внезапный шорох, разрезавший тишину дома, вывел Ивона из мыслей. Со стороны жилых комнат донеслось тихое бряцанье, и вскоре звук повторился. Он бесшумно двинулся на шум. В кухне и ванной было пусто и темно. След вел дальше. Он осторожно приоткрыл дверь спальни.

В ледяной комнате, где температура была едва выше, чем на улице, и изо рта вырывались густые облачка пара, Цезарь сидел на краю кровати. Он был обнажен по пояс. Рядом, на тумбочке, стояла раскрытая аптечка.

Цезарь спокойно обрабатывал раны и накладывал повязки. Его движения были точными и выверенными — это движения человека, который привык полагаться только на себя и никогда не ждал помощи.

На его широкой, бугрящейся мышцами спине живого места не было: старые, побелевшие от времени шрамы переплетались со свежими багровыми кровоподтеками и глубокими порезами, создавая жуткую карту.

«Сколько же чувств ему пришлось убить в себе, чтобы получить каждый из этих шрамов?»

Ивон молча смотрел, как перекатываются жилы под кожей при каждом движении рук. И тишина комнаты становилась тяжелее.

«Он всегда справлялся один».

Ивон намеренно шагнул в комнату, намеренно громко наступая ботинками. Цезарь на миг застыл, а Ивон, не говоря ни слова, подошёл к кровати, открыл аптечку и вытянул кусок стерильной ваты.

— Я справлюсь сам, — сухо бросил Цезарь, не оборачиваясь.

— Я тоже кое-что умею, — невозмутимо ответил Ивон, пропитывая вату антисептиком. — В кино видел.

Он почувствовал, как Цезарь напрягся. Наверняка сейчас на его лице застыло то же выражение крайнего недоумения, что и утром, когда речь зашла о сэндвичах. Ивон не стал проверять; он просто прижал влажную вату к ране на лопатке. Рана должна была отозваться острой болью, но Цезарь даже не шелохнулся.

— Я всегда считал, что моя жизнь была суровой, — негромко произнёс Ивон, обрабатывая повреждённую кожу, — но рядом с тобой мне даже похвастаться нечем.

Он почувствовал, как по телу Цезаря прошла едва заметная вибрация — тот коротко, беззвучно усмехнулся.

— Не думал, что ты решишь мне помочь. Я был уверен, что ты мечтаешь меня придушить.

— Каким бы подонком ни был человек, я не стану его убивать.

На определение «подонок» Цезарь никак не отреагировал. В комнате снова воцарилось странное молчание. Лишь спустя пару минут Цезарь заговорил:

— Этого не должно было случиться. Я не планировал втягивать тебя в такое.

Ивон на мгновение остановился, а затем молча выбросил использованную вату в корзину. Стоило потянуться за чистой марлей, как его запястье внезапно перехватила чужая ладонь. Пальцы Ивона застыли в воздухе. Цезарь медленно потянул его руку к себе и прижался лицом к предплечью.

Сквозь плотную вязку свитера Ивон ощутил мягкое давление горячих губ. Брови невольно сошлись на переносице. Он замер, боясь шелохнуться и выдать охватившее его смятение, позволяя Цезарю делать всё, что тому вздумается.

Цезарь осторожно прихватил зубами край рукава, оттягивая ткань вверх. Обнажив запястье, он коснулся губами нежной кожи там, где, предательски сбиваясь, билась жилка. Пульс зачастил так неистово, что скрывать волнение стало бессмысленно. Ивон задержал дыхание, когда Цезарь, не отрываясь от его руки, едва слышно выдохнул:

— …Я подверг тебя опасности.

Ивон скосил глаза вниз, на светлую макушку; голос Цезаря звучал непривычно тяжело и подавленно.

— Пострадал здесь только ты, — глухо отозвался он.

Цезарь промолчал. Выждав паузу, Ивон продолжил своим обычным, лишённым эмоций тоном:

— Ты был прав. Каждый из нас получил то, что хотел, и на этом всё. Я тоже преследовал свои цели, так что не бери в голову, — он попытался высвободить руку. — В любом случае, когда это закончится, мы больше никогда не увидимся.

Этот холодный приговор, казалось, ударил Цезаря сильнее пули. Он рывком развернулся и снова вцепился в руку Ивона, заставляя того посмотреть себе в глаза.

