Глава 21

— Ла-ла, ла-ла-ла... — тихое мурлыканье лилось с губ в такт мелодии, звучащей в наушниках.

Вальяжно расположившийся в кресле окна человек, казалось, всецело наслаждался безмятежным послеобеденным отдыхом. Тёмные непроницаемые очки скрывали взгляд, пока он лениво перелистывал шуршащие страницы свежей газеты. Перед ним на столе стояла чашка эспрессо, чей горьковатый аромат смешивался с запахом типографской краски. Он как раз отвёл глаза от новостных колонок и потянулся к крепкому напитку, когда до его слуха донёсся приглушённый хлопок далёкого выстрела.

На губах Дмитрия расцвела оржествующая улыбка.

— Бинго, — выдохнул он, и в этом коротком слове прозвучал вкус удачно завершённой охоты.

***

В прозрачном пластике капельницы медленно поднимались крошечные пузырьки воздуха. Пакет с физраствором, ещё недавно полный, опустел уже на две трети. Ивон застыл, не отрывая тяжёлого взгляда от мертвенно-бледного лица Михаила. Он почти не помнил, как они оказались в больнице — в памяти остались лишь обрывки сирен и мелькание белых коридоров. Разум, парализованный паникой, до сих пор отказывался работать чётко. Оцепенение сковало мысли, и Ивону оставалось только сидеть в тишине, наблюдая за неподвижным телом человека, который оказался его отцом.

Тишину палаты нарушил нетерпеливый стук. Дверь распахнулась, и внутрь влетел мужчина.

— Господин Ломоносов!

Это был Лев, верный подручный Михаила. Он выглядел так, будто сам только что заглянул в могилу. Когда Ивон поднялся, Лев даже не удостоил его взглядом — он бросился прямо к кровати, лихорадочно осматривая состояние босса. Лишь убедившись, что тот жив, он резко обернулся к Ивону с яростным огнем в глазах.

— Как это произошло?! Рассказывайте немедленно!

— Мы выходили из музея, — глухо отозвался Ивон. — Внезапно появился какой-то мужчина и напал на нас...

— Кто посмел?! Какая мразь решилась на такое?!

Ивон поёжился. Если Лев узнает, что Михаил подставился под пулю, закрывая сына собой, он, скорее всего, первым делом свернёт шею самому Ивону. Он предпочёл промолчать, вновь переводя взгляд на отца. Чувства внутри завязались в болезненный узел.

Как только весть о ранении Михаила разлетелась, больницу мгновенно наводнили люди Ломоносова. Бойцы заняли каждый угол: они стояли в коридорах, у лифтов, под окнами. Опасаясь повторного покушения, люди синдиката превратили госпиталь в неприступную крепость, готовясь держать оборону всю ночь.

Михаил пришёл в себя только после полуночи; Ивон, не покидавший палату, сразу заметил движение его век.

— Вы как? Слышите меня? — быстро спросил он.

Михаил несколько раз моргнул, глядя в потолок затуманенным взглядом.

— Вы в больнице, — поспешил объяснить Ивон. — Вас ранили, но вас успели довезти и прооперировать.

Ивон почувствовал внезапный укол сомнения.

«Он ведь пострадал из-за меня. Не использует ли он теперь свою рану как повод, чтобы привязать меня к себе чувством вины?»

Видимо, подозрение отразилось на его лице. Михаил едва заметно и очень горько усмехнулся. Ивон неловко улыбнулся в ответ, и старик тут же перевёл тему, чтобы сгладить момент.

— Снаружи какой-то шум. Что там происходит?

Несмотря на беспамятство, его обострённое чутьё уловило суету.

— Ваши люди, — честно ответил Ивон. — Оцепили всё здание. Наверное, из-за этого шумно.

Михаил недовольно цокнул языком. Ивон замолчал, а старик добавил:

— Подняли переполох из-за такой ерунды... Нынешнее поколение совсем измельчало, сердца как у цыплят. Не находишь?

Он смотрел на сына, словно приглашая разделить это пренебрежение, но Ивон лишь попытался оправдать их рвение:

— Они просто боятся за вас. Проверяют каждого медика, прежде чем впустить в...

Внезапно он оборвал себя.

«И зачем я это всё ему выкладываю? Будто я сам стал частью их системы».

Михаил долго и внимательно наблюдал за его замешательством, а затем тихо произнёс:

— Возможно, я совершил ошибку. Раз уж в твоих жилах течёт эта кровь, тебе не удастся полностью выйти из игры. Я лишь хотел защитить тебя... Мне казалось, что у меня достаточно власти. Был уверен, что смогу удержать тебя рядом, и никто не посмеет и пальцем тебя тронуть.

Михаил сделал паузу и добавил с болезненным самоочернением:

— Я был слишком горд.

В палате воцарилась тишина. Ивон молча смотрел на него, не зная, что сказать, а когда все же собрался с духом, чтобы ответить, снова раздался стук. Подойдя к двери и чуть приоткрыв её, он увидел Льва.

— Мне нужно доложить кое-что важное. Он пришёл в себя?

— Да, входите, — ответил Ивон, но не успел он договорить, как Лев буквально ворвался внутрь.

Ивон едва успел отступить, чтобы не получить дверью по лицу. Не замечая ничего вокруг, Лев бросился к кровати и упал на колени перед Михаилом.

— Господин Ломоносов, вы очнулись! Какое счастье... Мы так переживали! Слава Богу, свершилось чудо!

Михаил посмотрел на подчиненного сверху вниз — в его взгляде не осталось и следа той мягкости, с которой он только что говорил с сыном.

— Прекрати, Лев. Устроил балаган из-за какой-то пули.

Перед Ивоном внезапно предстала суть этого человека, скрытая за маской сентиментального старика. Настоящий Лев. Ивон поразился, как легко отец вернул себе облик властного мафиози.

«Знала ли мама его таким? Видела ли она этот холод?»

