Глава 9Heart Cracker

Чонин поспешно надел очки, словно пытаясь спрятаться за привычной маской. Но сквозь стёкла он лишь отчётливее видел лицо Чейза.

Чонин смотрел на него и понимал: Чейз ожидал чего угодно — возмущения, ответной шутки, смущённого смеха. Но только не того, что увидел в его глазах. И теперь на лице этого всегда невозмутимого парня, которого, казалось, ничем нельзя было пронять, проступили недоумение и растерянность. Он слегка нахмурился, его губы дрогнули — он понятия не имел, что делать дальше.

Такого Чейза Чонин ещё никогда не видел. В груди разлилась горькая пустота.

Так вот какова цена его чувств. Вот чего они стоят. Не радость, не восторг, не трепет, а лишь… неловкость и смятение на лице другого человека.

— Джей… — начал Чейз, но осёкся, несвойственно для себя колеблясь.

Глядя на него, Чонин погрузился в бездну сожалений. Не стоило приходить в эту раздевалку. Не стоило участвовать в этой идиотской игре. Нужно было отказаться, когда Стивен звал на вечеринку. Нет, возможно, ошибкой было вообще приезжать в эту страну.

Всё пошло наперекосяк. Это было горькое чувство утраты — будто кто-то чужой нашёл твоё самое заветное сокровище, которое ты прятал ото всех. Опустошение будто солёной волной смыло песчаный замок, который он так и не успел достроить. К горлу подкатил тугой комок.

В тот миг, когда Чейз всё же собрался что-то сказать, дверь шкафчика распахнулась, и внутрь хлынул ослепляющий свет.

— Семь минут прошли! Свобода! Ну и как вам рай? — раздался шутливый голос Макса Шнайдера.

Никогда бы Чонин не подумал, что будет смотреть на этого приколиста как на спасителя. Он пулей вылетел из шкафчика, пошатнулся, и удивлённый Макс инстинктивно подхватил его.

— Джей?

— ...Все в порядке.

Чонин, не поднимая головы, схватил свой рюкзак и молча выскользнул из раздевалки. Спиной он ощущал на себе прожигающий взгляд Чейза, но обернуться так и не хватило смелости.

В коридоре быстрый шаг перерос в бег. Воздуха не хватало, по шее ручьями струился липкий пот. Добравшись до учебного корпуса, он рванул на себя велосипед. Нога несколько раз соскользнула с педали, остро оцарапав голень, но он даже не почувствовал боли. Едва поймав равновесие, он с яростью начал крутить педали, пытаясь обогнать собственные мысли.

Как только ворота школы остались позади, эмоции, которые он так отчаянно сдерживал, прорвались наружу. Слёзы хлынули из глаз, и встречный ветер тут же размазал их по щекам. Никто, никогда и ни за что на свете не захочет увидеть такое выражение на лице человека, узнавшего о твоих чувствах. Картинка, впечатавшаяся в сетчатку, не отпускала: лицо Чейза, искажённое шоком и растерянностью.

Подъехав к дому, он не решился сразу войти. Долго кружил по тихому району, подставляя лицо ветру и высушивая последние слёзы, чтобы не волновать маму.

Наконец, войдя в дом, он заставил себя улыбнуться.

— Я вернулся.

Из кухни вышла Сьюзи. Её серьёзное встревоженное лицо заставило улыбку застыть. Атмосфера в доме была слишком тяжёлой. В груди похолодело от дурного предчувствия.

— Чонин. Тут… к тебе Джастин пришёл, — наконец произнесла мама.

При этих словах с лица Чонина схлынула кровь. Он вспомнил. Торговый центр. Джастин. Обещание встретиться. Посмотрев на часы, он увидел, что опоздал на два часа. Два часа. Сердце оборвалось и ухнуло в ледяную пропасть.

Он почти бегом ворвался в гостиную. Джастин сидел на диване, уставившись в телефон в глубоких раздумиях. На его лице застыло незнакомое мрачное выражение. Почувствовав, как сгустился воздух, Сьюзи безмолвно поднялась и скрылась на втором этаже.

Они остались вдвоём, и Чонин подлетел к дивану.

— Джастин, прости! У меня внезапно появились срочные... срочные дела...

