Глава 9

Он был прав. Ивон был в этом абсолютно уверен. Просто он упустил из виду одну крошечную, но досадную деталь: прежде, чем еда попадёт в желудок, она должна миновать рот. И сейчас, несмотря на острую потребность в калориях, он с горечью осознал, что несъедобная пища остаётся таковой даже при самом диком голоде.

После долгого пути по бескрайним залам особняка Ивон вернулся в кабинет. Голова кружилась, а перед глазами плыли тёмные пятна. Он смотрел на свой сэндвич, но рука не поднималась его взять. Словно почуяв слабину хозяина, в животе раздалось громкое урчание.

«Надо же, даже самое дорогое мясо может вызывать такое отвращение», — подумал Ивон и, скривив губы, заставил себя откусить кусок.

Он жевал медленно, едва ли не с мучением, стараясь, чтобы хлеб как можно меньше соприкасался с языком. Но обмануть рецепторы не удавалось. Желудок вопил: «Дай хоть что-нибудь!», а рот в ответ содрогался: «Только не это!».

Сделав вид, что углубился в изучение бумаг, Ивон опустил голову, пряча искажённое гримасой лицо.

Цезарь же, совершенно не заботясь о чужих терзаниях, неспешно расправлялся со своей порцией. Челюсти двигались размеренно, и в тишине кабинета отчётливо слышался соблазнительный хруст свежих овощей. Ивон непроизвольно сглотнул, чувствуя, как рот наполняется слюной, и поспешно подавил этот звук.

Стало только хуже. Аромат чужого сэндвича казалось, физически скручивал его кишки. Пока Ивон боролся с искушением, Цезарь, до этого хранивший молчание, негромко произнёс:

— Почему бы тебе не поесть? Тут хватит на двоих.

Ивон ответил резко, стараясь придать голосу максимум холодной отстранённости:

— Обойдусь. У меня есть свой.

Слова прозвучали не слишком убедительно, учитывая, что его собственный сэндвич так и остался практически нетронутым. Упрямо отвернувшись, он уткнулся в документы, хотя строчки плыли перед глазами.

Цезарь не стал настаивать и продолжил трапезу.

Ивон честно пытался сосредоточиться на деле, но буквы превратились в бессмысленные закорючки. Всё его внимание было приковано к краю стола, где в поле зрения маячил сэндвич Цезаря. Он вновь осторожно сглотнул.

— На сколько задерживается выплата налогов по этому участку? — внезапно спросил Цезарь.

Ивон нехотя поднял взгляд. Тарелка Цезаря была пуста. В груди шевельнулось странное чувство — облегчение пополам с необъяснимой досадой. Воспользовавшись моментом, Ивон отложил свою еду в сторону и, проявляя несвойственную ему поспешность, вытащил нужную папку.

Цезарь мельком глянул на цифры и потянулся за следующим сэндвичем. Когда его зубы вонзились в мягкую булку, Ивон снова непроизвольно сглотнул и резко отвернулся, чувствуя, как к горлу подступает спазм от жгучего голода.

Внезапно Цезарь отложил бумаги в сторону.

— Я устал. Остальное посмотрим завтра.

Он легко поднялся, подхватил перекинутый через спинку софы пиджак и вышел из кабинета. Даже когда за ним закрылась тяжёлая дверь, Ивон все еще продолжал делать вид, что поглощён работой.

В комнате было очень тихо. Осторожно встав, он приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Огромный дом словно вымер. Убедившись, что свидетелей нет, Ивон вернулся к столу и посмотрел на тарелки. Желудок отозвался яростным урчанием, и ладонь инстинктивно прижалась к животу.

Перед ним лежали два варианта: его собственное кулинарное недоразумение и то, что приготовил Цезарь.

«Всё равно же пропадёт», — оправдал он себя.