— Какова обстановка? — отрывисто спросил Михаил. — Кто командует? Владимир?

— Да, пока что он... — Лев запнулся и бросил быстрый взгляд на Ивона. — У нас не было другого выбора в такой спешке. Прошу, простите нас.

— Я понимаю. Ближе к делу. Вы нашли стрелка? Кто заказчик?

— Ах, да, — Лев помрачнел, его лицо исказилось. — Оказалось... это дело рук Сергеевых.

Глаза Михаила хищно сузились, а лицо Ивона в тот же миг окаменело.

***

— Ломоносов получил пулю?

Юрий, стоявший перед Цезаряем с докладом, невольно втянул голову в плечи.

— Так точно. Нападение произошло средь бела дня на оживлённой улице. Говорят, жизненно важные органы не задеты, угрозы смерти нет, но...

Цезарь молча нахмурился, и между светлых бровей пролегла глубокая складка.

«Кто мог пойти на такую дурость?»

Дурное предчувствие накрыло с головой. В нынешней ситуации, когда конфликт между синдикатами накалён до предела, все подозрения падут исключительно на Сергеевых. Михаил не из тех, кто прощает удары в спину; он вгрызётся в глотку каждому, кого сочтёт виновным. Но самым паршивым было то, что сам Цезарь не мог быть до конца уверен в своих людях. Среди верхушки клана хватало тех, кто готов действовать в обход его приказов — тех, кто спит и видит, как бы посильнее уязвить Ломоносова.

«Кто из них...»

Цезарь сузил глаза, в его сознании, словно кадры кинохроники, пронеслись лица верных и не очень соратников.

— Что с сыном Ломоносова? — наконец спросил он.

— Сообщают, что он всё время находится при нём. Не отходит от постели ни на шаг, — поспешно ответил Юрий.

— Понятно...

Цезарь замолчал. Юрий замер, ожидая дальнейших распоряжений, но его босс лишь глубоко затянулся сигарой, выпуская густое облако дыма.

«Он бросит тебя и уйдёт», — слова Дмитрия вновь всплыли в памяти. Семена сомнения, пустившие корни в душе, разрастались с пугающей скоростью.

Сквозь серую дымку лицо Цезаря казалось высеченным из камня. Это не могло закончиться вот так. Он отказывался верить, что всё с самого начала было ложью. Те поцелуи, та страсть, те мимолётные касания и взгляды... Неужели всё это — лишь тонкая игра?

— Выйди, — бросил он спустя долгую паузу.

Юрий отвесил низкий поклон и поспешил скрыться за дверью. Когда щелчок замка возвестил о полном одиночестве, Цезарь откинул голову на спинку кресла. Пальцы, сжимавшие сигару, едва заметно напряглись. Он до боли закусил губу, борясь с собственным отчаянием.

«Вернись ко мне. Я всё ещё хочу верить тебе», — подумал он, закрывая глаза. Но складка между бровей так и не разгладилась.

***

В густых сумерках больничной палаты Ивон утонул в тяжёлых раздумьях. Лев, преданный пёс и верный соратник «льва», только что покинул помещение, получив последние указания, и теперь они остались вдвоём. Ивон сидел в жёстком кресле для посетителей, чувствуя, как ночная прохлада пробирается под одежду.

— Тебе не спится? — тихий голос Михаила заставил Ивона вздрогнуть.

Тот поднял голову и встретился взглядом с отцом. Старик смотрел на него, и в его глазах больше не было того пугающего холода, что Ивон видел совсем недавно.

— Да так... Есть о чём подумать.

Михаил смотрел на него с мягкостью, которую никогда не демонстрировал подчинённым. В этом взгляде читалась почти болезненная нежность, заставлявшая забыть, что перед ним — жестокий глава синдиката, чьи руки по локоть в крови.

«Интересно, знала ли об этом мама? Наверняка он скрывал свою истинную суть до самого конца».

Михаил чуть повёл головой, заметив его странное выражение лица.

— Почему ты так на меня смотришь?

Ивон долго молчал, прежде чем наконец решился.

— И всё же... я не смогу.

«Если бы ты тогда сказал ей правду», — подумал он, — «Быть может, она бы не ушла?»

— Что именно ты не сможешь? — переспросил Михаил, хотя в глубине души, кажется, уже знал ответ.

— Я не смогу вести такую жизнь. Я вырос в другом мире. Здесь всё слишком... жестоко. Мне не место в этой среде.

— Я ведь рядом... — начал было Михаил, но осёкся. Губы мелко задрожали. Потребовалось время, чтобы он вновь обрёл дар речи. — Я дам тебе всё, что пожелаешь. Только останься. Ты нужен мне, Ивон. Слышишь? Ты мне нужен.

Старик судорожно вцепился в руку сына. Ивон опустил взгляд на сухие, исчерченные венами пальцы. Внутри не было обжигающей любви или ярости — лишь чувство долга и неизбежности. Он понимал, этот человек — его отец, и от этого факта не сбежать, как ни старайся.

— Простите меня.

«Я не могу последовать за тобой. И предать Цезаря я тоже не в силах», — подумал Ивон, ощущая, как сердце пропускает удар при упоминании этого имени.

— Всё, что я должен был сделать в России, закончено. Мне пора уходить.

Он выбрал единственный возможный путь — оставить их обоих. Вырваться из этого круга крови и лжи, пока он не поглотил его окончательно.

Михаил замер, поражённый окончательным вердиктом сына. Он смотрел на Ивона широко открытыми, полными отчаяния глазами. Ивон мягко высвободил руку, но тут же перехватил ладонь отца, сжимая её в прощальном рукопожатии.

— Я рад, что мы встретились.

Михаил ничего не ответил — лишь в уголках морщинистых глаз скопилась невыносимая мука и запоздалое раскаяние. Он вдруг потянул Ивона на себя и крепко прижал к груди. В этом первом и последнем объятии старый лев словно пытался передать всю ту нерастраченную любовь, на которую был способен.

