Глава 107

Тошнота.

Она первой пробилась сквозь беспамятство.

Стоило сознанию ухватиться за это ощущение, как следом очнулась боль — сразу во всём теле. Казалось, по венам медленно расползался яд, вгрызаясь всё глубже и разъедая внутренности. В нос ударил тошнотворный смрад. Голова раскалывалась, комната кружилась и расплывалась перед глазами. Желудок скрутило мучительным спазмом, а горло снова и снова сжималось в сухих рвотных позывах, выталкивая из груди жалкие, сдавленные стоны.

— Ха-а… ха-а…

Судорожно хватая ртом воздух, Эшли с огромным трудом разлепил отяжелевшие веки. Мир встретил его сплошным мутным пятном. Он моргнул раз, другой, каждый раз тратя на это едва ли не последние силы, и лишь спустя несколько долгих секунд зрение начало проясняться.

Первым взгляд зацепился за смутно знакомые очертания комнаты. Ещё немного времени понадобилось, чтобы понять: это его собственная спальня. Едва скосив глаза, Эшли заметил у кровати стойку с капельницей. От подвешенного пакета тянулась прозрачная трубка; проследив за ней, он обнаружил иглу в своей вене и понял, что в организм непрерывно поступает неизвестный препарат. Свободная рука сама потянулась к катетеру, но прежде чем пальцы успели его коснуться, тишину рассёк голос:

— Оставь. Если, конечно, не хочешь лишиться руки.

Заключённый в этих словах холод мгновенно вытравил остатки дурмана. Эшли распахнул глаза, резко повернул голову на звук — и застыл.

В нескольких шагах от кровати, откинувшись в кресле, сидел мужчина и смотрел прямо на него.

Доминик Миллер.

«Отец».

Это слово глухим эхом отозвалось в голове. Вслух Эшли его так и не произнёс.

Платиновые, отливающие серебром волосы — того же оттенка, что у него самого. Почти два метра роста. Безупречно скроенный дорогой костюм, не способный скрыть широкие плечи и мощное телосложение. Ошибиться было невозможно. Их сходство пугало. Точнее, пугало то, насколько сильно Эшли походил на него.

Как бы ни хотелось это отрицать, именно этот человек был его создателем. Его началом. Первопричиной.

«А теперь — ещё и эти фиолетовые глаза…»

От одной этой мысли Эшли захотелось закричать. Он впился в Доминика взглядом, не в силах скрыть жгучую ненависть к человеку, который довёл его до такого жалкого состояния. Тот ответил лишь кривой, полной презрения усмешкой.

— Давай, продолжай в том же духе. Будет славно, если ты сумеешь развлечь меня не хуже, чем «Эшли».

Эшли не проронил ни слова. Он до хруста сжал пальцы руки с капельницей. Игла болезненно шевельнулась под кожей, но Эшли даже не поморщился. Лишь спустя несколько секунд он заставил себя медленно разжать кулак. Ему и прежде не раз хотелось броситься на отца, но никогда ещё жажда крови не была настолько первобытной, настолько нестерпимо острой.

«Но нельзя. Не сейчас. Как же меня угораздило оказаться настолько слабым именно перед ним…»

Годы изнурительных тренировок, выносливость, которой он прежде по праву гордился, — всё это теперь не стоило и ломаного гроша. От осознания собственной беспомощности к горлу подступила новая волна тошноты, на этот раз вызванная отвращением к самому себе.

Прикованный к постели, Эшли мог лишь прожигать отца ненавидящим взглядом.

Точь-в-точь как «Эшли».

Ведь и у «Эшли» в конце концов не осталось ничего, кроме ненависти.

Какое-то время Доминик молча изучал сына. Затем уголки его губ медленно изогнулись в ледяной усмешке. В такие мгновения отец особенно напоминал Эшли змею: глаза оставались пустыми и неподвижными, а уголки губ медленно ползли вверх, складываясь в лишённое всякого тепла подобие улыбки.