Дрогнувшая рука потянулась к чужой тарелке. Ивон помедлил секунду, а затем решительно откусил кусок. Первым он почувствовал аромат тёмного хлеба — тот самый характерный, чуть кисловатый запах русской закваски, который внезапно пробудил зверский аппетит. На языке смешались вкусы: хрустящий лист салата, нежная, тающая во рту ветчина и какой-то особенный соус.

Ивон округлил глаза. Это было похоже на безупречно исполненную симфонию.

«Почему это так вкусно?!» — поражённо подумал он, рассматривая сэндвич. С виду — ничего особенного, обычная закуска. Может, дело в голоде? Но ведь его собственная стряпня по-прежнему казалась отравой.

Прищурившись, он подозрительно оглядел остатки еды, а затем, отбросив сомнения, принялся за дело.

Сочный салат приятно холодил язык, а сытная начинка дарила долгожданную энергию. Мозг, не получавший подпитки много часов, наконец-то заработал в полную силу. Ивон увлёкся: он листал страницы, делал пометки маркером и сам не заметил, как кусок за куском сэндвичи начали исчезать.

Пальцы нащупали пустое дно тарелки. Вздрогнув, Ивон посмотрел вниз и обомлел — от горы еды не осталось и следа. Приятная тяжесть в животе подтверждала, что это не сон. Нахмурившись, он скрестил руки на груди, словно обвиняя пустую посуду в предательстве. Рядом сиротливо лежал его собственный сэндвич — бесформенная куча мяса в хлебе.

Поколебавшись, Ивон быстро переложил свою поделку на тарелку Цезаря, пытаясь придать ей более-менее приличный вид. Он сосредоточенно поправлял края хлеба, когда по загривку пробежал холодок. Чужой взгляд жёг кожу.

Ивон медленно повернул голову. В дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, стоял Цезарь. На нём была свободная рубашка, а платиновые волосы оказались небрежно растрепаны. Стало ясно, что он не уходил спать, а просто переодевался.

Минута тянулась бесконечно. Ивон, не меняя позы, наконец нарушил тишину:

— Я решил добавить условие в наш контракт. При сверхурочной работе ты обязан обеспечивать меня ночным перекусом.

Цезарь лишь едва заметно усмехнулся, в его серых глазах промелькнула искра хищного веселья.

— Что-нибудь ещё?

Ивон порывисто отвернулся, пряча вспыхнувшие уши.

— На сегодня всё,.

«Просто я был слишком голоден, ничего не поделаешь», — оправдывался он перед самим собой, упрямо не поднимая взгляда от документов и делая вид, что полностью поглощён работой.

Цезарь хранил молчание. Послышался мягкий шорох шагов — он направился к софе. Краем глаза Ивон заметил его босые ступни, бесшумно ступающие по ковру. Мужчина вальяжно опустился на свободное место, и вскоре до Ивона донёсся едва уловимый аромат геля для душа.

Ивон изо всех сил подавлял желание поднять голову. Он заставлял себя вчитываться в сухие юридические термины, но внимание то и дело рассеивалось. Приходилось перечитывать одну и ту же строчку по три раза, прежде чем смысл наконец доходил до сознания. Постепенно работа всё же затянула его. Кончик маркера методично заскользил по бумаге, выделяя ключевые абзацы, а на лбу пролегла глубокая морщина предельной концентрации.

Цезарь, подперев голову рукой, не сводил с него внимательного взгляда.

Когда на рассвете дворецкий осторожно приоткрыл дверь в кабинет, он замер на пороге, поражённый открывшейся картиной. Перед ним был измождённый, осунувшийся адвокат, который с фанатичным упорством продолжал изучать бумаги, и его хозяин, который всё это время сидел напротив. Что было совсем уж невероятно — на губах Цезаря застыла едва заметная, непривычно мягкая улыбка.

***

Редкое для этих мест солнце, казалось, решило окончательно скрыться за плотной завесой туч. Свинцовое небо отяжелело, готовясь обрушить на город очередную порцию снега, и люди внизу, похожие на суетливых муравьёв, кутались в воротники, спеша по своим делам.