Джастин медленно поднял голову, бросив на Чонина разочарованный гневный взгляд. Так друг на него еще никогда не смотрел.

— Срочные дела? И что же это за дела такие?

От растерянности Чонин потерял дар речи, лихорадочно пытаясь придумать хоть какое-то внятное оправдание.

— Это... в общем...

— Ты имеешь в виду тайную тусовку с футболистами и чирлидершами в раздевалке? — ледяным тоном уточнил Джастин. — Или, может, вечеринку с ними на пляже?

Глаза Чонина расширились. «Откуда Джастин знает, что произошло только что?» Он прикусил губу, а Джастин молча протянул ему свой телефон. На экране светился инстаграм-аккаунт Макса Шнайдера.

Он увидел селфи: Макс с озорной ухмылкой подмигивал на фоне закрытой двери шкафчика.

Maxnificent #ретростиль Играем в «Семь минут рая»! Угадайте, кто в этом шкафчике? Никто иной, как Чейз Прескотт и Джей Лим! Интересно, сможет ли Прескотт забить тачдаун и в мужское сердце? 😉

Ниже была фотография с пляжа. На ней Чонин сидел рядом с Чейзом, закутанный в его огромный бомбер, что делало их до смешного похожими на парочку.

— Я наткнулся на это, пока, как идиот, ждал тебя и от скуки листал ленту, — Джастин с горькой усмешкой забрал телефон. — Макс Шнайдер определённо страдает зависимостью от соцсетей. Надо бы занести его в «Тетрадь позора».

Его голос сочился сарказмом, но за ним пряталась такая обида, что у Чонина заныло в груди. В горле встал ком, сухой и колючий, будто он проглотил горсть песка. А «Тетради позора», куда можно было бы выплеснуть гнев на Макса, у него больше не было. Ещё одна тайна. Ещё одно предательство. Он похолодел при мысли, что будет, если Джастин узнает и об этом.

Джастин посмотрел ему прямо в глаза.

— Ты странный в последнее время. Забил на задания для кружка. Разговариваешь со мной так, будто находишься мыслями не здесь. И сегодня, пока ты развлекался с этими крутыми ребятами… я час прождал тебя в торговом центре. Почему ты даже не посмотрел на телефон?

Чонин вздрогнул и вытащил свой мобильный, который до этого перевёл в беззвучный режим. Экран пестрел пропущенными вызовами и сообщениями от Джастина.

— Я… я не… — он замялся, понимая, что любое оправдание прозвучит жалко.

И тогда Джастин задал еще один вопрос, на который у него не было ответа:

— А что насчёт тура по кампусам? Я сегодня спросил у твоей мамы, так она посмотрела на меня, будто впервые об этом слышит.

Мир качнулся. Все пути к отступлению были отрезаны. Отказавшись от дальнейших попыток, Чонин до боли прикусил губу и зажмурился.

— Наверное, с ними веселее, — тихо произнёс Джастин. — Яркие, популярные… я бы и сам выбрал их, а не такого, как я.

— Это не так... это не так, Джастин.

— А как тогда?

«Потому что я давно люблю Чейза Прескотта. Того самого, кого мы годами вместе ненавидели». Слова бились в его черепе, требуя вырваться наружу, но губы остались сомкнуты. В конце концов, его молчание сказало все за него.

Джастин медленно встал. На его лице не осталось и тени надежды, лишь пустота.

— «Клуб ненавистников Чейза Прескотта» с этого дня расформирован. Теперь помеха исчезла. Можешь сколько угодно с ними общаться.

Он взял свой рюкзак и пошел к двери. На мгновение Чонин подумал, что не может так его отпустить, и в отчаянии схватил за руку.

— Джастин, это не так, я... — начал он и запнулся. Даже сейчас, на самом краю пропасти, нужные слова застревали в горле. Он не мог. Просто не мог их произнести.

Джастин медленно обернулся и решительно стряхнул его руку.

— Джей. — его голос был тихим, но как никогда отчетливым. — Да пребудет с тобой Сила. Но я с тобой больше не буду.

«Да пребудет с тобой Сила». Это была одна из самых известных фраз из «Звёздных войн», прощание, которым джедаи благословляли друг друга перед лицом опасности. Этими словами Джастин объявил конец их дружбе.