— Что ты сейчас сказал?

Ивон нахмурился.

— Ты прекрасно меня слышал…

Договорить он не успел. Цезарь с яростной силой рванул его на себя. Не ожидав такого напора, Ивон потерял равновесие и рухнул на кровать, увлекая раненого за собой.

— Что ты творишь, ты…

— Ты, — Цезарь навис над ним, придавливая своим весом. — Больше никогда не смей говорить подобного. Я не прощу.

Ивон издал короткий, нервный смешок.

— Сначала используешь меня как приманку, а теперь несёшь этот бред?

Он попытался оттолкнуть грузное тело, но Цезарь перехватил его запястья и прижал их к матрасу.

— Ты слишком гордый, — выдохнул Цезарь ему в самые губы.

— Гордый? О чём ты вообще?..

На миг показалось, что губы Цезаря вот-вот тронет привычная усмешка, но его лицо оставалось серьёзным. Железная хватка на запястьях вдруг ослабла; вместо этого он бережно убрал упавшую на лоб прядь иссиня-чёрных волос, словно лаская их кончиками пальцев.

— Именно это меня в тебе и зацепило.

Шёпот опалил кожу, и в следующую секунду дистанция исчезла. То, что началось как осторожное касание, вспыхнуло, превращаясь в неистовую схватку. Ивон судорожно втянул воздух, но не оттолкнул. Ресницы дрогнули, и он медленно прикрыл глаза.

Это была капитуляция.

Почувствовав эту уступку, Цезарь окончательно утратил контроль. Он углубил поцелуй, вторгаясь и подчиняя, захватывая всё пространство. Их языки сплелись в жадном ритме; Цезарь то сминал губы Ивона, то на долю секунды отстранялся, чтобы снова впиться в них, выпивая чужое дыхание до последней капли.

Поцелуи следовали один за другим, сбиваясь в лихорадочную череду, где уже невозможно было разобрать, кто ведет, а кто подчиняется. Время растворилось, реальность сузилась до ощущения горячих губ и тяжести чужого тела. Когда Цезарь на долю секунды отстранился, чтобы глотнуть воздуха, Ивон, ведомый инстинктом, сам подался вперед, жадно ловя его рот. Их сбившееся дыхание смешалось в единый ритм, а острое, граничащее с болью возбуждение вырвало из груди обоих глухой стон.

Наконец Цезарь разорвал поцелуй. Он смотрел на Ивона с такой обнаженной жаждой, что перехватило горло. Но он не отвёл взгляда, выдержав этот напор.

С губ Цезаря сорвался тяжелый вздох — смесь отчаяния и невыразимой нежности. Ивон нахмурился, сбитый с толку этой внезапной переменой, но Цезарь продолжал смотреть на него как на божество. В глубине расширенных зрачков Ивон увидел собственное отражение — растрепанное и опаленное страстью.

Цезарь снова склонился к нему. Их дыхание, влажное и горячее, сплелось воедино. В тот миг, когда их языки встретились в мягком касании, в голове Цезаря пронеслась шальная мысль: «Даже Бог сейчас мне завидует».

Тишину нарушил судорожный выдох — Ивон уже не понимал, кому он принадлежал. Ясно было лишь одно: в эту секунду он осознал, насколько отчаянно жаждал этого поцелуя.

Перестав бороться с собой, Ивон позволил дыханию вырываться наружу хриплыми всхлипами. Ладони скользнули по обнаженным плечам Цезаря, оглаживая спину, чувствуя, как под пальцами перекатываются твердые мышцы.

— Ах… — Ивон запрокинул голову, открываясь навстречу ласкам.

Цезарь тут же приник к его шее, оставляя на бледной коже горящие метки. От невыносимого жара в голове стало пусто и звонко. Перехватив инициативу, Ивон резким движением перевернулся, подминая Цезаря под себя. Тот, не теряя ни секунды, рванул вверх край его свитера, жадно прижимаясь губами к обнажившейся груди.

— Ха-ах… — глубокий стон вырвался из самой груди Ивона.

