Глава 108

Тело сорвалось с места раньше, чем разум успел осознать происходящее. С яростным криком Эшли кинулся на отца. Гнев, который он всё это время загонял вглубь, наконец прорвал последние заслоны и затопил сознание. Он мог проглотить любые унижения, если они были обращены к нему. Но назвать Кои дворнягой… Этого простить было нельзя.

«Я превращу это мерзкое лицо в кровавое месиво. Убью. Я его убью».

Стиснув зубы до скрежета, Эшли собрал остатки сил и вложил их в этот отчаянный рывок.

На краткий миг показалось, что Доминик усмехнулся.

— Угх!..

Кулак, в который Эшли вложил всю ярость, рассёк пустоту. Доминику понадобилось лишь на полшага отступить, чтобы без малейшего усилия уйти от удара. Инерция потащила Эшли вперёд, обессиленные ноги подломились. Он понял, что промахнулся, лишь в тот момент, когда уже с размаху рухнул на мрамор.

Удар гулко разнёсся по комнате и звоном отдался в ушах. Эшли приложился о пол всем телом, однако ярость и адреналин заглушили боль. По-прежнему не видя перед собой ничего, кроме отца, он неуклюже подался вверх, пытаясь встать.

И тут же тяжёлый ботинок с размаху врезался ему в лицо.

— …!

Эшли не успел даже вскрикнуть: его отбросило назад, и он вновь покатился по холодному полу. Доминик не дал ему ни секунды на то, чтобы опомниться. Прежде чем Эшли смог хотя бы пошевелиться, тяжёлый ботинок опустился ему на горло и безжалостно прижал к полу.

— Кх-х…

Воздух мгновенно перекрыло. Из груди вырвался лишь сдавленный звук. Снизу и без того высокий Доминик казался исполином, спокойно возвышавшимся над поверженной жертвой. Эшли обеими руками вцепился в его лодыжку, пытаясь хотя бы немного сдвинуть ботинок, однако тот не поддался. Доминик, напротив, перенёс на ногу ещё больше веса, вдавливая подошву прямо в кадык. Перед глазами начало темнеть.

Он безучастно наблюдал за судорожными движениями сына, а затем холодно произнёс:

— Я прощаю тебе твои выходки лишь потому, что ты — «Эшли».

«Но ведь я ещё и Доминик».

Эти слова напомнили Эшли о втором имени, выжженном на нём клеймом. Ответить он всё равно не мог. Не мог даже вдохнуть.

Подошва ботинка вдавилась в шею ещё сильнее, окончательно сдавливая трахею. Остатки сиплого стона угасли в груди. Глаза Эшли закатились, обнажив белки.

Ещё немного — и он умрёт.

Проваливаясь в беспамятство, Эшли отстранённо подумал, предстанет ли этот монстр перед судом за убийство.

Должен. Как и любой другой на его месте.

Вот только в их мире виновность человека определяли не его поступки, а цена нанятого адвоката. Интересно, Доминик возьмётся защищать себя сам или бросит в бой целую армию юристов из собственной фирмы?

На пороге смерти эти размышления казались до смешного бессмысленными.

«…Кои».

Сквозь угасающее сознание проступило родное лицо — и в тот же миг Доминик убрал ногу.

— Кха!.. Кх-ха! Ха-а…

Воздух рванулся в лёгкие, огнём обжигая травмированное горло. Эшли зашёлся надрывным кашлем. Грудную клетку выворачивало изнутри; каждый судорожный вдох резал так, что казалось, невидимая рука сжимает лёгкие в кровавое месиво. Он жадно хватал ртом воздух, давился кашлем, пока наконец всё тело не содрогнулось в приступе рвоты.

Но желудок был пуст. На мрамор выплеснулась лишь горькая желчь, а по пищеводу прошлось нестерпимое жжение. Эшли прокусил губу до крови, но всё равно не смог сдержать сдавленного стона.

Едва дыхание Эшли начало понемногу выравниваться, над ним вновь навис Доминик.

— Агх!..

Пальцы грубо впились в волосы у самых корней и рванули вверх. Из груди Эшли вырвался сдавленный рык боли.

Опустившись на корточки, отец заставил его запрокинуть голову и с невозмутимым спокойствием всмотрелся в искажённое мукой лицо.

— С такими вещами можно немного поиграться, а потом выбросить.

Голос Доминика звучал ещё ниже обычного, и каждый слог отзывался в воздухе тяжёлой вибрацией. Эшли попытался разжать пальцы, вцепившиеся в его волосы, но отец ответил новым безжалостным рывком. Шею пронзила боль, с губ сорвался короткий вскрик. Доминик тут же склонился к самому его уху и угрожающе прошипел:

— Я породил тебя не для того, чтобы ты спаривался с дворнягой.