— Что ж... Иди, — голос Михаила дрогнул от слёз. — Я отпускаю тебя. Но запомни, сын мой: это происходит в первый и в последний раз.

Он отстранился и посмотрел Ивону прямо в глаза. Теперь это был взгляд зверя, не терпящего неповиновения — тот самый взгляд, который заставлял трепетать врагов.

— Если найду снова, я тебя больше не выпущу.

Ивон проследил за тем, как по щеке отца скользнула одинокая слеза. Он молча выдержал этот тяжелый взгляд, а затем бережно, но непреклонно снял сжимавшие его плечи ладони и выпрямился.

Склонившись в глубоком поклоне, Ивон отдал свою последнюю дань этому человеку.

Затем он развернулся и пошёл к выходу. Плечи его были расправлены, шаг — уверенным и размеренным. Он шёл вперёд, не колеблясь, не замедляясь и ни разу не оглянувшись назад. Дверь палаты тихо закрылась, отсекая его от мира теней, а Михаил Ломоносов остался в пустоте, пытаясь взглядом удержать исчезающий след своего сына.

***

Цезарь отрешённо наблюдал, как за окном сгущаются сумерки. Рабочий день давно истёк, но уходить он не собирался.Потяжелевший взгляд блуждал по пепельным тучам, тяжело наползавшим на город — они несли с собой промозглую, бесконечную ночь. На плечи давил привычный, но оттого не менее изматывающий груз. Крысиная возня внутри организации, постоянные нападки конкурентов... Однако сейчас всё это казалось мелким, отступая перед одной-единственной, пульсирующей в висках мыслью.

«Почему он не звонит?»

Цезарь сверлил взглядом телефон. Казалось, он пытался прожечь в нём дыру, заставить ожить усилием воли, но аппарат хранил молчание.

Тишину разорвал резкий щелчок замка. Массивная дверь распахнулась без стука, заставив Цезаря болезненно поморщиться — звук резанул по натянутым нервам. Дмитрий, не утруждая себя формальностями, пересёк кабинет.

— В итоге всё обернулось именно так, — бросил он прямо с порога.

Цезарь лишь мазнул по кузену тяжёлым раздраженным взглядом. Дмитрий, наслаждаясь моментом своего триумфа, неспешно и картинно стянул пальто.

— Я знал, что выиграю этот спор, но без реальных ставок это чертовски скучно. Знал бы — поставил бы на кон миллион-другой рублей.

— Ближе к делу, — хрипло огрызнулся Цезарь.

Терпеть словесные кружева родственника сейчас не было ни малейших сил. Цезарь прикрыл веки и с силой, вмял кончики пальцев в глубокую складку между бровей, безуспешно пытаясь унять раскалывающую голову боль.

— Твой малый покидает Россию, — будничным тоном произнёс Дмитрий.

Рука Цезаря замерла. Он распахнул глаза и впился в Дмитрия взглядом, вспыхнувшем опасным огнем. Тот в ответ лишь насмешливо прищурился, явно упиваясь произведённым эффектом.

— Твой драгоценный адвокат, похоже, не собирается к тебе возвращаться.

Заметив, как черты лица Цезаря каменеют, Дмитрий добавил:

— Говорят, собирается на поезд. Совсем скромно для наследника Ломоносова, не находишь? — он вальяжно примостился на край рабочего стола. — Я ведь предупреждал, он предаст тебя и сбежит при первой же возможности.

Воздух в кабинете, казалось, вымерз. Взгляд Цезаря заледенел, а дыхание сбилось в тяжёлый, прерывистый ритм. Дмитрий подался вперёд, хищно сокращая дистанцию. Между их лицами оставались считаные сантиметры; в уголках глаз кузена уже плясала торжествующая, усмешка.

— Тебя бросили, Цезарь, — прошептал он.

Низкий смех Дмитрия смешался с шорохом ткани. В следующее мгновение Цезарь резким движением отшвырнул его от себя. Схватив пальто, он стремительно шагнул за дверь, не проронив ни звука.

Оставшись в одиночестве, Дмитрий ещё с минуту сидел неподвижно, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Затем взгляд медленно скользнул к пустующему креслу главы. Он неспешно поднялся, обогнул массивный стол и опустился в глубокую кожу. Сняв трубку, он набрал номер.

Едва на том конце ответили, от прежней насмешливости Дмитрия не осталось и следа. Голос зазвучал сухо и по-деловому жестко.

— Царь сорвался с места. Да, именно. Как я и предполагал, известие об адвокате подействовало безупречно. Теперь связь между Царём и Ломоносовым станет очевидна всем.

Он сделал небольшую паузу, вглядываясь в серые тени на стене, и добавил:

— Ждать дальше бессмысленно. Мы дали ему достаточно шансов проявить благоразумие.

В глазах вспыхнул острый блеск, а на губах заиграла холодная улыбка.

— Нам не нужен вождь, который забыл, что такое русская гордость.

***

На пустынном перроне гулял лишь промозглый ветер. Когда последний дежурный скрылся в подсобке, единственным живым силуэтом на платформе остался Ивон. До хруста в пальцах сжимая ручку дорожной сумки, он вглядывался туда, где стальные нити рельсов растворялись в сизой дымке. Он уезжал, так и не найдя в себе смелости попрощаться с теми, кто успел стать ему дорог. Это походило на бегство — жалкое, постыдное и поспешное.

Он вспоминал лица соседей, лица друзей.

Из тумана начал вырисовываться слепой контур поезда. Тяжёлый состав неумолимо приближался; нарастающий гул, казалось, разрезал самый воздух. Ивон заворожённо смотрел на надвигающийся локомотив.

Он не цеплялся за прошлое и гнал от себя раскаяние. Но где-то глубоко под рёбрами вдруг заворочалась острая боль.

«Я больше никогда тебя не увижу», — резанула мысль, на секунду выбив кислород из лёгких.

Наверное, он уходил молча лишь потому, что был трусом. Или подлецом. А скорее всего — и тем, и другим сразу.