Кончики пальцев похолодели. Чонин мог лишь смотреть, как его лучший друг открывает дверь и исчезает за ней, оставляя его одного в тишине. Перед глазами всё плыло, а в душе ничего не осталось.

— Чонин.

Спустя долгое время, когда Сьюзи спустилась вниз, он всё так же неподвижно стоял посреди комнаты.

— Чонин? — она коснулась его плеча. — Джастин что-то говорил про тур по кампусам… Я, может быть, не так отреагировала? Сказала что-то не то?

— ...Нет.

После этого ответа пришло осознание, от которого сжалось сердце. Он обманул не только Джастина. Он втянул в ложь даже свою маму.

— Это я... виноват. Во всем этом... Во всем... виноват я... — голос сорвался на полуслове и он не смог закончить фразу. Ноги подкосились, и Чонин рухнул на пол, сотрясаясь от рыданий, которые он так долго давил в себе.

— Чонин!.. — испуганно воскликнула Сьюзи, опускаясь рядом с ним на колени.

Но его уже было не остановить. Слёзы текли по щекам, и вся боль, всё унижение и страх вырвались наружу. В голове эхом отдавался голос учительницы по математике, Эми Уильямс:

«Это так на тебя не похоже».

Вот почему он ненавидел Чейза. Отчаянно пытался ненавидеть. Как в той песне Тейлор Свифт, он с самого начала знал, что этот парень — проблема. Подсознание кричало:

«Не приближайся».

Даже в вихре этих мучительных чувств лицо Чейза отчетливо всплывало в памяти. Его улыбка, его манера говорить, его взгляд. То, как это сначала околдовало, а затем разрушило всё.

С самого начала не стоило в них прыгать. В эти проклятые, бездонные, как море, глаза. Не стоило, не умея плавать.

Когда слёзы иссякли, оставив после себя лишь тупую пульсирующую боль, Сьюзи принесла ему суп. Она всегда готовила его, когда Чонин болел. Густой красноватый бульон был полон спелых томатов и крупных кусков овощей. Щедро приправленный перцем пеперончино, суп получался острым и насыщенным. В нём не было ни единого корейского ингредиента, его странным образом хотелось есть с рисом.

К этому супу они всегда подавали почти несладкие крекеры в форме сердечек, «Valley Lavosh». Их можно было макать в бульон, а можно было раскрошить и посыпать сверху, как сухарики.

Он не был болен по-настоящему, но Сьюзи всё равно приготовила этот суп. Глядя на кастрюлю, от которой всё ещё поднимался пар, в голове Чонина пронеслась отрешённая мысль: «Сможет ли эта тёплая еда исцелить и больное сердце?»

— Ешь побольше, хорошо? — ласково сказала Сьюзи. От того, что она ни о чём не расспрашивала, от её молчаливой заботы на душе становилось только тяжелее.

Аппетита не было. Суп, который с такой любовью сварила мама, пах домом и заботой, но Чонин заставил себя налить лишь один половник. Рука сама потянулась к печенью, и пальцы сомкнулись на знакомом крекере в форме сердечка.

Сердце. Эта форма мгновенно выдернула из памяти яркую картинку. Урок английского до того, как их миры с Чейзом пересеклись. Учительница тогда объясняла, как одно и то же выражение может менять свой смысл в зависимости от ситуации. В тот день Чейз Прескотт сидел по диагонали от него, и на его футболке красовалась та же надпись, что и на футболке самого Чонина.

Глядя на крекер в руке, Чонин тихо прошептал про себя: «Heart cracker».

Это могло означать и «крекер в форме сердца», и «тот, кто разбивает сердца».

Чейз Прескотт и был таким. «Heart cracker».

Чонин медленно опустил крекер на стол.

— Мам, прости... я не могу, есть, — извинился он охрипшим голосом. В желудке было пусто, но тошнота уже подкатывала к горлу.

— Чонин... — в голосе Сьюзи послышалась тревога, но у него не хватило сил даже поднять на нее глаза.

Он молча отодвинул стул и вышел из-за стола, оставив маму одну. Поднялся к себе, закрыл дверь и рухнул на кровать. С головой укрылся одеялом, отгораживаясь от всего мира, и плотно зажмурил глаза.