Эшли вновь попытался рвануть вперёд, однако измученное тело, распластанное на полу и выгнутое в пояснице под неестественным углом, больше не повиновалось. В этой унизительной позе оставалось лишь испепелять Доминика ненавидящим взглядом.

— Не смей… оскорблять Кои, — прохрипел он сквозь стиснутые зубы.

Доминик неожиданно опустил взгляд. Не ослабляя хватки в волосах сына, он протянул свободную руку к его предплечью. Эшли понял, что именно привлекло внимание отца, лишь когда пальцы сомкнулись на его коже.

— Оставить на собственном теле такое уродство ради какой-то шавки…

Под пальцами Доминика белел довольно крупный шрам — след зубов самого Эшли. Во время пробуждения он прокусил себе руку, лишь бы удержаться и не причинить Кои вреда. Впервые за всё это время ледяное лицо отца исказила гримаса брезгливости. При виде неё Эшли ощутил слабый, но упоительный укол злорадства.

«Всё-таки не зря. Какое счастье, что я смог его защитить».

— Случись это снова, я поступил бы точно так же, — тяжело дыша, бросил Эшли ему в лицо.

Это прозвучало как открытое объявление войны.

Доминик оторвал взгляд от шрама и перевёл его на сына. Эшли даже испытал лёгкое разочарование: вызванная им брезгливость уже исчезла, вновь спрятавшись за привычной ледяной маской. Медленно разжав пальцы на его предплечье, Доминик чуть склонил голову. А затем тихо и почти нежно заговорил:

— Сколько бы ты ни окутывал его своими феромонами, этот бракованный кусок дерьма так и не смог пробудиться. Будешь и дальше воспринимать эту пустышку всерьёз — пожалеешь.

— Угх!..

Не позволив Эшли ответить, Доминик с той же брезгливостью оттолкнул его голову и наконец выпустил волосы. После этого неторопливо поднялся во весь рост.

— Займитесь им.

Доминик отвернулся, бросив короткий приказ через плечо, и из дальнего угла выступила секретарша. До этой секунды Эшли даже не подозревал о её присутствии. Всё это время женщина неподвижно стояла у стены, сливаясь с тенью.

Сбитый с толку, Эшли проводил взглядом широкую спину удаляющегося отца. Тем временем секретарша подошла ближе и быстро оценила его состояние профессиональным, лишённым всякого сочувствия взглядом.

— Придётся заново поставить капельницу.

Её тон, как всегда, оставался безупречно деловым. Достав телефон, она коротко распорядилась вызвать дворецкого. Тот среагировал незамедлительно: вскоре в спальне появились слуги. Они подхватили Эшли под руки, помогли ему подняться и снова уложили на кровать.

Лишь когда семейный врач с тяжёлым вздохом прижал к его предплечью пропитанную антисептиком салфетку, Эшли наконец понял, в чём дело. Во время падения трубка натянулась, и иглу капельницы вырвало из вены, разодрав кожу в месте прокола. Из рваной ранки всё ещё обильно текла кровь.

Слуги уже торопливо оттирали с мрамора успевшую растечься алую лужу. Эшли отстранённо следил за их движениями, пока над ним не раздался усталый голос врача:

— Поставим капельницу на другую руку. И на этот раз настоятельно прошу не выдёргивать иглу. Если препарат попадёт в ткани и начнётся заражение или некроз, вы действительно рискуете лишиться руки.

Не дожидаясь реакции на это жутковатое предупреждение, врач отыскал на другой руке неповреждённую вену, ввёл иглу и подключил новую систему. Стоило холодному раствору потечь по сосудам, как Эшли болезненно скривился. Воспоминания об адской агонии, разрывавшей его тело сразу после пробуждения, были ещё слишком свежи.

— Мне… обязательно вливать в себя эту дрянь? — хрипло выдавил он.

Ответила ему секретарша:

— Разумеется. Если, конечно, не хотите, чтобы переизбыток феромонов окончательно выжег вам мозги и свёл с ума.

Эшли проглотил готовое сорваться ругательство и плотно стиснул челюсти. Женщина молча наблюдала за ним ещё несколько мгновений, после чего невозмутимо добавила:

— Если бы вы послушно сбросили феромоны естественным путём, мистеру Миллеру не пришлось бы прибегать к столь радикальным мерам.

— Хотите сказать, я всего лишь задел его хрупкое эго своим неповиновением?

— Не без того. Но главная причина в другом.

Эшли презрительно усмехнулся. Секретаршу его сарказм ничуть не задел. Всё тем же ровным и бесстрастным тоном она закончила:

— Мистеру Миллеру крайне не нравится, с каким трепетом вы относитесь к тому мальчику.