«Разве я когда-нибудь бежал вот так?» — спросил он себя. Конечно, он планировал выйти на связь. Позже. Когда осядет на новом месте. Просто чтобы бросить дежурное «привет».

Но явно не сейчас.

— Чёрт бы всё побрал, — процедил он сквозь зубы.

Внезапный звук шагов заставил его резко обернуться. На платформе не должно было быть ни души.

Никого, кроме него самого и этого мужчины.

Ивон застыл. Лицо Цезаря ничуть не изменилось с их последней встречи — всё та же идеальная, пугающе холодная красота. В голове бился лишь один оглушающий вопрос: как он его нашёл?

Ивон не мог заставить себя шевельнуться, пока Цезарь с неотвратимостью рока сокращал разделявшее их расстояние. Всё дальнейшее развернулось в каком-то искажённом времени. Мужчина выхватил из-под полы пистолет. Вскинул руку. Чёрный зрачок дула замер, нацеленный точно в грудь. Указательный палец медленно лёг на спусковой крючок.

Ивон видел каждую деталь с пугающей ясностью, словно время решило напоследок вдоволь над ним поиздеваться.

Оглушительный грохот разорвал сонную тишину вокзала, эхом отскочив от бетонных перекрытий. В то же мгновение левое плечо прошила острая, раскалённая добела боль.

— Что?.. — только и смог выдохнуть Ивон, ошеломлённо уставившись на свою одежду.

Крохотное алое пятнышко, похожее на случайную каплю дождя, стремительно расползалось по ткани, наливаясь густой темнотой. Прежде, чем шокированное сознание успело подать сигнал о ранении, прогремел второй выстрел. Удар оказался такой силы, что Ивона отшвырнуло назад. Он тяжело рухнул на ледяной бетон, мир перед глазами дико закружился и опасно накренился. Когда серая пелена немного рассеялась, он скосил взгляд на свою ногу — ткань на бедре на глазах пропитывалась липкой, тёмной кровью.

Цезарь подошёл вплотную. Взметнулись полы пальто, и над поверженным Ивоном вновь нависло воронёное дуло. Превозмогая подкатывающую к горлу тошноту и нарастающий звон в ушах, Ивон заставил себя поднять тяжёлый взгляд на своего палача.

— Я... я собирался связаться с тобой, — с трудом прохрипел он, глотая воздух.

Цезарь коротко усмехнулся.

— И когда же?

Ивону нечего было ответить. Его молчание лишь подтвердило подозрения Цезаря, и тот опасно сузил свои ледяные глаза.

— Это ты сделал меня таким, — едва слышно прошептал он.

Слова скользнули по слуху Ивона, словно холодное дыхание самой смерти. Он неотрывно смотрел в эти тёмные, влажные от невысказанных эмоций глаза, в которых навсегда застыла беспросветная горечь свинцового неба, и на одно долгое мгновение забыл, как дышать.

В ту же секунду палец Цезаря снова вдавил курок.

Последнее, что успело зафиксировать угасающее сознание, прежде чем его окончательно поглотила темнота, — этот громовой раскат, поставивший жестокую точку в истории его свободы.

Обжигающая боль расходилась по телу, сковывая каждую мышцу. В горле пересохло до хрипа, а раны ныли так нестерпимо, словно истерзанную плоть раз за разом прижигали калёным железом. Казалось, всё нутро охвачено пожаром.

Ивон с трудом разомкнул веки. Попытался сделать судорожный вдох, но реальность не спешила обретать чёткость; очертания комнаты расплывались. Потолок плыл перед глазами, кровать под ним, казалось, покачивалась, а воздух обжигал разгорячённую от лихорадки кожу. Лишь спустя несколько секунд он осознал, что мир стоит на месте. Это собственное тело подводит его.

— Гхм… — лицо Ивона исказила судорога, и он прикусил губу, сдерживая стон.

Внутри пульсировало странное чувство инородности. Разум, затуманенный жаром, не сразу позволил разобрать, где именно болит сильнее всего. Но стоило неосторожно повести поясницей, как Ивон в шоке распахнул глаза от резкого, совершенно незнакомого ощущения где-то слишком глубоко внутри. Словно нечто твёрдое и обжигающе-горячее прокладывало себе путь сквозь его беззащитные внутренности, бесцеремонно растягивая и сминая их. Зрение вдруг прояснилось, однако дурнота лишь подкатила к горлу с новой силой. Ивон прерывисто задышал и уставился перед собой остекленевшим взглядом. Именно в этот момент над ним раздался знакомый низкий тембр:

— Проснулся всё-таки.

Голос Цезаря звучал настолько холодно, что Ивона пробил озноб. Но настоящим ударом стало осознание — Цезарь был абсолютно наг. Жар его крупного тела ощущался слишком явственно. И они оба лежали в этой смятой постели, обнажённые, скованные интимной, до дрожи пугающей близостью.

Ивон судорожно моргнул, пытаясь осознать происходящее.

«Неужели это бред? Просто кошмарный сон?»

Он попытался ухватиться за эту иллюзию, но вспышка острой боли в раненых конечностях была слишком реальной. Память услужливо подкинула обрывки воспоминаний: перрон, выстрелы, вкус крови во рту.

— Что ты... что ты творишь?! — сорвался на хриплый, полный ужаса крик.

В порыве ярости и паники Ивон вскинул ногу, пытаясь оттолкнуть от себя Цезаря. Послышался глухой удар. Чужое тело с влажным звуком покинуло его нутро, и Ивон невольно вскрикнул, ощутив внезапную пустоту внизу живота.

Медлить было нельзя. Стиснув зубы до скрежета, он попытался резко приподняться, но в то же мгновение стальные пальцы Цезаря сомкнулись на его лодыжке и с силой рванули обратно.

— А-а-ах!