Он знал, что в школе есть знаменитый парень по имени Чейз Прескотт, с тех самых пор, как перевелся. Даже в суматошные дни адаптации к новой среде его имя звучало повсюду. Но впервые Чонин увидел его вблизи только в день выпускного из средней школы.

Калифорнийское солнце било в глаза, заливало светом ряды одинаковых синих мантий, но когда на сцену как представитель выпускников вышел Чейз Прескотт, показалось, что все прожекторы мира нацелились на него одного. Фигура, по-юношески угловатая, но уже крепкая, и лицо, будто созданное для большого экрана.

Когда он заговорил окрепшим после пубертата голосом, Чонин поймал себя на том, что не может отвести взгляд.

— То, что я стою здесь — не только моя заслуга, — Чейз говорил легко, с той обезоруживающей уверенностью человека, для которого в мире нет закрытых дверей. Он умело вставлял шутки, заставляя зал смеяться, а через секунду — внимательно слушать, и эта естественная харизма подчиняла себе всё вокруг. Он дирижировал настроением выпускного.

Даже не спрашивая Джастина, сидевшего рядом, Чонин понял — вот он, «тот самый Чейз Прескотт».

С того дня вся его школьная жизнь приобрела один цвет — ослепительно-яркий цвет имени Чейза Прескотта. Но это чувство он прятал так глубоко, как только мог, убеждая себя, что ему и не нужно большего. Чейз был из другого мира, недосягаемой вселенной, и Чонину хватало возможности просто смотреть на него издалека, сосредоточившись на учебе и своих целях.

Все пошло прахом в тот миг, когда он с ним связался.

Теперь мир Чонина лежал в руинах. Он ощущал себя насекомым, угодившим в паутину: любое движение, любая отчаянная попытка вырваться лишь туже затягивали липкие нити. Главным страхом были слухи. Стоило Чейзу проболтаться — и по всей школе поползет шепот, что он гей. Конечно, Чейз не был похож на такого человека, но теперь… теперь он уже ни в чем не был уверен.

Из-за этого рушилось всё остальное. Учеба не шла, любимый математический кружок отошел на второй план. И в довершение всего Джастин, единственный, кто всегда был рядом, объявил, что их дружбе конец.

Растерянность и одиночество скрутили его в тугой узел. Желудок свело острой болью, к вечеру поднялась температура, и тело начало знобить.

Всю ночь Сьюзи не отходила от его кровати. Она приносила лекарства, прикладывала прохладную ладонь к пылающему лбу и снова и снова меняла на нем влажное полотенце. В полумраке комнаты ее молчаливая забота была единственным якорем в этом шторме.

— Мам... — Чонин сделал то, чего не позволял себе с раннего детства. Он посмотрел на нее и едва слышно, совсем по-детски, прошептал на корейском: — Я не хочу в школу...

— Совсем как маленький стал, наш Чонин. — Сьюзи коснулась его щеки, ласково улыбнулась, а затем мягко похлопала его по груди, укрывая одеялом. — Знаешь, в жизни бывают такие черные дни, когда кажется, что весь твой мир рухнул. Бывает так тяжело... что в голову лезут мысли, не проще ли просто взять и умереть.

Ее голос звучал ровно и спокойно, но в нем слышалось эхо всех тех бурь, что ей довелось пережить. Чонин устало смотрел на маму. В его памяти она всегда была несокрушимой скалой. Но он вдруг по-настоящему задумался: через что ей пришлось пройти? Потерять первого мужа, потом остаться одной с ребенком на руках в чужой стране… Было бы ей легче, если бы не он? Но ей нужно было его кормить, ставить на ноги.

— Я много раз хотела все бросить, — продолжила она так, словно читала его мысли. — И, честно говоря, иногда бросала. Свидания, стирку… Но было одно, от чего я не отказалась никогда.

— От чего?

— От тебя.

— ...Мам.

— И посмотри, кем ты стал. Вырос таким замечательным, — тихо сказала Сьюзи. — Нет таких трудностей, которые нельзя было бы преодолеть. Ты ведь веришь маме?

Чонин медленно кивнул. Как он мог не верить ей — той, кто прошла через всё это и сидела сейчас рядом с ним?

— Если не получится с первого раза, можно попробовать со второго, с третьего.

— А если и тогда не получится?

— Ну, тогда забей.