Знакомый холод скользнул вдоль позвоночника. Эшли едва заметно вздрогнул. Доминик, разумеется, не упустил этого. Его усмешка стала чуть глубже, и лишь после этого он заговорил:

— Какое очаровательное зрелище… Видеть тебя в столь жалком состоянии.

Последние слова он растянул с нарочитой медлительностью, смакуя каждый слог. Унижение сына явно доставляло ему удовольствие.

Эшли слишком хорошо знал эту манеру. Доминик умел втаптывать людей в грязь изящными и возвышенными фразами, от которых внутренности скручивало не хуже, чем от самой грязной брани. Сам он никогда не опускался до ругани и не пачкал речь вульгарностью. Более того, он физически не выносил сквернословия даже от других.

«К чему марать речь бранью, если человека можно уничтожить без единого грубого слова? Растоптать его эго, ни разу не повысив голоса?»

Доминик прекрасно понимал, что эта издевательская учтивость ранит куда сильнее прямых оскорблений. Именно поэтому и пользовался ею с таким садистским упоением. Эшли сотни раз испытывал это на себе и не раз видел, как отец ломает других. И всё же гнев снова обжигал изнутри. Он прекрасно понимал, что именно этой реакции Доминик и добивается. Но понимание ничем не помогало.

Пытаясь удержать рвущуюся наружу ярость, Эшли медленно сжал и разжал пальцы. Затем ещё раз. Чувствительность понемногу возвращалась: рука уже слушалась лучше, хотя всё остальное тело по-прежнему казалось налитым свинцом.

Смазать по этой надменной физиономии хотелось до одури. Где-то на задворках сознания ещё бился слабый голос рассудка:

«Ты терпел столько лет. Зачем срываться именно сейчас?»

Но в этом и заключалась проблема: он терпел слишком долго. Годами копившаяся ненависть уже не помещалась внутри, а сил сдерживать её больше не осталось. Собрав последние крупицы выдержки, Эшли подавил жгучее желание впечатать кулак в безупречное лицо отца и с трудом разомкнул пересохшие губы.

— Что ты… со мной… сделал?

Услышав этот хриплый, прерывистый шёпот, Доминик равнодушно перевёл взгляд на капельницу.

— Мы выводим из твоего организма феромоны, сын мой.

Притворно ласковое обращение резануло слух. Едва ли во всём мире нашёлся бы ещё один человек, способный вложить в слова, обращённые к родному сыну, столько пробирающего до костей холода.

«Интересно, все сыновья доминантных альф думают об отцах то же самое?»

Эшли не знал. Но в одном не сомневался: даже не пробудись Доминик альфой, он всё равно остался бы самой мерзкой тварью на земле. Доминантность была здесь ни при чём. Такова была его истинная природа.

Доминик давно привык к направленным на него презрению и ненависти, поэтому испепеляющий взгляд сына не причинял ему ни малейшего неудобства. Чувства Эшли не были для него чем-то новым. Напротив, казалось, он упивался этим бессильным сопротивлением. Ломать всякого, кто осмеливался ему перечить, медленно растаптывать чужую волю, пока от человека не оставалась пустая оболочка, — вот что по-настоящему его развлекало.

Именно так в своё время он и заполучил «Эшли».

Однако сейчас Эшли занимал куда более насущный вопрос.

Вывести из организма феромоны? С помощью капельницы? Разве такое вообще возможно?

Замешательство, должно быть, отразилось на его лице. Доминик вдруг неспешно поднялся из кресла. Даже это неторопливое движение заставило Эшли вздрогнуть. Он инстинктивно рванулся прочь, и только тогда ремни, стягивавшие запястья и лодыжки, натянулись и до боли впились в кожу. Из-за онемения Эшли прежде даже не чувствовал их. Теперь же крепления не позволили ему сдвинуться ни на сантиметр.

Непослушное тело и туго затянутые ремни превратили собственную постель в ловушку. Эшли мог лишь беспомощно следить, как отец шаг за шагом приближается к нему.

— Существует множество способов избавиться от избытка феромонов, — произнёс Доминик, остановившись у изголовья.