Кожа встретилась с кожей. Стоило их соскам соприкоснуться в электризующем трении, как Цезарь хрипло выдохнул. Человек, который и бровью не повел, когда в его открытую рану лили спирт, теперь метался под Ивоном, задыхаясь от переизбытка чувств. Ивон прижался к его груди, прикусывая чувствительную плоть. Цезарь заскрежетал зубами и, в очередной раз меняя расстановку сил, перекатился по кровати, увлекая его за собой.

В пылу борьбы они потеряли равновесие и с глухим стуком рухнули на пол. Но даже удар не заставил разжать объятия. Снова оказавшись сверху, Ивон вжался пахом в бедро Цезаря. Сквозь грубую ткань они чувствовали обжигающий жар друг друга. Руки Цезаря, трясущиеся от нетерпения, рванули пряжку ремня Ивона. Тот ответил тем же, помогая стягивать мешающую одежду.

Когда ладонь Ивона наконец коснулась обнаженной плоти, Цезарь низко затонал. Ивон замер на секунду, приподняв голову. В ледяном воздухе неотапливаемой комнаты их тяжелое дыхание сталкивалось, образуя густые клубы пара. Лица, искаженные страстью, находились в опасной близости.

На мгновение в глазах Ивона мелькнула тень сомнения. Заметив эту заминку, Цезарь сжал ладонь на его затылке, притягивая к себе. Казалось, он принудил Ивона снова погрузиться в поцелуй, и тот, сдавшись, с новой силой толкнул язык в его рот. Ощущения стали запредельными. Чувствуя, как немеет кончик языка, Ивон принялся дразнить Цезаря, лаская нёбо, скользя по ряду зубов и касаясь самого корня языка. Дыхание Цезаря оборвалось, и Ивон едва успел отстраниться, чтобы не быть укушенным в порыве безумной страсти.

Стиснув челюсти до боли, Цезарь рывком стянул с Ивона брюки. Широкая, горячая ладонь сжала упругую ягодицу, притирая его ближе к себе. В тот же миг Ивон почувствовал, как их возбужденные тела соприкоснулись без преград, и в испуге распахнул глаза. Лицо Цезаря исказилось от острой гримасы наслаждения; он остановился, позволяя себе одно лишь это мгновение.

И заминка стала роковой.

Оглушительный грохот, донесшийся из глубины дома, заставил их замереть. Прерывистые вздохи оборвались. Оба, с пылающими лицами и бешено колотящимися сердцами, в оцепенении уставились друг на друга.

Но это было лишь начало. В коридоре раздался тяжелый топот армейских сапог, и следом чей-то сорванный крик:

— Цезарь! Где ты?! Цезарь!

Лицо Цезаря исказила гримаса бешенства. Впервые Ивон услышал, как из уст этого человека срывается отборная брань.

Ивон очнулся первым. Вскочив с пола, он принялся лихорадочно застегивать ремень, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства. Цезарь, тяжело дыша и всё ещё не остыв от страсти, сел на край кровати и резкими движениями натянул бельё. Но едва его пальцы коснулись пуговицы на брюках, мир взорвался.

Дверь спальни не просто открылась — она распахнулась с таким чудовищным треском, словно её вынесли тараном.

— Це-е-езарь!

Ивон, застыв с ремнем в руках, ошеломленно уставился на ворвавшегося. Существо, закутанное в объемный пуховик, больше походило на снежного йети, чем на человека. На плечах, шапке и огромных сапогах лежали сугробы, а за его спиной в дверном проеме бесновалась полярная вьюга, врываясь в тепло комнаты вихрем ледяной крошки.

Увидев этого гиганта, ростом почти с самого Цезаря, Ивон лишился дара речи. Однако этот снеговик, едва сорвав с головы обледеневший капюшон, тут же бросился к кровати.

— Боже мой, ты цел! Ты хоть представляешь, как я извёлся, Цезарь?! Я видел по датчикам, что твой пульс упал до критической отметки! Я уже собирался вырезать здесь всех к чёртовой матери, если бы с тобой что-то случилось!

Мужчина поднял невообразимый шум. Он попытался на радостях сгрести Цезаря в охапку, но тот, даже не вставая с постели, просто выставил вперед ногу. Тяжелая подошва ботинка впечаталась точно в солнечное сплетение визитера.

С глухим стуком мужчина отлетел назад и рухнул на пол, а Цезарь, сверкнув глазами, ледяным тоном бросил:

— Закрой рот. Слишком шумно.