«К дворняге».

Полный презрения голос отца снова зазвучал в ушах Эшли.

Всё действительно сводилось к одному. Доминика приводило в бешенство, что его сын испытывает настолько глубокую привязанность и хранит верность какому-то Кои — мальчишке из жалкой, ничем не примечательной семьи, которому, по меркам отца, было не место рядом с Миллерами.

«Что тут удивительного? Этот сноб даже Эл считал нам не ровней».

Теперь всё окончательно сложилось. Вот зачем отец швырнул его на ту ублюдочную феромонную вечеринку. Это была проверка. Доминик хотел узнать, насколько крепко Эшли привязан к Кои и смогут ли чужие феромоны сломить эту привязанность.

Что ж, по меркам отца Эшли с оглушительным треском провалил испытание — и именно этим навлёк на себя его гнев.

— Разве не проще было немного поиграть и бросить? — прервала его мысли секретарша. — Поверьте, если бы всё ограничилось лёгкой интрижкой, мистер Миллер не придал бы этому ни малейшего значения.

Эшли не хотел срывать на ней злость, но проглотить подобную издёвку уже не смог.

— Вам так легко об этом рассуждать лишь потому, что вы за всю свою жизнь никого не любили по-настоящему,.

«Что она вообще может понимать? Да и кто в этом чёртовом мире способен понять?»

Никто не знал, насколько сильно — до одури — они с Кои любили друг друга. Никто не понимал, что в этой жизни они были друг для друга всем.

Абсолютно всем.

Ядовитый выпад Эшли не оставил на лице секретарши ни малейшего следа.

— Как знать, — бесстрастно отозвалась она. — Но, пожалуй, нет ничего глупее святой веры подростков в вечную любовь.

Это был совсем не тот ответ, которого ожидал Эшли. Он невольно скривился, однако секретарша не обратила на его реакцию никакого внимания и продолжила всё тем же тоном:

— Но главное даже не это. Вы пробудились, а он — нет. Вы действительно полагаете, что бета способен выдержать связь с альфой или омегой? Не разумнее ли вам отступить — ради его же блага?

Эшли застыл. Каждое её слово било наотмашь, попадая в самые уязвимые места.

— Взрослого человека отличает умение отпустить того, кого он искренне любит. Впрочем, в силу возраста вам этого пока не понять.

Закончивший перевязку врач встревоженно переводил взгляд с секретарши на Эшли, явно не зная, куда себя деть от неловкости. Та же словно вовсе не замечала его присутствия. Её взгляд оставался прикован к лежащему на кровати парню.

— И потом, вам самому это не кажется странным? При той концентрации феромонов, в которой находился этот мальчик, он уже давно должен был либо пробудиться, либо мутировать. Однако с ним не произошло ровным счётом никаких изменений. Верно?

— И к чему… ты всё это клонишь? — Голос Эшли сорвался на хриплый рык.

Секретарша не заставила себя ждать с ответом:

— Он провёл несколько дней рядом с пробуждающимся доминантным альфой. Вы буквально пропитали его своими феромонами с ног до головы. И если после этого он так и не пробудился, объяснение может быть лишь одно: его тело отторгает вас.

Эта фраза вонзилась прямо в сердце, безжалостно вскрыв самую глубокую и болезненную рану.

Вся показная дерзость Эшли исчезла в одно мгновение. Секретарша вслух произнесла именно то, чего он боялся больше всего.

Эшли пробудился совсем недавно и почти ничего не знал о физиологии альф и омег. Ему нечем было опровергнуть её слова, поэтому ничем не подтверждённая догадка прозвучала как окончательный приговор.

— …Это правда? — после долгой паузы хрипло спросил он.

В его голосе не осталось и следа прежней уверенности.

— Как знать, — Секретарша едва заметно пожала плечами. — В любом случае, не стоит исключать ни одного из вариантов.

«Почему Кои так и не пробудился?»

Если бы хоть кто-нибудь мог дать ему точный ответ на этот проклятый вопрос… Но ответа не знал никто. Секретарша — в том числе.

Заметив, что врач закончил все необходимые процедуры, она не стала больше его задерживать:

— Вы свободны, доктор. Можете идти.

Дождавшись, пока тот соберёт инструменты, она вновь обратилась к Эшли:

— Что ж, мистер Миллер, если вам что-нибудь понадобится, просто позвоните. Всего доброго.

Дав понять, что разговор окончен, секретарша развернулась и покинула спальню вслед за врачом.

Эшли наконец остался один. Однако облегчения не пришло. Посеянное сомнение уже разрасталось внутри, вытесняя все остальные мысли. Его охватила удушающая тревога — настолько сильная, что ничего подобного он ещё никогда в жизни не испытывал.