Здание в самом центре города возвышалось над улицами, подавляя прохожих своей монументальностью. Вид из панорамных окон верхнего этажа был поистине царским, но сегодня Тютчев был не в духе, чтобы наслаждаться пейзажем.

— Царь притащил в дом иностранца? Что за вздор вы несёте? — резко вскрикнул он.

Собеседник почтительно пригнул голову и ответил приглушённым тоном:

— Говорят, это адвокат. Он занимается делом Бердяева.

— Делом Бердяева? — Тютчев вскинул брови.

— Да. Землёй. И остальным имуществом тоже.

Обрюзгшие щёки Тютчева налились нездоровым багрянцем.

— Неужели этот щенок всерьёз думает, что сможет прибрать всё к рукам? Он что, решил в открытую пойти против Ломоносова?!

— Похоже на то, — мужчина напротив замялся, нервно переступая с ноги на ногу. — К тому же этот адвокат… он чертовски дотошен. Вцепился в дело мёртвой хваткой.

Тютчев достал платок и с силой протёр лысеющую макушку, тяжело дыша.

— Идиот… Раздражать Ломоносова сейчас — верх безумия! Мало того, что он игнорирует штатных юристов организации, так ещё и нанял какого-то сопляка-иностранца! И всё это за спинами у совета, без единого доклада! А вы?! Где были вы все? Почему я узнаю об этом только сейчас, когда всё зашло так далеко?!

— Виноват… Простите. Мы хотели сначала прояснить ситуацию…

Тютчев разразился отборной бранью. Внутри всё кипело от негодования. Он никогда не любил Цезаря. Как может наследник организации, обязанный хранить чистоту крови великой нации, путаться с чужаками? Этот парень совершенно не годится на роль лидера.

— Живо выясни, чем они заняты! — рявкнул Тютчев. — Мне нужно всё: на каком этапе дело Бердяева, из какой конторы этот адвокат, сколько он успел накопать и что именно они с Царём задумали. Всё до последней запятой!

— Да, слушаюсь, — поспешно ответил подчинённый, но тут же замялся. — Видите ли… этот адвокат, он какой-то одержимый. Спит в кабинете, ест там же. Раньше хоть домой уезжал, а теперь окончательно осел в особняке. К нему не подступиться, из-за него мы не можем выкрасть ни одного документа…

Тютчев заскрежетал зубами.

— Раз он такой старательный, значит, он вдвойне опасен! — он начал мерить шагами офис. — Добейся информации любой ценой. Подкупи его, припугни, прояви хоть каплю сообразительности!

Он резко остановился. Голос его упал до зловещего шёпота, а маленькие глазки хищно блеснули.

— А если не получится договориться… просто убери этого выскочку.

***

В столовой царила торжественная тишина. Слышны были лишь тихие шаги дворецкого, меняющего блюда, да мерный стук столовых приборов о фарфор.

Ивон, не отвлекаясь на пустые разговоры, сосредоточенно расправлялся с мясом. Стейк на завтрак — при других обстоятельствах он бы удивился, но сегодня его организм требовал восполнения ресурсов.

«Неужели это та же говядина, что была вчера?»

Разница была колоссальной. Идеально прожаренное мясо буквально таяло на языке, раскрываясь богатым, насыщенным вкусом. Ивон невольно восхитился качеством кухни, продолжая методично поглощать завтрак.

Цезарь, медленно потягивая вино, наблюдал за ним с непроницаемым выражением лица.

В какой-то момент Ивон, до этого хранивший молчание, поднял голову и спросил:

— Что с моим скутером?

Рука Цезаря, подносившая бокал к губам, на мгновение остановилась. Ивон же продолжал аккуратно отрезать очередной сочный кусок стейка.

— Найти точно такую же развалюху — задача не из лёгких, — споконйо отозвался Цезарь.