Он снова буркнул что-то себе под нос, отворачиваясь. Ивон не расслышал слов, но по интонации безошибочно угадал очередное проклятие.

Впрочем, незваного гостя это не смутило. Он резво подскочил с пола и затараторил с прежним жаром:

— Уходим. Я привёз врача. Рассказывай, что стряслось? Здесь все на ушах стояли. Судя по следам, ты потерял уйму крови. Шока не было?

Он сыпал вопросами с пулеметной скоростью, будто заранее знал, что произошло с Цезарем.

Тот тяжело поднялся и, прежде, чем выйти из разгромленной комнаты, обернулся.

— Выходи не спеша, — низким голосом сказал он Ивону.

Дмитрий — а это был именно он — уловил в голосе брата несвойственную ему мягкость. Он с любопытством вытянул шею, пытаясь рассмотреть Ивона за широкой спиной Цезаря. Но не успел он и рта раскрыть, как Цезарь накрыл его лицо своей огромной ладонью и, словно нашкодившего щенка, грубо вытолкал в коридор.

Дверь захлопнулась. Ивон остался один в тишине, пытаясь унять дрожь в коленях и привести мысли в порядок.

Когда они наконец вышли на улицу, в лицо ударил жесткий мороз. Цезарь на ходу нахмурился, скользнув взглядом по изуродованной входной двери — петли были вырваны с мясом. Спрашивать имя вандала не имело смысла.

— Царь, вам нужно немедленно в тепло, такая стужа погубит вас! Скорее в вертолёт, обработаем раны внутри! — врач, увидев полуобнажённого Цезаря, едва не лишился чувств от ужаса.

Цезарь обернулся, и Дмитрий, поняв его немой вопрос, кивнул:

— Иди, прими помощь. О твоём друге я позабочусь сам.

Он понизил голос и добавил:

— Твоё давление упало до шестидесяти. Мы летели сюда, готовясь к настоящей войне.

И действительно, лица бойцов личной гвардии были жесткими, готовыми к решительным действиям. Один из телохранителей набросил на плечи Цезаря тяжелое зимнее пальто, скрывая полуобнаженное тело от пронизывающего ветра.

— Что произошло на самом деле? У меня чуть сердце не выпрыгнуло, — пробормотал Дмитрий, провожая Цезаря к трапу.

Тот продолжал идти, глядя строго перед собой.

— Нас ждал снайпер. Пустяки, я лишь слегка задет.

— Снайпер?

Глаза Дмитрия опасно сузились. Лицо Цезаря утратило маску безразличия — от него исходила такая аура жажды крови, что Дмитрий невольно затаил дыхание.

— Раз им так по душе методы Ломоносовых, — произнёс Цезарь, — мне придётся ответить им тем же.

Дмитрий, услышав этот приговор, лишь прищурился в предвкушающей улыбке.

— Разумеется, Царь.

***

Оставшись один, Ивон принялся приводить себя в порядок после прерванной близости. Занятие не из приятных.

Закончив, он вышел из спальни. Гостиная встретила тишиной; дом казался внезапно вымершим и опустевшим. Ивон недоуменно огляделся и почти у самого выхода столкнулся с тем самым «снеговиком», который как раз возвращался в дом.

Завидев его, гигант стряхнул снег с плеч и широко улыбнулся.

— Господин адвокат, кажется, мы ещё не были представлены лично.

Ивон непроизвольно нахмурился. «Он меня знает?» Бесцеремонный тон незнакомца заставил его настороженно замолчать, но тот, ничуть не смутившись, протянул руку:

— Я Дмитрий. Двоюродный брат Цезаря.

Ивон с любопытством и странным чувством присмотрелся к нему: Дмитрий чем-то напоминал Цезаря, но по своей сути казался полной противоположностью. После короткого рукопожатия Дмитрий сразу перешёл к делу:

— Цезаря сейчас латают. Пойдём, я провожу.

Подняв с пола свое пальто, Ивон последовал за ним на улицу. Снегопад почти утих, лишь редкие крупные хлопья лениво кружились в ледяном воздухе, оседая на ресницах. Сугробы намело до колен, идти было тяжело, и Ивон старался ступать след в след за широкой спиной Дмитрия, пробивающего путь.