Душераздирающий крик вырвался из самой глубины лёгких. Боль, подобно электрическому разряду, прошила всё тело. Ивон уткнулся лицом в подушку, судорожно глотая воздух и пытаясь не провалиться в обморок от этого невыносимого истязания. А сверху, как ни в чём не бывало, раздался безучастный голос Цезаря:

— Тебе лучше не дёргаться. Если не хочешь, чтобы я сделал тебя калекой на всю оставшуюся жизнь.

Ивон похолодел и поспешно обернулся, чтобы осмотреть свои ноги. Толстый слой бинтов на бедре уже пропитался свежей, ярко-алой кровью. Но болело не только там. Рана на животе при каждом вздохе отдавалась такой резью, что темнело в глазах.

Тяжело дыша, Ивон впился яростным взглядом в лицо Цезаря.

— Ты хоть понимаешь, что делаешь? Это похищение!

— А-а, — равнодушно отозвался тот. — А ещё это будет изнасилование.

Ивона пробрала дрожь.

«Он ведь не шутит. Этот безумец говорит серьёзно».

К горлу подкатил ком. Когда Цезарь вновь потянулся к нему, Ивон инстинктивно попытался отползти, но тот мгновенно перехватил его раненую ногу и грубо дернул на себя.

Слёзы брызнули из глаз, выдав дикую, пронзающую тело боль, но Ивон стиснул челюсти. Уж лучше сдохнуть, чем позволить этому монстру насладиться его слабостью. Ощутив, как тяжелая тень Цезаря вновь нависает над ним, перекрывая свет, Ивон вслепую сжал кулак уцелевшей руки и отчаянно замахнулся. Удар рассёк лишь воздух. В следующую секунду его раненое плечо оказалось в железных тисках: Цезарь безжалостно впился широкой ладонью прямо в окровавленные бинты на суставе.

Мир перед глазами схлопнулся. Ивон провалился во тьму, впервые в жизни испытав на себе, как болевой шок наотмашь вышибает сознание. Когда густая черная пелена начала неохотно рассеиваться, возвращая звуки и ощущения, он с ужасом осознал, что его колени грубо и бесцеремонно разводят в стороны. Леденящая кровь догадка подтвердилась мгновенно, не оставив шанса на иллюзии.

Ивон распахнул глаза. Цезарь нависал между его бедер, готовый в любой момент пронзить его вновь. Багровая от прилившей крови плоть не оставляла сомнений в намерениях. И пока Ивон был в отключке, абсолютно уязвимый и разбитый, этот человек уже успел грубо воспользоваться его телом, присваивая его себе.

— Псих чёртов... Что ты делаешь?! А ну пусти! Живо отпусти меня!

На его яростный выпад Цезарь лишь ответил ледяной усмешкой.

— Как будто сам не видишь.

— Не вижу! Не понимаю! Пусти, подонок!

— Ты ведь бросил меня? — коротко усмехнулся Цезарь.

Ивон на секунду лишился дара речи. «Бросил? Кто? Кого?» Да, он собирался уехать, не сказав ни слова. Но с каких пор это стало преступлением такого масштаба?

«Бешеная псина...»

Ярость застилала глаза кровавой пеленой.

— А мы с тобой, по-твоему, кто такие?! — выплюнул он, едва сдерживая дрожь в голосе.

Цезарь на мгновение остановился, а Ивон, собрав последние силы, попытался ударить его ногой, проклиная всё на свете.

— Поцелуи? Ласки? Да я так с любым встречным могу! Кто ты мне такой, а?! Я тебя бросил? Не смеши меня! Мы с самого начала были друг другу никем!

Ответ последовал незамедлительно. Тяжёлая плоть Цезаря одним рваным толчком вошла в него до самого основания, выбивая из лёгких весь кислород.

— А-а-ах!..

Этот вскрик родился не только из-за физических мук. Казалось, вместе с разорванной плотью с оглушительным треском раскололась сама его сущность, ломаясь где-то глубоко внутри. Бледный как смертник, Ивон судорожно хватал ртом воздух. Расфокусированный взгляд скользнул вниз, по собственному истерзанному телу. Жгучий пульс боли брал начало у раздробленного плеча, спускался к животу, где белые повязки уже стремительно пропитывались свежим алым цветом, и обрывался на простреленном бедре.

И прямо там, между его раздвинутых, дрожащих от напряжения ног, возвышалось мощное тело мужчины, который хладнокровно стирал его в пыль. Разум Ивона отказывался принимать эту сюрреалистичную картину.

— Значит, мы никто? — вкрадчивый голос Цезаря прозвучал как смертный приговор. — Повтори-ка ещё раз, что ты там вякал.

Он резко подался вперёд, вбиваясь в Ивона всем весом. Очередной крик разорвал тишину комнаты, в глазах поплыли кровавые круги. Ивон попытался отползти, вырваться из этого ада, но Цезарь мёртвой хваткой вцепился в его талию и с силой дёрнул на себя, вновь нанизывая на свой член. Он смотрел на стонущего, задыхающегося Ивона холодным взглядом хищника.

— Совсем никто? — его голос сорвался на рык. — Я для тебя, значит, пустое место?!

С каждым словом он наносил всё более мощные и жестокие удары снизу. Ивон зажмурился, чувствуя, как сознание вновь начинает ускользать. Он понял, Цезарь действительно готов его убить. Но когда Ивон заставил себя открыть лаза, он увидел в потемневшем серо-стальном взгляде не только ярость. Там пылала пугающая жажда обладания.

— Сраный мафиози... — прошипел Ивон сквозь зубы. — Хватит нести чушь. Если хочешь трахаться, просто заткнись и делай это!

Лицо Цезаря исказилось. Скрипнув зубами, он вскинул руку и мёртвой хваткой сдавил чужое горло, перекрывая кислород. Крупные вены вздулись н предплечье. Ивон вцепился в его запястье, тщетно пытаясь освободиться, но хватка была непоколебимой. Лицо быстро начало наливаться багрянцем удушья.