Чонин невольно усмехнулся. Этот неожиданный приземленный совет не решил его проблем, но пробил крошечную брешь в глухой стене тоски.

— Спокойной ночи, мам.

— Спокойной ночи, сынок.

Сьюзи поднялась, выключила свет и уже стоя в дверях добавила:

— И все же, завтра тебе лучше не ходить в школу. Эссе, подготовка к SAT... может, ты заболел, потому что слишком старался. Я завтра позвоню в школу. А потом выходные, так что сможешь как следует отдохнуть.

Она давала ему разрешение на побег от реальности, но у Чонина не осталось сил даже на благодарность. Желание укрыться от всего хотя бы на день было единственным желанием.

Завтра — день «А». День, когда у него английский вместе с Чейзом. А до этого — обед. Время, которое он всегда делил с Джастином.

Свернувшись в темноте калачиком, Чонин обнял колени и потянулся за телефоном и открыл диалог с Джастином.

Я:

Мне очень жаль Я все честно расскажу Дай мне еще один шанс

Палец завис над кнопкой «отправить». Чем дольше он думал, тем отчетливее становилась истина. Единственный человек, которого он не мог себе позволить потерять — это Джастин. А не Чейз Прескотт, которым он никогда не обладал и не мог обладать.

Чейз был сияющей звездой на ночном небе. Недосягаемым призрачным созданием, на которое можно лишь смотреть издали. И тот факт, что ему на мгновение удалось коснуться этого света, не давал права верить, будто он может стать его собственностью. Реальностью был Джастин. Он был не звездой, а уличным фонарем — без ослепительного блеска, но всегда горевшим рядом, упрямо освещая дорогу.

Чтобы отвлечься, Чонин весь день пытался зубрить SAT. Но буквы и формулы расплывались перед глазами, концентрация таяла, а рука сама тянулась к телефону. Он то и дело зажигал экран, вглядываясь в пустоту. Ответа от Джастина не было. Тишина в комнате давила, заполненная одним лишь ожиданием.

Вечером вернулась с работы Сьюзи, и дом немного наполнился жизнью.

Чонину стало немного лучше, он даже смог поесть. Телефон он сознательно оставил наверху — его тошнило от собственного отражения в темном экране, от этого бесконечного жалкого ожидания. Но, поужинав и вернувшись к себе, он первым делом схватил мобильный. На дисплее горело уведомление о новом сообщении.

Чейз Прескотт:

Тебя сегодня не было в школе?

Что-то случилось?

Ты не заболел?

Это было не то сообщение, которого он ждал.

Доброта Чейза Прескотта походила на общественное достояние. Нечто, что раздается всем понемногу, а потому не имеет реальной ценности. Не стоило придавать ей особого значения. Его настоящее сердце с самого начала принадлежало Вивиан Синклер, и наивно было даже надеяться стать для него кем-то особенным. Только сейчас до Чонина дошла эта прописная истина. Люди и вправду глупы — учатся лишь на собственных ошибках, на собственной боли.

Даже не думая отвечать, Чонин закрыл диалоговое окно.

На следующий день, в субботу, Джастин по-прежнему молчал. Похоже, он разочаровался окончательно. Чонин вздыхал так часто, что уже болела грудь. Он не мог осуждать Джастина. Поставь он себя на его место, наверное, поступил бы так же. Но менее тревожно от этого не становилось. Что, если Джастин захлопнул перед ним дверь навсегда?

Он механически решал математические задачи. Руки выводили цифры, но мысли то и дело возвращались в Джастину. В отчаянии он сорвал с себя очки, бросил их на стол и уронил рядом голову.

«Если мы снова станем друзьями, я больше никогда… никогда не буду пренебрегать нашей дружбой», — беззвучно повторял он себе раз за разом.

В этот момент с первого этажа донесся голос Сьюзи:

— Чонин! К тебе гость...

Не дослушав, Чонин сорвался с места. В спешке он зацепил очки, и те с глухим звуком упали на пол. Под стопой что-то хрустнуло, но ему было все равно.

Чонин летел по лестнице, выкрикивая имя человека, которого ему сейчас так отчаянно не хватало:

— Джастин!

Но на пороге стоял не он. Даже сквозь мутную пелену, застилавшую глаза без очков, Чонин безошибочно узнал этот силуэт.