— Как вы нас нашли? — спросил он, не выдержав. — Мне говорили, что из-за бурана всё сообщение отрезано.

Дмитрий негромко рассмеялся, не оборачиваясь.

— Координаты зашиты прямо в теле Царя.

Ивон удивлённо моргнул, и Дмитрий пояснил:

— У Цезаря под кожей электронный чип. Если он ранен или его жизни угрожает опасность, система тут же подаёт сигнал. Датчики отслеживают пульс и температуру, так что любой критический сбой запускает тревогу. А спутник передаёт точное местоположение. Мы найдём его, даже если он окажется на дне океана.

Ивон лишился дара речи. О подобных технологиях он только слышал, но никогда не думал, что столкнется с этим в реальности. Это казалось чем-то из совершенно другой жизни.

Пока он переваривал услышанное, Дмитрий остановился у вертолета.

— Ну, заходи.

Перед ними, разрезая лопастями воздух, высилась огромная винтокрылая машина. Ивон вновь ощутил растерянность. Тяжёлый военный вертолёт, используемый для частных нужд — это не укладывалось в голове. Когда он уже занес ногу над трапом, Дмитрий вдруг придержал его за локоть и, склонившись, негромко спросил:

— Мне вот что интересно… чем вы там занимались вдвоём?

Ивон замер и медленно обернулся. Лицо Дмитрия оставалось открытым и веселым, но в глубине глаз плясали лукавые искорки.

— Дом промёрз насквозь, а в той комнате было по-настоящему жарко. Откуда это пекло? Да и на спине у Цезаря синяки, которые явно оставил не снайпер…

Намекающий тон и эта бесстыдная ухмылка заставили Ивона помрачнеть.

— Я не обязан перед вами отчитываться.

Он хотел было пройти дальше, но голос Дмитрия, внезапно ставший холодным, заставил его остановиться:

— Не могу понять, станет ли твоё присутствие для Цезаря благом или ядом.

Ивон почувствовал, как Дмитрий шагнул вплотную. Горячее дыхание коснулось уха, когда тот прошептал:

— Если ты превратишься в помеху, я убью тебя с самой лучезарной улыбкой. Просто имей это в виду.

Бросив это как бы между прочим, он, насвистывая, легко взбежал по трапу и скользнул внутрь, оставив Ивона стоять в оцепенении посреди снежного поля.

Внутри вертолёта царил организованный хаос. Салон больше напоминал мобильный штаб или операционную: повсюду мигали мониторы, люди суетились, перекрикивая гул турбин. Ивон увидел Цезаря в центре этого урагана. Он сидел, окружённый плотным кольцом охраны и медиков.

Врач и несколько помощников возились с оборудованием, назначение которого Ивону было неизвестно. Дмитрий уверенно протиснулся сквозь толпу к брату и что-то негромко зашептал ему на ухо. Цезарь слушал его, сосредоточенно сдвинув брови.

Вскоре медики закончили первичный осмотр и дали отмашку пилотам. В салон хлынули остальные бойцы — настоящая карманная армия, существующая лишь ради одного человека. Лучшие хирурги, аналитики, элитные гвардейцы.

В этот момент Ивон остро ощутил разверзшуюся между ними пропасть. Человек, с которым он ещё час назад делил одно дыхание, теперь казался бесконечно далёким.

С тяжёлым сердцем Ивон отыскал свободное кресл. Вертолёт дрогнул, двигатели взревели на пределе мощности, и тяжёлая машина, качнувшись, оторвалась от земли, взяв курс на материк. Навалилась дикая усталость. Прикрыв глаза и слушая монотонный гул винтов, Ивон пытался понять, что ждёт его впереди, но мысли путались.

Полёт прошёл как в тумане. Когда шасси коснулись посадочной площадки, всё повторилось, и Цезаря, всё ещё окружённого свитой врачей, немедленно увели в дом. За всё время пути им не удалось перемолвиться и словом.

Ивон остался стоять у вертолёта, провожая процессию взглядом. Он долго смотрел на освещённые окна второго этажа особняка, где, судя по всему, располагались покои Цезаря. Силуэты людей метались по занавескам, там кипела жизнь.

Ивон постоял ещё немного, а затем направился к своему флигелю.