На виске Ивона явственно проступила пульсирующая вена. Ничего не ответив, он с силой вонзил вилку в сочный кусок мяса и отправил его в рот, стараясь подавить вспышку гнева. Цезарь, сделав глоток вина, поставил бокал на стол и едва заметно улыбнулся.

— В Большом театре сменили программу. Как ты смотришь на то, чтобы сходить туда сегодня вечером?

Заметив на себе мимолётный, полный подозрения взгляд Ивона, Цезарь добавил:

— Дают «Щелкунчика».

Ивон спросил с абсолютно каменным лицом:

— Просмотр «Щелкунчика» как-то поможет быстрее завершить судебный процесс?

Улыбка Цезаря стала чуть шире, но взгляд оставался холодным и цепким.

— Нет, это никак не связано.

Ивон, словно ожидавший именно такого ответа, быстро доел последний кусок, аккуратно вытер губы салфеткой и поднялся из-за стола.

Когда он уже направился к выходу, голос Цезаря настиг у самых дверей:

— Тебе полезно развеяться. Постоянное заточение в четырёх стенах нагоняет тоску.

Ивон обернулся и смерил его равнодушным взглядом.

— Я приехал сюда работать, а не развлекаться.

Он уже собирался выйти, как вдруг взгляд упал на корзинку с хлебом. Тот выглядел так же безупречно, как и стейк ранее. Не колеблясь ни секунды, Ивон протянул руку, уверенно взял одну пышную булочку и покинул столовую.

Цезарь молча смотрел ему в удаляющуюся спину, и в его глазах промелькнуло нечто, похожее на лёгкое разочарование.

Шагая по направлению к кабинету, Ивон в ярости свёл брови к переносице.

«Что этот мерзавец себе воображает?»

Ситуация казалась ему верхом абсурда. То лезет с поцелуями, то нарочно ломает скутер… Судя по его поведению, новый транспорт в этом доме не появится, пока дело не будет закрыто. Цезарь — один из лидеров преступного клана, состоящего исключительно из русских, и он не просто втянул иностранного адвоката в свои разборки, но теперь фактически удерживает его в собственном особняке. Логика его поступков ускользала от Ивона, раздражая своей непредсказуемостью.

Ясно было одно — доверять этому человеку нельзя. Если Цезарь вдруг потеряет интерес к делу и умоет руки, все труды Ивона пойдут прахом. Нужно использовать этот его мимолётный интерес и выжать из ситуации максимум, пока есть возможность. Вывод напрашивался сам собой.

«Нужно мобилизовать все силы и покончить с этим делом в кратчайшие сроки».

Укрепившись в своём решении, Ивон ускорил шаг и с силой вгрызся в прихваченную булочку. Он уже набрасывал в уме план работы на ближайшие дни. Если полностью погрузиться в документы, можно управиться за неделю.

С этими мыслями он толкнул дверь кабинета. Расчёт был верным, но Ивон не учёл одну помеху, которую невозможно было предусмотреть.

Стоило ему только разложить бумаги, как в дверь вежливо постучали, обращая все его попытки сосредоточиться в прах.

Ивон недовольно поднял голову и увидел, как в кабинет вплывает охапка алых роз. А за цветами показался и сам Цезарь.

— Розы по утрам расцветают для красавцев, — произнёс он, протягивая букет Ивону с такой уверенностью, будто не сомневался, что подарок будет принят с восторгом.

В ответ он получил лишь уничтожающий взгляд.

«Он что, окончательно свихнулся?»

Вместо того чтобы взять цветы, Ивон демонстративно отвернулся.

— Тебе не нравятся розы? — невозмутимо уточнил Цезарь.

Ивон продолжал хранить молчание, сверля глазами юридические акты. Однако сохранять самообладание, когда прямо перед тобой стоит человек, вознамерившийся сорвать твой рабочий график, было задачей не из лёгких.