— А… — звук, вырвавшийся из горла, был не вздохом радости, а стоном обманутой надежды.

Бровь Чейза едва заметно дрогнула.

— ...Подожди секунду. Я без очков, — слабым голосом пробормотал Чонин, и его плечи поникли. Он медленно побрел обратно по лестнице.

Глаза Чейза задумчиво сузились. Глядя на пустое место в коридоре, он тихо повторил услышанное имя:

— ...Джастин?

Он понял, что Чонин ждал не его, а кого-то другого. Кого-то по имени Джастин. Имя, которое Чейз никогда раньше не слышал в своем кругу.

Вернувшись в комнату, Чонин поднял с пола очки. Переносица была разломана ровно пополам. «Еще одна сломанная вещь», — с горькой усмешкой подумал он. Пришлось достать из ящика старые, еще со средней школы. Зрение с тех пор, очевидно, упало — мир на мгновение поплыл, и голова слегка закружилась.

Когда он снова спустился, Чейз по-прежнему стоял у входа. Его лицо было все таким же невыносимо красивым, притягивающим взгляд, но сейчас, глядя на него, Чонин ощущал лишь хаос. Внутри все смешалось: трепет от его близости, обида, сожаление и тот самый отголосок глупой радости, с которой все и началось. Вся эта буря поднялась из-за Чейза. Нельзя было отрицать, что этот человек, так или иначе, был для него особенным.

Чейз шагнул навстречу и нахмурился, заметив тёмные круги под глазами и бледные губы Чонина.

— Ты болел? — спросил он осторожно. Рука, будто живущая отдельной жизнью, бессознательно поднялась и потянулась вперед, намереваясь коснуться щеки Чонина.

Тот вздрогнул и рефлекторно отшатнулся. Повисла неловкая пауза. Чейз, осознав, что перешел черту, поспешно опустил руку.

Чонин, не скрывая дискомфорта, свел брови. Нельзя так вести себя с человеком, к которому ты ничего не испытываешь. Разве Чейз стал бы так сокращать дистанцию с Максом Шнайдером или Алексом Мартинесом? С Дериусом Томсоном? Эта непрошеная нежность была неуместной и сбивала с толку.

— Прости, что заявился без предупреждения. Тебя не было в школе, и ты не отвечал... я забеспокоился, — торопливо пояснил Чейз.

— ...Я немного приболел.

После короткого обмена фразами повисла долгая неловкая тишина.

— Это все, зачем ты пришел? — спросил Чонин, глядя куда-то в сторону.

— А? Ах, да… — Чейз будто очнулся и поднял предмет, который держал в руке. Это была тетрадь с красной обложкой.

— ...А, — выдохнул Чонин, чувствуя, как к горлу подкатывает комок.

Эта красная тетрадь была началом всей этой истории. Теперь стала символом ее конца. Грудь сдавило так, что каждый вдох отзывался острой болью. Когда-то он спрашивал, когда Чейз вернет ее, и тот с улыбкой ответил: «Когда ты перестанешь меня ненавидеть». Он пришел сдержать слово. Решил, что время пришло, потому что теперь он знает правду. Знает, что Чонин не просто не ненавидит его — он его любит.

— ...Спасибо, что вернул, — сказал Чонин, медленно протянул руку и забрал тетрадь. По злой иронии, в тот самый миг, когда вещь вернулась к законному владельцу, он ощутил, будто теряет нечто гораздо большее.

— И еще... Джей.

Чонин медленно поднял на него глаза. Даже сквозь старые очки с неправильными диоптриями он отчетливо видел выражение лица Чейза — наполовину виноватое, наполовину растерянное. Это лицо было ему до боли знакомо. Он, так долго наблюдавший со стороны, знал, что именно так Чейз выглядит, когда собирается кому-то отказать. Точно так же, как несколько дней назад под трибунами стадиона.

Чонин уже знал, что сейчас услышит.

— Джей, ты очень милый и забавный парень, — наконец произнес Чейз.

— Подожди, — Чонин, уже знавший, что за этими словами последует «но», прервал его.

Собравшись с силами, он кивком указал на дверь. Они вышли на улицу и отошли на несколько шагов от дома, чтобы их не услышала Сьюзи. Только тогда Чонин заговорил снова.