Он вновь перевёл взгляд на капельницу. Эшли смотрел на него снизу вверх. На губах отца играла всё та же надменная усмешка, а взгляд был прикован к прозрачному раствору. Капля за каплей яд спускался по трубке, увлекая за собой крошечные пузырьки воздуха.

— Но, полагаю, теперь ты на собственной шкуре прочувствовал, почему к медикаментозному способу почти никогда не прибегают.

«…Что?»

Эшли медленно моргнул, не сразу поверив услышанному. Головокружение смешалось с пульсирующей болью, превращая мысли в вязкую, бесформенную массу. И всё же слова отца пробились сквозь этот гул слишком отчётливо. Словно желая исключить даже малейшую возможность ошибки, Доминик склонился над ним и повторил:

— Если бы ты, как и полагается, снял напряжение и высвободил излишки феромонов ещё на вечеринке, тебе не пришлось бы теперь терпеть столь унизительные муки.

В его голосе не было ни тени сожаления, ни малейшего подобия отцовского сочувствия. Напротив, происходящее откровенно его забавляло. Оставалось лишь удивляться, как он до сих пор не рассмеялся сыну в лицо.

И в этот миг сквозь раскалённую ненависть проступил страх.

Эшли вдруг вспомнил, почему все эти годы так и не осмелился по-настоящему бросить отцу вызов. Посеянный ещё в раннем детстве животный ужас перед Домиником пустил корни слишком глубоко. Он душил любую мысль о бунте прежде, чем та успевала обрести форму.

Больше всего Эшли боялся однажды разделить судьбу «Эшли» и превратиться в такую же сломленную и безвольную куклу. Инстинкт вопил, что этот монстр без колебаний поступит с ним точно так же. И сейчас давний, въевшийся в подкорку страх вновь сковал его изнутри, парализуя волю и подчиняя себе каждый нерв.

«Я для него не сын. Я вещь. Собственность. Такая же, как “Эшли”».

Словно выжигая клеймо на теле раба, Доминик впечатал в имя сына своё собственное. Для любого, кто был знаком с ним, в этом не заключалось ничего удивительного. Странным казалось другое: собственное имя Доминик сделал не первым, а средним.

Эшли Доминик Миллер.

Для столь патологического нарцисса было немыслимо позволить чужому имени стоять впереди его собственного. И всё же он уступил первое место имени «Эшли». Потому что это было единственное имя, которое этот жестокий, бессердечный садист вообще был способен произнести после слов «Я люблю тебя».

Пусть его «любовь» и могла существовать лишь в извращённой, болезненно эгоистичной форме.

Эшли вновь сжал пальцы до хруста, а затем медленно расслабил кулак. Силы понемногу возвращались.

«Клянусь, я размажу эту спесь по твоему идеальному лицу. Чего бы мне это ни стоило. Ещё немного… Дай мне ещё немного времени».

— И что же вызвало у тебя такое отвращение? Я ведь всего лишь велел тебе избавиться от лишних феромонов. — Доминик слегка склонил голову набок, с показным любопытством разглядывая сына. — К тому же нельзя сказать, что у тебя совсем нет опыта.

Он говорил так, словно и вправду не понимал причины отказа.

Возможно, так оно и было. Для Доминика соитие представляло собой не более чем физиологический способ избавиться от избытка феромонов. Обыкновенную потребность организма.

Да и многие ли доминантные альфы вообще воспринимали близость как нечто чувственное, а не как банальную необходимость? Впрочем, с тем же успехом отец мог всё прекрасно понимать и просто издеваться. Как бы то ни было, сейчас Эшли было плевать на его извращённую логику.

— Потому что… у меня есть человек… которого я люблю, — хрипло выдавил он.

Улыбка на лице Доминика на мгновение застыла. Его глаза медленно сузились.

— А-а-а… — протянул он, словно его наконец осенило.

Однако этот низкий звук прозвучал слишком зловеще.

Доминик выпрямился, вновь возвышаясь над обездвиженным сыном. Эшли смотрел на него налитыми кровью глазами, не скрывая ненависти. В ответ отец улыбнулся:

— Ты говоришь о той дворняге?