Цезарь продолжал как ни в чём не бывало:

— Странно. Мне казалось, они тебе очень подходят. Даже шипы на месте… Или ты предпочитаешь акацию? Впрочем, акация действительно полезнее роз. С неё хоть мёд можно собрать…

Ивон с резким звуком захлопнул папку и вскинул голову. Его лицо исказилось от раздражения.

— Что ты здесь делаешь? Ты время видел? Ты разве не должен быть на работе? Почему ты ещё не ушёл?

Обычно в это время Цезарь всегда отсутствовал. Но на этот раз он ответил с вызывающим спокойствием:

— Работать можно и из дома.

Но на этом Цезарь не остановился. Он небрежно обошёл софу и вальяжно на неё опустился. Ивон на это лишь изумлённо моргнул. Этот человек, призванный сеять хаос в его планах, теперь окончательно обосновался в кабинете, превращая рабочую зону в свой личный штаб.

Ивон почувствовал, как уровень стресса стремительно ползёт вверх. Он раздражённо зашуршал документами, стараясь сосредоточиться. Задача и так была не из лёгких. Нужно было распутать цепочку фиктивных владельцев, которые перекидывали собственность друг другу, словно горячую картошку, было сродни попытке собрать пазл в темноте. А теперь, когда прямо перед ним сидел живой источник помех, работа и вовсе грозила встать.

Он пытался игнорировать присутствие Цезаря, погружаясь в сухие строчки отчётов, но тот не собирался оставлять его в покое.

— Те бумаги, что мы смотрели вчера… где они?

Ивон лишь молча протянул руку и приподнял увесистую стопку листов. Прежде, чем Цезарь успел вставить ещё какое-нибудь замечание, он просто переложил всю охапку ему на колени.

Снова уткнувшись в выделенные маркером абзацы, Ивон попытался вернуть ускользающую мысль, но тут Цезарь заговорил снова:

— Работа — это похвально, но иногда стоит давать себе передышку.

Ивон промолчал, плотнее сжав челюсти. Цезарь же, ничуть не смутившись, негромко продекламировал:

— «Иди, куда влечет тебя свободный ум, усовершенствуя плоды любимых дум, не требуя наград за подвиг благородный. Они в самом тебе....»*

В отрывке представлено стихотворение А.С. Пушкина «Поэту».

Он вкрадчиво рассмеялся и добавил:

— Пушкин всегда хорош, не находишь?

— Если хочешь цитировать стихи, иди и делай это в другом месте, — не выдержал Ивон.

— Пойдём вместе?

— Сказал же — нет.

Цезарь снова усмехнулся, его серые глаза хищно блеснули.

— А зря, было бы занятно.

На этот раз Ивон решил не отвечать. Он злился на себя за то, что вообще вступил в этот бессмысленный диалог.

«Молчи и работай», — приказал он себе, впиваясь взглядом в текст. Где же тот прецедент, который он видел вчера?

Обычно он находил нужные ссылки мгновенно, но сейчас мысли путались. Виной тому был мужчина напротив, который теперь не просто сидел, а начал что-то негромко напевать себе под нос, листая доверенные ему бумаги с таким небрежным видом, будто это были рекламные буклеты.

«Только попробуй потерять хоть одну страницу...» — мрачно подумал Ивон.

Ивон подспудно ждал повода, чтобы сорваться и выставить наглеца за дверь. Краем глаза он следил за каждым движением Цезаря. В какой-то момент тот отложил бумаги и уставился на него. Ивон же ответил на этот взгляд ледяным равнодушием, продолжая перелистывать страницы.

Прошло несколько минут томительного безмолвия. Цезарь вдруг потянулся к принесённому букету роз. Он медленно выбрал одну — с идеально раскрывшимся ярко-алым бутоном. Ивон заметил, как тень мужчины качнулась в его сторону.