— Я знаю, что ты скажешь, произнёс он, переведя дух. — Все знаю. И все в порядке.

— ...Что?

— Можешь больше ничего не говорить, — брови Чейза удивленно поползли вверх, но Чонин спокойно и ровно продолжил: — Я не собирался тебе признаваться. И не собираюсь. Так что те слова, которые ты хочешь сказать, говорить не нужно.

Чейз выглядел совершенно сбитым с толку, словно его сценарий порвали на его же глазах. Чонину на миг стало смешно. Чего он ждал? Что он разрыдается и вцепится в него? Или, как Микаэла, с улыбкой скажет: «Ты лучший, Чейз» и поцелует в щеку?

Чейз молчал, не находя слов.

— Спасибо, что вернул тетрадь, — наконец закончил Чонин. — Теперь можешь идти.

Он заставил себя улыбнуться так, будто все и вправду было в порядке, будто внутри не бушевал пожар. Он злился. Злился на эту ситуацию и на Чейза, который счел нужным добить его отказом на признание, которого даже не было. Настоящий Heart Cracker.

— ...Ладно. Тогда с этим все, — наконец выдавил Чейз, пытаясь сменить тему. — Ты плохо выглядишь. Все еще болеешь?

Но Чонин лишь безучастно покачал головой. У него не было ни сил, ни желания обмениваться любезностями.

— Все в порядке. Кажется, немного простудился, но скоро пройдет. Спасибо, что пришел.

Последние слова прозвучали как точка. Перед лицом этой тихой решимости Чейз неохотно отступил. По его лицу было видно, что он хочет сказать что-то еще, но не решается.

— Иди в дом. Ты выглядишь больным.

— Нет. Ты иди первым.

Чейз с лицом, на котором смешались досада и растерянность, сел за руль. Из последних сил Чонин выдавил еще одну улыбку и помахал рукой.

— Прощай.

«Прощай, Чейз Прескотт. Прощай навсегда».

Так Чонин в своём сердце простился с тем, кто отверг его, даже не дождавшись признания.

Чейз обеспокоенно кивнул и завел мотор. Машина с ревом сорвалась с места. Чонин не двигался, провожая ее взглядом, пока звук двигателя не растворился в тишине улицы. И как только машина скрылась из виду, с его подбородка сорвалась одна прозрачная капля. За ней — вторая.

— Хык... — всхлипнул он.

Лицо мгновенно стало мокрым. Держа в руке красную тетрадь, символ начала и конца, он стоял посреди улицы в пижаме и тапочках и беззвучно плакал. Боль от первого разбитого сердца оказалась гораздо больнее, чем он думал. Время, проведенное рядом с Чейзом, было таким невыносимо сладким, что горечь прощания стала лишь гуще.

Он не вытирал слез. Ноги сами понесли вперед, в бесцельном шатающемся блуждании, которое закончилось у дома Джастина. Как и всегда, входная дверь была приоткрыта.

— Здравствуйте... бабушка.

Бабушка Мэйлин, сидевшая на диване, на удивление оторвала взгляд от телевизора. Ее взгляд скользнул по жалкому заплаканному лицу Чонина, и она медленно покачала головой, цокнув языком. Словно случилось то, что и должно было случиться. Она подняла палец и указала на него.

— Ц-ц-ц, fuego.

«Fuego» — по-испански «огонь».

Чонин замер, мгновенно поняв, что она имела в виду. В памяти всплыли слова героя из сериала, который они когда-то смотрели.

«El que juega con fuego, ¿se quema?»

«Тот, кто играет с огнем, обожжется».

Словно пытаясь оправдаться перед всем миром, Чонин дрожащим голосом прошептал:

— Я... я не нарочно.

Но это ничего не меняло. Он играл с огнем и обжёгся. Осознание этой простой истины заставило слезы хлынуть с новой силой. Тихо всхлипывая, он лишь крепче сжал в руке красную тетрадь. Бабушка Мэйлин, тяжело вздохнув, вернулась к своему сериалу.

— Бабушка, ты с кем разговариваешь?..

Именно в этот момент из кухни с большой миской чипсов вышел Джастин. Он замер на пороге, увидев Чонина — в пижаме, с опухшим заплаканным лицом, одиноко стоящего посреди гостиной. Глаза Джастина расширились от изумления. Миска выскользнула из его рук, упала, и все чипсы рассыпались по полу.