Цезарь цинично наблюдал за тем, как его жертва бьётся в конвульсиях, пытаясь вдохнуть хоть каплю воздуха. Но он не ослаблял хватку. Наоборот, продолжал размеренно и грубо вбиваться в податливое тело. Звуки шлепков плоти и хруст простыней заполняли комнату, смешиваясь с хрипами Ивона.

— С любым встречным, говоришь?

Тёмно-серые глаза Цезаря, казалось, окончательно почернели от гнева. Бедра продолжали неумолимо вколачивать ярость в израненное тело. Ивон, теряя силы, скреб по его руке ногтями, но Цезарь от этого даже не шелохнулся. В промежутках между тяжёлыми, рваными вздохами, пропитанными безумием и страстью, он выдохнул:

— Сейчас я покажу тебе, кто я такой. Страдай, пока не сдохнешь.

В миг, когда холодные и безжизненные глаза Цезаря сверкнули ледяным блеском, его губы яростно впились в чужие. От нехватки кислорода и раздирающей боли сознание начало затуманиваться, но Ивон на инстинктивном уровне осознал, что это лишь начало. Парализующий ужас затопил разум.

— Прочь!..

Собрав последние крохи сил, Ивон попытался оттолкнуть Цезаря. Он извернулся, упираясь ладонями в матрас, чтобы приподняться, и в тот же миг ощутил, как нутро опустело — член с влажным скольжением покинуло его тело. Он вскрикнул и обессиленно рухнул обратно. Но Цезарь тут же мёртвой хваткой вцепился в его талию, и Ивона безвольно протащили по измятым простыням. Когда он вскинул голову, полную недоумения и страха, Цезарь уже возвышался над ним с абсолютно бесстрастным лицом.

Начало сильно знобить. Только сейчас до Ивона дошло, что он не оттолкнул его. Цезарь сам позволил на мгновение отстраниться, лишь чтобы показать всю тщетность этих попыток.

«Мне не сбежать. Никогда не сбежать, пока этот человек сам не позволит мне уйти».

Глядя на бледное, искажённое мукой лицо лежащего на боку Ивона, Цезарь бесцеремонно развёл его ноги в стороны. И вновь вошёл одним мощным движением в образовавшуюся щель.

Новый вскрык сорвался с губ Ивона. Запоздало стиснув зубы, он вцепился пальцами в ткань простыни. Тело била мелкая дрожь, а боль ядом растекалась по венам. Мир перед глазами начал медленно гаснуть под гнётом страдания и унижения. Цезарь закинул ногу Ивона себе на бедро и начал двигаться в стремительном, рваном темпе. С каждым толчком Ивону казалось, что чувства вот-вот покинут его — он пытался отползти, но раны, стянутые бинтами, парализовали волю.

Цезарь грубо схватил его за плечо, не давая шевельнуться. От чудовищного давления пальцев на месте недавнего ранения Ивон зашёлся в надрывном крике. Но Цезарь и не думал ослаблять хватку. Напротив, он сжимал пальцы всё сильнее, буквально вдавливая плоть в кость.

Плечо внезапно обдало влажным жаром — рана снова разошлась. Бинты отяжелели от густой крови, уже начавшей расползалась по белым простыням уродливыми темными кляксами. С трудом сморгнув пелену перед глазами, Ивон опустил взгляд. Его плечо мертвой хваткой стискивала рука Цезаря. Напряженные пальцы, удерживающие рану, уже по самое запястье блестели от свежего багрянца.

Слёзы непроизвольно хлынули из глаз, и, чтобы сдержать рыдания, он до боли закусил губу. Чувство бессилия душило сильнее, чем хватка на горле. Ему оставалось лишь лежать с раздвинутыми ногами и принимать в себя яростные, сокрушительные удары.

— Ты... ты просто мразь... животное... — прохрипел Ивон, захлёбываясь воздухом.

Злость на собственную беспомощность доводила до исступления. Однако ответом ему был лишь холодный оскал. Словно в насмешку, Цезарь нанёс ещё более резкий и глубокий удар, заставив Ивона выгнуться в конвульсии.

Ни кровь, ни крики, ни проклятия не могли его остановить. Он продолжал методично истязать податливое тело, вминаясь в самую глубину. Цезарь безучастно наблюдал за тем, как на лице Ивона сменяются маски ненависти, гнева, отчаяния и боли. Его собственное лицо при этом оставалось все тем же — ледяным и неподвижным.

Видимо, в какой-то момент Ивон всё же провалился в небытие. Но даже когда вновь с трудом разлепил веки, потолок над ним всё так же мерно раскачивался. Он почувствовал присутствие мужчины над собой всем своим телом ещё до того, как успел сфокусировать взгляд. Цезарь по-прежнему занимал его изнутри. Он не ушёл, не отстранился и, казалось, ничуть не утомился.

Ивон лежал, раскинув онемевшие конечности, и покорно принимал в себя бесконечный поток ярости и вожделения. Он несколько раз терял сознание, но, приходя в себя, всякий раз обнаруживал одно и то же: Цезарь был внутри. Время утратило смысл. Он не знал, прошли часы или целые сутки. В их мире не осталось ничего, кроме этого бесконечного, изнуряющего акта обладания.

«Разве это можно назвать близостью? Просто способ выплеснуть...»

— ...Ху-у... — Цезарь тяжело выдохнул и мелко задрожал всем телом.

В ту же секунду Ивон ощутил, как внутри разливается обжигающий жар. Он уже сбился со счёту, в какой раз это происходило. Казалось, всё его существо до краёв заполнено чужим семенем.

Цезарь склонился ниже, глядя прямо в чужие глаза. Влажное от пота лицо застыло в нескольких сантиметра: капля пота сорвалась с подбородка и попала Ивону на губы. Стоило солёной влаге коснуться чужого языка, Цезарь прищурился и издал прерывистый вздох.