Бархатистый бутон легонько мазнул Ивона по макушке. Это стало последней каплей. Накопленное раздражение вырвалось наружу хлёстким выкриком:

— Что ты творишь?!

Вспыхнув от ярости, Ивон резко вскинул руку, чтобы оттолкнуть назойливый цветок. Но движение получилось слишком порывистым и неконтролируемым.

Раздался хлёсткий звук пощёчины.

Ивон замер, его глаза расширились от шока. Цезарь, получивший прямой удар в щёку, застыл, изумлённо вскинув брови.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга в абсолютной, звенящей тишине. И тот, кто ударил, и тот, кто получил удар, были одинаково ошарашены произошедшим. На бледной коже Цезаря медленно, но неуклонно начал проступать багровый отпечаток ладони. Ивон первым пришёл в себя.

— Прости… я не хотел, — выдавил он.

Это было немыслимо — поднять руку на такого человека. Цезарь всё ещё выглядел так, будто его только что выдернули из глубокого сна, он даже не пытался коснуться горящей щеки. Таким растерянным Ивон не видел его никогда.

Глядя на чужое замешательство, он решительно выдохнул:

— Бей.

Глаз за глаз, щёку за щёку. Ивон подался вперёд, подставляя лицо, и крепко зажмурился. На мгновение перед глазами всплыли длинные пальцы Цезаря — изящные, но таящие в себе огромную силу. Он вспомнил, как уверенно эти руки держали нож, когда Цезарь готовил сэндвичи.

Ивон до боли сжал кулаки и стиснул зубы. Он ненавидел получать удары по лицу, но раз уж сам виноват — хотел, чтобы это закончилось поскорее. Он вызывающе вскинул подбородок. Но ожидаемого тяжёлого удара не последовало.

Вместо этого он почувствовал на себе чей-то долгий взгляд. От напряжения чёрные ресницы мелко подрагивали. Цезарь медленно склонился к нему.

Внезапно горячее дыхание коснулось его кожи, и что-то мягкое, нежное прижалось к его губам. Ивон оцепенел. Но миг наваждения длился недолго. Как только Цезарь попытался углубить поцелуй, мягко втянув его нижнюю губу, сжатый кулак Ивона с силой врезался в цель.

Цезарь отшатнулся, на этот раз прижимая ладонь к другой щеке.

— Ты что творишь?! — взревел Ивон, задыхаясь от негодования. — Я сказал — ударь меня, а не лезь с поцелуями!

Цезарь, несмотря на боль, ответил с обезоруживающим спокойствием и лукавой искоркой в глазах:

— Ну, ты так зажмурился и выставил лицо… Я решил, что это приглашение.

Ивон исказился в гримасе ярости, а Цезарь, указывая на новый след от удара, невозмутимо добавил:

— Значит ли это, что второй поцелуй тоже разрешён?

Он снова наклонил голову, сокращая дистанцию, и Ивон тут же замахнулся для нового удара. Но на этот раз Цезарь был начеку.

Он легко уклонился, перехватил запястье Ивона и резко дёрнул его на себя. Тот по инерции подался вперёд, оказываясь в опасной близости. Цезарь коротко рассмеялся. Пока Ивон, насупившись, пытался вырваться, внимание Цезаря переключилось на его сжатый кулак.

Он медленно опустил голову и запечатлел невесомый поцелуй на костяшках чужих пальцев. Ивон вздрогнул от неожиданности, а Цезарь, подняв на него взгляд, произнёс:

— Считай, что за первую пощёчину мы в расчёте.

И лишь после этого выпустил его руку.

Ивон инстинктивно отшатнулся, а Цезарь, одарив его мимолётной улыбкой, развернулся и покинул кабинет. Дверь тихо затворилась, и Ивон какое-то время стоял неподвижно, глядя в пустоту. Осознание того, что его самым наглым образом обвели вокруг пальца, пришло слишком поздно.

— Чёрт бы тебя побрал! — в сердцах выплюнул он и с размаху пнул стопку бумаг на полу.