В следующую секунду Джастин был уже рядом и крепко обнимал его.

— Вот же идиот...

— Джастин... я... на самом деле я... — всхлипывал Чонин, пытаясь что-то сказать, но слова рассыпались, не успев сложиться.

Джастин лишь сильнее прижал его к себе, похлопывая по спине.

— Придурок... Ты чего, решил устроить шоу для всего района? Так сильно по мне соскучился, что прибежал в слезах?

Чонин отстранился, вытирая глаза рукавом пижамы, и серьезно посмотрел на друга.

— Мне нужно тебе кое-что сказать... Это очень важно.

Джастин сразу понял, что Чонин собирается рассказать что-то очень трудное. Предчувствуя, что сейчас взорвется бомба, он сглотнул и молча кивнул.

И Чонин рассказал ему все. Спустя час они уже сидели на заднем дворе у костра, глядя на пляшущие языки пламени. Тишину нарушал лишь треск поленьев. Рядом с Джастином валялся пустой пакет из-под маршмеллоу.

— Сукин сын, — наконец процедил Джастин, глядя в огонь. Он кипел от ярости, хотя из-за испачканного сажей лица выглядел не столько угрожающе, сколько комично.

«Сукин сын». Это было первое, что он сказал, выслушав всю историю. Слова лились из Чонина сбивчивым потоком: от потери красной тетради и того, как она оказалась в руках Чейза, до украденного в раздевалке поцелуя и, того, какой жестокий унизительный отказ он получил всего час назад.

Джастин был в ярости.

— Какого черта он тебя целовал, если ты ему даже не нравишься? Псих. И ведь все подстроил, зараза.

Чонин снова всхлипнул. От одного того, что кто-то был на его стороне, что его поняли, горло снова сжало. Вид плачущего друга, кажется, только сильнее распалил ярость Джастина.

— Какого черта ФБР бездействует? Почему они не арестуют такого, как Чейз Прескотт? Таких, как он, нужно изолировать от общества! Или хотя бы ставить на учет!

Чонин, вытирая последние слезы рукавом пижамы, виновато пробормотал:

— Прости, что не рассказал раньше...

— Ну... это, конечно, немного обидно, но... — Джастин искоса посмотрел на друга. Тот выглядел настолько разбитым, что всякая обида мгновенно испарилась, уступая место жалости.

Наверное, Чонину было нелегко признаться даже лучшему другу, что ему нравится парень. Подумав о том, через какие муки одиночества прошел тот, Джастин тяжело вздохнул.

— Эх... Говорят, красивые грибы ядовиты. Не зря. Красивые парни — зло. Их нужно официально признать опасным для жизни видом!

Повозмущавшись еще немного, Джастин велел ему подождать и скрылся в доме. Вернулся он через минуту с очень решительным видом и протянул руку.

— Джей, дай сюда эту тетрадь.

Чонин удивленно посмотрел на его раскрытую ладонь.

— Ты хочешь её сжечь?

— Ты с ума сошел? Зачем сжигать этот драгоценный материал? Мы сохраним его, чтобы наши потомки могли его найти. Чтобы история помнила, каким ублюдком был Чейз Прескотт.

Джастин достал из кармана толстый черный маркер. Одним жирным размашистым движением он перечеркнул старую надпись «Тетрадь позора». Затем, сверившись с чем-то в телефоне, вывел сверху несколько витиеватых иероглифов.

Чонин чуть склонил голову.

— Что ты написал?

— Расстрельный список, — с серьезностью инквизитора произнес Джастин.

От тона, будто в руках у него была настоящая «Тетрадь смерти», из груди Чонина вырвался смешок. Сначала тихий, сдавленный, смешанный со всхлипом, который быстро перерос в хохот.

Только сейчас, рядом с другом, он наконец-то смог отпустить переживания.

— И первым в этот список я, разумеется, впишу имя Чейза Прескотта, — торжественно провозгласил Джастин.

— ...Только давай больше не будем таскать ее с собой в школу.

Джастин понимающе усмехнулся.

Тайна, которая так долго давила на грудь, исчезла, растворилась в дыму костра. И в этот момент Чонину показалось, что они с Джастином стали ближе, чем когда-либо прежде.