Он чуть ослабил напор, прижимаясь к Ивону всем весом, и начал покрывать его лицо мягкими поцелуями. После каждого нового излияния он вновь и вновь становился пугающе ласков. Это была изощрённая имитация нежности, попытка замаскировать насилие под нечто иное. Киношная забота, пока внизу всё ещё скрывался свирепый зверь.

Поцелуи скользили по бровям, щекам, губам, спускаясь к ключицам. Ивон уже знал, что это не конец. С чувством абсолютного, выжженного дотла смирения он позволил мужчине вновь начать движение. И тогда Цезарь прошептал ему прямо в ухо:

— Теперь никто не посмеет сказать, что ты не принадлежишь мне.

В его голосе сквозило жуткое, тёмное удовлетворение. Ивон лишь сильнее нахмурился, в упор глядя на него. Тело онемело. Раньше он считал, что к боли невозможно привыкнуть, но, оказавшись на самом дне ада, понял — разум просто отключает восприятие. Он лежал неподвижно, позволяя боли в истерзанных мышцах и суставах течь своим чередом.

Цезарь обхватил Ивона за талию и рывком усадил его к себе на колени. Тот болезненно сморщился от резкой смены положения, а Цезарь, напротив, отклонился назад, опираясь на руки. Глядя сверху вниз, он наблюдал, как собственный член входит и выходит, раздвигая окровавленные края плоти Ивона. Излитая ранее жидкость при каждом движении вспенивалась, вырываясь наружу белыми каплями. От этого зрелища лицо Цезаря вновь исказилось, а его возбуждение вспыхнуло с новой силой.

— Я долго терпел, — прохрипел он, борясь с накатывающим экстазом.

Ивон посмотрел на него исподлобья. Даже будучи сломленным физически, он сохранял остатки своего упрямства — взгляд его оставался колючим и дерзким. На губах Цезаря заиграла холодная усмешка.

— Я верил, что ты сам примешь меня. Рано или поздно. Ждал тебя, как верный пёс...

Он начал двигаться короткими толчками, дразня и доводя обоих до безумия. Каждый раз, когда мышцы Ивона непроизвольно сжимались, дыхание Цезаря становилось всё более рваным.

— А ты заявляешь, что между нами ничего нет?

Ивон сверкнул полными ярости глазами.

— Не смеши меня!.. Кто из нас виноват в этом?

В глазах Цезаря на миг отразилась едва заметная тень боли.

— Ты собирался бросить меня и сбежать. За такие ошибки нужно платить.

Он вновь навалился сверху. Опустевшее на мгновение нутро снова заполнилось до предела, и Ивон невольно заглушил стон, стиснув зубы. Цезарь медленно обвёл пальцем контур распухших и искусанных губ.

— Что ж, проверим, кто из нас окажется сильнее.

Он со злостью прикусил нижнюю губу Ивона, пробуя кровь на вкус, и, отстранившись, добавил:

— Посмотрим, останешься ли ты в живых к тому времени, когда я наконец пресыщусь тобой.

И с этими словам вновь полностью погрузился в тело Ивона, окончательно погребая его под лавиной своей одержимости.

***

— Послушайте, Царь... Иметь с вами дело — задача не из лёгких. Я же неоднократно твердил вам, умерьте пыл, разделяйте свои аппетиты. Нельзя же так изматывать партнёра.

Над самым ухом раздалось ворчливое сетование. Ивон не открывал глаз, лишь прислушивался к приглушённым звукам. Продираясь сквозь пелену затуманенного сознания, он по крупицам восстановил в памяти образ этого человека — врача, которого уже видел в особняке Цезаря.

— Просто лечи его, — донёсся следом знакомый властный голос.

Внезапная вспышка боли в плече заставила Ивона невольно нахмуриться. В ту же секунду Цезарь крепче прижал его к себе, словно пытаясь защитить от всего мира.

— Ш-ш-ш... Всё хорошо. Потерпи.

Сухие тёплые губы коснулись взмокшего виска.

— Не плачь. Всё уже позади.

«Я не плачу», — с яростью подумал Ивон. Он отчаянно хотел закричать, вскинуть руки и размозжить этот красивое заносчивое лицо об изголовье кровати, но тело не слушалось.

Видя, в каком плачевном состоянии находится пациент, врач лишь безнадёжно вздохнул:

— Пожалуйста, держите себя в руках. Если продолжите в том же духе, он просто не выживет.

— С ним всё будет в порядке, — равнодушно отрезал Цезарь.

Врач на миг опешил от такой холодности, но быстро взял себя в руки:

— Разумеется, выносливость у этого господина поразительная. То, что он вообще выдержал ваш натиск и до сих пор в сознании — это случай для Книги рекордов Гиннесса. И всё же, Царь, примите во внимание, что перед вами человек, а не каменное изваяние. Ему жизненно необходим покой...

Цезарь ничего не ответил, лишь продолжал медленно перебирать пальцами спутавшиеся, влажные темные локоны. Ивон чувствовал, как врач туго стягивает бинты на его ноге. От резкой пульсации лицо вновь исказилось, но губы Цезаря прильнули к нахмуренным бровям, разглаживая морщинку поцелуем.

— Я оставлю лекарства на тумбочке. Обязательно проследите, чтобы он их принял... Это антибиотики, без них начнётся заражение. Не забудьте.

Оставив последние наставления, врач покинул комнату. Шаги стихли, и вскоре послышался щелчок закрывшейся двери. Этот звук послужил для Ивона сигналом — он резко распахнул глаза.

«Неужели...»

Худшие опасения подтвердились. Он всё ещё был полностью обнажен, а кожа оказалась покрыта смесью засохшего и свежего семени. Цезарь прижимался к нему со спины, и Ивон кожей чувствовал жаркую обнажённую плоть. Бесстыдство этого человека не знало границ — лежать голым на залитой следами недавнего соития постели и в таком виде принимать врача.