Раскаяние нахлынуло мгновенно. Листы, которые до этого хоть и лежали в беспорядке, всё же сохраняли понятную только Ивону структуру, разлетелись по комнате, окончательно перемешавшись.

Издав глухой стон, полный отчаяния и злости, Ивон опустился на колени. Собирая бумаги и пытаясь вернуть им прежний вид, он чувствовал, как внутри всё клокочет.

«Ладно, будем считать, что мы квиты. В конце концов, я ударил первым», — попытался он воззвать к голосу разума, но складка между бровей так и не разгладилась.

Он не мог понять одного — почему, когда инцидент был исчерпан, его сердце продолжало так бешено колотиться? Случайно коснувшись губ тыльной стороной ладони, Ивон замер. Фантомное тепло, оставшееся на коже после поцелуя, вдруг отозвалось странной, тягучей вибрацией где-то в груди.

***

Утро началось с приглушённой суеты где-то в недрах дома. Проснувшись от звука чьих-то шагов, Ивон на мгновение растерялся, не узнавая обстановки, но память быстро подсказала, что это не старый пансион с его скрипучими полами. Перед ним была роскошная спальня, достойная дворца. Ивон сел на постели, чувствуя себя в этом великолепии случайным гостем.

Комната была обставлена антикварной мебелью с такой изысканностью, что это граничило с излишеством. Фарфоровые вазы в углах казались бесценными реликвиями, а на стенах темнели полотна в тяжёлых рамах, подписи под которыми наверняка принадлежали великим мастерам.

Ивона мало заботила роскошь интерьера, но кровать… это было нечто иное. Матрас, тончайшее бельё и тяжёлое, но невероятно мягкое одеяло — всё это создавало ощущение, будто он парит на облаке.

«Так вот почему богачи предпочитают завтракать в постели», — невольно подумал он, спуская ноги на холодный пол. Нужно было возвращаться к реальности.

«Нельзя к такому привыкать. Как только дело закончится, всё это исчезнет».

И всё же, прежде чем отойти, он бросил на кровать короткий, полный сожаления взгляд.

Снова послышались звуки движения. Подойдя к окну, Ивон увидел внизу знакомый чёрный седан. Цезарь собирался уезжать. Внизу суетились люди в строгих костюмах, проверяя территорию.

Ивон вдруг вспомнил о кое-чём важном.

На улице шёл мелкий снег, и чёрный лакированный кузов машины быстро покрывался белёсым налётом. Небо, затянутое тяжёлыми тучами, обещало к вечеру настоящий буран. Цезарь вышел на крыльцо и, бросив короткий взгляд на горизонт, уверенно зашагал к автомобилю. Охранники, выстроившиеся в две шеренги, синхронно склонили головы.

Цезарь выглядел безупречно и холодно. На его плечах была тяжёлая шуба из меха с изысканным градиентом — от ослепительно белого у воротника до угольно-чёрного у подола. Снежинки таяли, едва коснувшись дорогого меха.

Охранник открыл заднюю дверцу, и Цезарь уже начал садиться внутрь, когда дверь внезапно распахнулась шире.

Ивон стремительно заскочил в салон и, захлопнув за собой дверь, бросил:

— Подбрось меня до города.

Он смотрел прямо перед собой, стараясь сохранять невозмутимый вид, но чувствовал, как Цезарь недоуменно нахмурился. В его взгляде читалось явное подозрение.

— Я не собираюсь сбегать, пока не закончу работу, — пояснил Ивон, перехватив его взгляд. — Мне просто нужно купить кое-какие книги.

Цезарь молчал, и Ивон, потеряв терпение, добавил:

— Ну, чего стоим? Поехали.

Цезарь едва заметно кивнул, глядя в зеркало заднего вида. Водитель тут же нажал на газ, и седан плавно тронулся с места. Следом за ними, словно тени, пристроился внушительный кортеж.