Нижняя часть тела почти полностью онемела, превратившись в одну сплошную зону тупой боли, но внутри по-прежнему ощущалась пугающая наполненность. Ивону было до тошноты страшно даже мельком взглянуть вниз, чтобы проверить, сколько чужой жизни скопилось в его нутре за это время.

Этот доктор, должно быть, обладал поистине стальными нервами, раз смог хладнокровно обрабатывать раны человеку в таком положении. Цезарь, не заметив, что его пленник пришёл в себя, ещё сильнее обхватил его за талию. Ивон почувствовал, как внутри всё шевельнулось. Сомнений не осталось — Цезарь всё ещё был внутри.

Ивон стиснул зубы, подавляя стон, но не проронил ни слова. Спорить было бессмысленно — этот безумец не слышал доводов рассудка. Стоило едва заметно шевельнуться, как между бёдер густо потекла горячая влага. Всю последнюю неделю, потеряв счёт дням и ночам, Цезарь истязал его плоть, и, судя по ощутимому давлению внизу, он всё ещё находился во всеоружии.

Ивон зажмурился, готовясь к новому витку ада, но на этот раз резкой боли от вхождения не последовало. Мужчина просто оставался внутри, замерев в неподвижности.

Цезарь тесно прильнул, покрывая его обнажённую спину поцелуями. Губы скользили по затылку, шее, предплечьям. В этих движениях больше не было той первобытной ярости — в них сквозило нечто иное, от чего Ивону становилось ещё более не по себе. Он никогда, ни за что не простит Цезаря за это унижение.

И даже если на мгновение в его измученном сердце просыпалось странное, необъяснимое желание коснуться в ответ этих платиновых волос — это ничего не меняло.

Поцелуи на лопатке прекратились, сменившись тяжёлым, надломленным вздохом. Цезарь осторожно прихватил губами его ушную раковину. Ивон из последних сил подавил вырвавшийся хриплый стон.

— В следующий раз... я действительно тебя убью, — в горьком отчаянии прошептал Цезарь.

Ивон не шелохнулся. Так и продолжал притворяться спящим, стараясь дышать ровно и размеренно. Цезарь уткнулся лицом в его плечо и наконец выдохнул прямо в кожу:

— Поэтому... не смей больше убегать.

С этим низким, едва различимым шёпотом Цезарь сгреб Ивона в охапку, прижимая к себе еще крепче. Ивон лежал к нему спиной, до боли стиснув челюсти — так сильно, что сводило скулы. Цезарь замер. Широкая ладонь, обхватившая талию Ивона, оставалась неподвижной — казалось, он панически боялся, что его добыча растворится в воздухе, стоит лишь моргнуть. Эта удушающая хватка не ослабевала ни на миг, пока под самое утро окончательно измотанный Ивон не провалился в тяжелое забытье.

***

Внутреннее убранство особняка ничем не уступало его величественному фасаду. Коридоры казались бесконечными, уходя вглубь здания длинными, гулкими анфиладами. Леонид следовал за дворецким, и каждый его шаг по дорогому наборному паркету отдавался ритмичным эхом. Гость неспешно скользил взглядом по картинам, чьи тяжелые рамы выстроились вдоль стен безупречным строем. Вкус у хозяина дома был поистине безукоризненным.

«Что ж, статус главы клана Ломоносовых обязывает окружать себя подобным изяществом», — подумал Леонид, и на его губах дрогнула едва заметная полуулыбка.

Дворецкий безмолвной тенью замер перед массивными двустворчатыми дверями гостиной и плавно распахнул их, пропуская гостя внутрь.

В центре полутемной комнаты, утопая в глубоком кожаном кресле, сидел пожилой господин. Его тяжелый взгляд мгновенно устремился к вошедшему.

Михаил Ломоносов. Старый лев, чей прайд держал в первобытном страхе добрую половину страны.

Несмотря на печать тяжелой болезни, въевшуюся в черты лица, хищник оставался хищником, покуда в его груди билось сердце. Физически ощутив на себе этот стальной прищур, Леонид неторопливо снял фетровую шляпу. Михаил долго, придирчиво и в абсолютной тишине изучал наёмника.

— Так ты и есть Леонид? — наконец произнес старик. Голос его прозвучал негромко, но в грудных обертонах отчетливо клокотал рокот затаенной власти. — Говорят, если цена устроит, ты способен решить любую проблему.

— В большинстве случаев это именно так.

Улыбка Леонида вышла настолько располагающей и светлой, что случайный свидетель ни за что не разглядел бы в этом человеке хладнокровного ликвидатора. Ломоносов-старший не стал тратить дыхание на пустые светские расшаркивания и перешел прямо к делу:

— Мне нужно, чтобы ты нашёл одного человека.

Слова прозвучали как приказ, ставший безмолвным сигналом для слуги. Дворецкий приблизился и опустил на столешницу фотографию.

Леонид подцепил снимок пальцами, но в ту же секунду застыл. Маска вежливого безразличия дала крошечную трещину, сквозь которую проступило изумление. Ломоносов, поглощенный собственной мыслью, не заметил перемены в лице гостя:

— Это мой сын, который бесследно исчез неделю назад. Он собирался покинуть Россию, но ни в списках авиарейсов, ни на морских судах его имени нет. Единственный свидетель утверждает, что видел, как какой-то мужчина силой усадил его в машину.

Лицо Михаила потемнело, а морщины у глаз стали глубже.

— Я уверен, что это дело рук наследника Сергеевых. Найди моего сына. Деньги не имеют значения — я дам столько, сколько запросишь.

Он проследил за тем, как пальцы Леонида крепче сжали край снимка, и добавил, чеканя каждое слово:

— А преемника Сергеевых — устрани.

Слова старика пропитались ненавистью. Эта ярость угасающего вожака, жаждущего крови за кровь, была понятна наёмнику без лишних слов. Леонид опустил глаза, еще раз вглядываясь в знакомые черты лица на фото. Сглотнув, он поднял взгляд на хозяина дома и медленно произнес:

— Вы утверждаете, что этот человек... ваш сын?